Текст книги "Речной Князь. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Ждём чего? – спросил Гнус.

– Ждём, пока они придут резать нас, – Бурилом оскалился, и улыбка его была нехорошей. – А когда придут, мы резать будем уже их.

До темноты оставалось недолго. Солнце садилось за ельник, и тени ползли по заводи, съедая последний свет. Мы доели варево, допили сбитень и принялись устраивать лагерь. Нарочито громко, чтобы те, кто слушал из чащи, слышали обычные вечерние звуки. Стук топора, ворчание, смех Гнуса, который травил байку про купца и медведя. Лыко и Рубец подкладывали дрова в костёр, раздувая его поярче, чтобы тени от пламени плясали вокруг. Всё как обычно. Ничего подозрительного. За всей этой суетой мы маскировали подготовку к засаде.

Работали быстро и молча. Чурбаки обернули в плащи и уложили у костра, подсунув под них мешки, чтобы издали казались спящими телами. Рыжий даже положил рядом с одним пару сапог, торчащих из-под края плаща. Со стороны, из тёмного леса, это выглядело убедительно – дюжина мужиков спит у догорающего огня.

А когда стемнело, Бурилом дал знак.

Расходились по одному, Так словно спать укладываемся кто-где. Волк расставил своих полукругом, перекрывая подходы к лагерю со стороны леса. Лыко и Рубец залегли справа, за поваленной елью. Сивый и Брага – слева, у валуна. Бес ушёл дальше всех, в самую чащу, и пропал, будто его и не было. Бурилом лёг у корней старой ели, в десяти шагах от костра. Его огромная туша, накрытая тёмным плащом, стала просто ещё одной тенью среди корней.

Я сидел в сырых кустах, чуть выше лагеря по склону. Холод полз под куяк, забирался под рубаху, и мне приходилось стискивать зубы, чтобы не стучали. Самострел лежал на коленях. Впереди, внизу, горел костёр и спали наши куклы.

Лес стоял чёрный и немой. Ни ветра, ни шороха. Только треск углей в костре и далёкий гул Прорвы, не стихающий ни на мгновение.

Я смотрел в темноту и ждал.

Где-то в чаще хрустнула ветка.

Глава 10

Не страшит нас суд боярский, не пугает плеть,

Нам на воле сладко жить да в бою гореть.

Лесные

Дозорный прибежал к вечеру.

Корч сидел на крыльце своей избы и правил нож на камне, когда из ельника вынырнул Сорока. Парень нёсся так, что хвоя летела из-под босых ног, и по его лицу Корч понял всё раньше, чем тот открыл рот.

– Корабль, – выдохнул Сорока, упираясь руками в колени. – В заводи. На двух мачтах. Мужиков три десятка. Лагерь ставят.

Корч отложил нож и камень. Из соседних изб уже выглядывали – шум бегущего Сороки услышали, и народ потянулся к крыльцу. Деревня у них была большая – два десятка дворов, растянувшихся вдоль ручья, укрытых ельником так плотно, что с реки ни одной крыши не разглядишь. Бабы, ребятня, старики, и мужиков тридцать крепких душ, считая самого Корча. Три поколения люди строили здесь жизнь. Рубили избы, корчевали лес под огороды, ставили сети на рыбу и ловушки на зверя.

– Откуда пришли? – спросил Корч.

– Со стороны Глотки. Их чуть на камни не вынесло. Кошку кинули, на канате вытянулись. Якорь обрубили и в заводь ушли.

– Через Прорву? – Корч нахмурился.

– Не через. Засосало их, а они выдрались, но корабль целый. Мужики при оружии. У них на палубе такие штуки лежали, деревянные, с железными дугами. Дичило за ними следить остался, а я к вам побежал. Они пошли к кормушке и к покровителям нашим.

Корч встал с крыльца. Вокруг уже собралась толпа – мужики с топорами подходили от кузни, от скотного двора, от сушилен, где вялили рыбу. Бабы стояли поодаль, прижимая к себе детей. Все молчали, ждали, что скажет старейшина.

Корч оглядел своих. Лица были серьёзные, настороженные. Каждый в деревне знал порядок – если к заводи приходят чужие, чужие не должны уйти. Так повелось с деда, который привёл свой род сюда, спасаясь от княжьих сборщиков. Прорва укрывала их от мира, и всякий, кто находил дорогу сюда, становился угрозой для всего, что они построили за три поколения.

Три десятка вооружённых мужиков на боевом ушкуе – это не заблудший купец и не дурной рыбак. Такой корабль несёт за собой беду. Сначала придут эти, потом за ними другие, а за другими потянутся княжьи люди. Они не побегут, бежать больше некуда.

– Собирайте мужиков, – сказал Корч. – Двадцать со мной. Остальные десять в деревне, при бабах и детях. Если до рассвета не вернёмся – уводите всех в дальний зимник и ждите там.

Жена Корча стояла в дверях избы и смотрела, как он снимает со стены топор и засовывает нож за пояс. Она провожала его так не впервые. Молча подала толстую кожаную безрукавку, в два слоя, которая держала скользящий удар ножа. Корч надел, затянул ремни и вышел, не обернувшись. Оборачиваться перед таким делом – дурная примета.

К темноте собрались. Двадцать мужиков стояли на краю деревни, и Корч оглядывал каждого. Люди были крепкие, рослые, выросшие на лесной дичи и речной рыбе. Оружие простое – топоры, ножи. Ни кольчуг, ни щитов. Зато каждый двигался по ночному лесу так тихо, что белка не проснётся.

Корч заговорил негромко, чтобы голос не уходил дальше круга.

– Режем тихо. Подходим от склона. Дозорных снимаем первыми. Потом тех, кто у костра. Тела в воду, корабль жечь. К рассвету их не должно быть.

Мужики кивали. Порядок знали все.

Шли долго. Не потому что далеко, а потому что шли правильно – от дерева к дереву, замирая, слушая. Луны не было, лес стоял чёрный, но людям Корча свет не нужен. Они знали здесь каждый камень, корень и ложбинку.

К полуночи вышли на край склона над заводью. Корч подполз к краю и посмотрел вниз.

Костёр, укрытый с двух сторон плотными кустами, горел ровно. У огня лежали тела под плащами. Из-под одного торчали сапоги, из-под другого – рука. Двое или трое сидели, привалившись к брёвнам, и по тому, как мотались их головы, было видно – дремлют. Один иногда поднимал голову, оглядывался и снова ронял подбородок на грудь. Дозорный, не выдержавший усталости.

Корабль стоял у берега.

Корч смотрел долго. Считал тела, прикидывал расстояние, выбирал путь. Всё выглядело правильно – уставшие люди спят, дозорный клюёт носом, лагерь открыт со стороны склона.

Один из мужиков подполз ближе:

Корч, мы обошли по кругу. Нет никого. Они все у костра и на корабле. Можно брать.

Корч кивнул, повернулся к своим и показал рукой. Пятеро – к костру, снять спящих. Остальные полукругом, отрезать от воды и корабля. Сам Корч оставался наверху, откуда видел весь лагерь.

Впереди пошёл Кряж – лучший из людей Корча, тихий и быстрый. За ним четверо с ножами и топорами. Ползли от ствола к стволу так тихо, что даже Корч терял их в темноте.

Остальные пятнадцать растянулись полукругом, охватывая лагерь с боков. Кольцо замыкалось.

Кряж добрался до костра. Корч внимательно следил, как он поднялся на колено в трёх шагах от дозорного, как занёс нож.

В этот момент огромная тень налетела на него со спины и повалила в траву.

– Западня! – заорал Кряж, но поздно.

Послышалась возня, сдавленная ругань, хруст – второго и третьего бойцов из пятёрки повалили так же быстро, налетев из темноты.

Четвёртый успел развернуться и махнуть топором. Лезвие со свистом рассекло воздух, но чужак ушёл в сторону, перехватил руку с топором и дёрнул на себя. Лесной потерял равновесие, и его тут же смяли, прижав к земле вдвоём.

Пятый – самый молодой, совсем парнишка – рванулся обратно, к лесу, к своим. Он бежал и кричал:

– Засада! Уходите!!!

Корч стиснул зубы. Их ждали, но отступать нельзя. Есть еще возможность переломить ход боя.

– Вперёд! – рявкнул он. – Выручай наших!

Пятнадцать лесных разом поднялись из укрытий и кинулись вниз по склону, к костру.

Они успели сделать только десять шагов.

Сидящие у костра уже стояли и в руках у них оказались самострелы, которые до этого лежали под плащами. Болты были наложены, тетивы натянуты. Три ложа смотрели прямо на бегущих лесных.

– Стоять, – негромко сказал один из них спокойным голосом. – Кто дёрнется – болт в горло.

Лесные замедлились, но не остановились. Трое против пятнадцати – расклад в их пользу. Корч открыл рот, чтобы крикнуть команду, атаковать, выручить своих и уходить. Он надеялся что часть чужаков на корабле. Пока поймут в чем дело, пока вылезут их уже след простыл. Потом придется вести долгую войну в лесу, но им не впервой. Здесь их дом..

И тут лес вокруг них ожил.

Из кустов, из-за деревьев и валунов, из каждой тени, которая ещё мгновение назад была просто тенью, поднялись люди. Два десятка, может, больше. Корч не мог сосчитать, потому что они были повсюду. К плечу каждого было прижато деревянное ложе с короткой стальной дугой, и толстая тетива была натянута до упора. В каждом ложе лежал короткий болт с гранёным наконечником, поблёскивающим в свете костра.

Кольцо врагов сомкнулось вокруг лесных. Болты смотрели в лица, в спины, в затылки. Куда ни повернись – везде железо.

Люди Корча сбились в кучу. Кто-то ещё сжимал топор, кто-то озирался, пытаясь найти дыру в кольце. Бесполезно.

Из-за ближнего ствола вышел жилистый мужик с оскалом, от которого у Корча заныло под ложечкой. Этот не целился – просто держал самострел у бедра и смотрел на лесных так, как волк смотрит на стадо, из которого ещё не выбрал, кого рвать первым.

– Топоры на землю, – сказал он. – Считаю до трёх. Кто не бросит – ляжет.

Тишина. Все посмотрели на Корча.

Корч стоял на склоне, стиснув топорище. Он видел два десятка болтов, направленных на его людей. Спокойные лица чужаков за ложами самострелов. Лица людей, которые убивали не из ненависти, а по ремеслу. Он вдруг понял – эти угрожать попусту не станут. Они выстрелят, не моргнув, и через мгновение половина его мужиков будет лежать с болтами в груди.

Он разжал пальцы. Топор упал в хвою. Один за другим попадали на землю остальные топоры и ножи.

– Вяжи, – бросил жилистый, не опуская самострела.

Чужаки работали быстро. Руки за спину, верёвка на запястья, узел. Кряжа, который пытался дёрнуться, придавили коленом к земле и затянули вдвое туже. Он прохрипел что-то злое, но затих.

Корча взяли последним. Двое подошли, завели руки назад, стянули. Верёвка впилась в запястья, и пальцы сразу начали неметь. Его толкнули вниз по склону, к костру, и он пошёл, стиснув зубы, потому что падать перед чужаками на колени не собирался.

У костра его ждал тот самый огромный мужик, что повязал Кряжа. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Корча сверху вниз. За его спиной жилистый крутил в пальцах нож и скалился.

Корч выпрямился, насколько позволяла верёвка, и посмотрел здоровяку в глаза. Если убьют – убьют стоячего.

Пленных бросили у костра. Двадцать мужиков сидели на мокрой земле со связанными руками и смотрели на чужое железо. Кряж тяжело дышал, кровь из рассечённой брови заливала ему глаз. Молодой парнишка, тот, что кинулся звать на помощь, сидел белый и часто сглатывал. Остальные держались, но Корч видел – все поняли, что попали.

Здоровяк стоял над ним.

Корч за свою жизнь повидал крупных мужиков – в лесу вырастали не мелкие, – но этот был другой породы. Он был не только большой, но ещё и тяжёлый, как валун. Широкий в плечах настолько, что загораживал собой половину костра. Борода с проседью, руки – каждая толщиной с Корчову ногу. Взгляд не злой, но это даже хуже, чем злой. Равнодушный взгляд. Так смотрит мужик на курицу, решая, рубить ей голову сейчас или подождать до завтра.

Жилистый с неприятным оскалом встал рядом. Глаза у него были бешеные, весёлые, и Корч сразу понял – вот этого нужно бояться. Здоровяк думает, прежде чем убить, а этот сначала убьёт, а потом подумает, стоило ли.

– Сколько вас в лесу? – спросил здоровяк. Голос у него был под стать – низкий и рокочущий, от которого дрожал воздух.

Корч молчал.

– Деревня где?

Молчание.

Жилистый шагнул вперёд, и нож в его руке повернулся лезвием вверх.

– Дай мне его, – сказал он здоровяку. – На ремни пущу, сам запоёт. И остальные хором подхватят, когда увидят, что от старшого осталось.

Корч посмотрел на жилистого. На бешеных собак не обижаются. Их бьют или обходят. Он перевёл взгляд обратно на здоровяка. Тот был главным, это Корч видел ясно, и говорить стоило только с ним.

Здоровяк качнул головой, и жилистый не убрал нож, но отступил. Слушается. Значит, порядок у них есть, не просто сброд.

– Послушай, – сказал здоровяк, внимательно глядя Корчу в глаза. – Мы к вам с мечом не шли. Даже не знали, что вы тут живёте. Вы сами полезли наших во сне резать. Могли бы сейчас лежать с болтами в рёбрах, все двадцать. Но мы не стреляли и говорим с вами. Цени это.

Корч оценил и от этого непонимания делалось зябко.

Могли перебить. Не перебили. Говорят. Это что-то значит.

– Чего вам надо? – спросил Корч.

– Пройти реку и уйти.

– Куда?

– На юг. За Прорву. У нас своё дело. К вашему лесу оно касательства не имеет. Пройдём и забудем, что вас видели.

Корч покачал головой.

– Не пройдёте.

– Это наша забота.

– Нет, – Корч сказал это так весомо, что здоровяк замолчал. – Это не ваша забота, и не моя. Мы чужих не пускаем, а Река и подавно. Где можно пройти, там вода кипит. Она ваш корабль прожуёт и выплюнет. А в воде хозяева живут.

Корч говорил это не для того, чтобы страху нагнать. Он рассказывал то, что знал, то, что знали его отец, и дед. Прорва была стеной, которую поставили боги. За эту стену не ходил никто. Те, кто пытался, лежали на дне, и Хозяева обгладывали их кости.

Здоровяк слушал молча. Когда Корч замолчал, здоровяк повернул голову и посмотрел куда-то в темноту за своей спиной.

– Кормчий, – позвал он. – Подойди.

Из темноты появился парень.

Корч ожидал увидеть кого-то под стать остальным – здорового, широкого, обвешанного железом, а увидел обычного пацана. Ни мышц, ни бороды. На нём был кожаный доспех с нашитыми пластинами, и доспех этот сидел на худом теле, как седло на козе.

Но глаза.

Корч встретился с ним взглядом, и по загривку продрало холодом. Глаза у парня были глубокие, как вода в омуте, где не видно дна. Так не смотрят люди. Так смотрят те, кто заглядывал туда, куда живым заглядывать не положено.

Парень подошёл к костру, встал рядом со здоровяком и посмотрел на Корча.

– Ты говоришь, вода кипит, – сказал он тихо, без нажима. – Расскажи мне про это.

– А чего рассказывать, – Корч дёрнул плечом. – Все знают. Вода бесится, дно ходит, кто сунется – назад не выходит.

– Дно ходит, – повторил парень, будто пробуя слова на вкус. – Это потому что песок ползёт. Верхнее течение тянет в одну сторону, нижнее в другую, и между ними крутит так, что песок перекатывается с места на место. Мели появляются и пропадают. То, что сейчас глубоко, через десяток вздохов станет отмелью.

Корч уставился на него. Это была правда. Именно так старики описывали Прорву, и именно поэтому рыбаки не совались дальше заводи. Но чужак говорил так, будто стоял на дне и видел, как песок ползёт.

– А заломы, – продолжал парень, – их несколько. Один посреди русла, второй ближе к противоположному берегу. И ещё один есть. Деревья поваленные, сбитые в стены. Вода бьётся о них и сходит с ума.

У Корча пересохло во рту. Про заломы знали только свои. Старики рассказывали, что на дне Прорвы лежат завалы из стволов, принесённых рекой бог знает когда, и вода, натыкаясь на них, теряет рассудок. Чужаки пришли сюда сегодня. Они не могли этого знать.

– А на дне, – парень чуть наклонил голову, и его глаза блеснули в свете костра, – в ямах лежат ваши Хозяева. Только не хозяева это, а сомы здоровенные. Разожрались тут как свиньи.

Корча пробрало до костей. Хозяева. Те, кому они каждую седмицу кидали с крутояра кабаньи потроха, чтобы не трогали лодки у деревни. Огромные сомы, которых деды считали порождением Старых Богов. Этот тощий пацан описывал их так, будто лежал с ними рядом на дне и считал усы.

– Откуда ты знаешь? – голос Корча сел до хрипа.

Парень не ответил. Просто смотрел на него, и от этого делалось только хуже, потому что хвастун врёт, а этот не врал.

Из-за спины парня выступил один из чужаков и ухмыльнулся Корчу так, что у того заныло в животе.

– Ты берега попутал, лешак, вопросы Кормчему задавать, – сказал он. – Наш Кормчий – Чернобога наймит. Ему сама вода ворожит.

Корч вытаращился на парня с глубокими глазами и, наконец, понял почему холод до сих пор гуляет по спине.

В их лес пришло что-то, с чем Старым Богам не совладать.

Глава 11

Ой вы, струги-корабли, смолёные бока,

Широка дорога наша, да беда близка.

Тишина после слов Гнуса про Чернобога висела над костром. Лесные сидели на земле, глядя на меня так, будто я вылез из-под воды с водорослями на голове. Их старший тоже взгляд не отрывал. В его глазах плескался страх, а страх мне был не нужен. На страхе далеко не уедешь – напуганный человек при первой возможности ударит в спину.

Мне нужна злость.

Я шагнул к нему вплотную, так что между нашими лицами осталось полруки. Он был выше меня на голову, шире в плечах, и даже связанный стоял прямо, не горбясь. Но я всё равно смотрел снизу вверх и говорил точно так же.

– Нерест пошёл. Рыба косяками прёт, а вы тут шишки грызёте и репой давитесь, да?

Он дёрнулся и вытаращился с удивлением.

– Чего?

– Того. Вы живёте у реки, в которой рыбы на три деревни хватит, а ловите мелочёвку в заводи, потому что на большую воду соваться ссыте. Усатые свиньи на дне не пускают. Так ведь?

Старший стиснул челюсти. Желваки заходили на скулах.

– И мало того что не пускают, – я не давал ему вставить слово, бил и бил, – вы ещё и кормите их. Потроха таскаете с крутояра. Свою жратву отдаёте тварям, которые вас же и держат впроголодь. Весна, запасы подъелись, зверь тощий, дети пустые миски, небось, облизывают, а вы жирных сомов подкармливаете, чтобы они, значит, вашу деревню в покое оставили.

Я оглядел его людей. Жилистые, крепкие, но и жирка не просматривается совсем. Торчащие скулы, впалые щёки. Не голод, но и не сытость. Привычная, вросшая в жизнь нехватка, которую они уже перестали замечать.

– И называете это волей богов. Ссыкуны.

Волк добавил из-за моего плеча, без насмешки, но таким тоном, что каждое слово ложилось, как пощёчина:

– Хозяева леса. У воды живут, а досыта детей накормить не могут. Жрецы гнилой воды, мать их.

Мужик, который пытался снять часового, рванулся так, что верёвки впились до крови. Рядом зашевелились ещё двое, молодой парнишка побагровел до ушей, и кто-то сзади выматерился так забористо, что даже Гнус уважительно хмыкнул.

Старший молчал. Стоял, стиснув зубы, и я видел, как в нём ломается что-то. Не гордость, гордость как раз просыпалась. Ломалась в нём та привычная покорность, с которой он жил всю жизнь, считая голодную весну и жирных сомов божьим порядком вещей.

И тут его прорвало.

– Да нихрена вы не понимаете, пришлые!!! – заорал он так, что Рыжий на краю костра отшатнулся. – Нихрена!!! Это не рыба!!!

– Не рыба!!! – подхватил мужик с земли, рванувшись в верёвках. Кровь из рассечённой брови залила ему пол-лица, но он этого не замечал. – Они Мирона сожрали!!! С лодкой вместе!!! Утром ушёл, а к обеду одни щепки всплыли!!!

– И Ерша два лета назад! – заорал кто-то из задних рядов. – Ерш за сетью полез, а ему лодку снизу пополам!!! Пополам, слышишь, пришлый⁈

– И деда моего!!! – молодой парнишка, тот самый, который побежал звать на помощь, аж привстал на коленях. Голос у него срывался от злости и от слёз одновременно. – Дед тридцать лет рыбачил, каждую корягу знал, а они его утянули, и мы даже тела не нашли!!!

Старший шагнул вперёд, забыв, что связан. Двое наших вцепились ему в плечи, удерживая, но он не замечал их, таращась на меня с яростью.

– Как ты их брать собрался, шаман⁈ – он оскалился мне в лицо. – Багром ковырять⁈ Удочку забросишь⁈ Да они твою посудину вместе с мачтами на дно утянут и не подавятся!!! Мы три поколения с ними живём!!! Деды пробовали – копьями, сетями, ловушками!!! Ни хрена не вышло!!! Только людей клали!!!

– Мирона жена до сих пор воет по ночам!!! – не унимался второй. – А ты нам тут про репу плетёшь, пришлый⁈

Связанные, сидящие на земле, побитые и пойманные Лесные зашумели все разом. Вот теперь они были по-настоящему злые, потому что мы ткнули в рану, которая болела у них давно и которую они прятали от самих себя, считая божьей карой то, что на самом деле было бессилием.

Вот теперь можно говорить.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман стоял, глядя на орущих лесных. Затем он взглянул на меня, кивнул, достал нож и шагнул к главарю. Лесные дёрнулись, но Атаман спокойно завёл руку за спину старшего и одним движением рассёк верёвку.

Тот замер. Вытянул руки вперёд, посмотрел на багровые полосы от пеньки и поднял глаза на Бурилома.

– Вражда кончилась, – сказал Атаман. – Садись к огню. Поговорим как мужики.

Старший стоял, растирая затёкшие кисти. Только что его давили, тыкали носом в голодную правду, а теперь режут путы и зовут к огню. Он посмотрел на свою связанную ватагу, потом на Бурилома, потом на самострелы, которые по-прежнему смотрели на его людей из темноты.

– Мужиков развяжите, – сказал он хрипло. – Корчем меня кличут.

– Развяжем. Когда сядешь и послушаешь. Потом решишь – вместе мы или порознь. Если порознь – уйдёте живые. Моё слово.

Корч посмотрел Бурилому в глаза и через пару ударов сердца сел к огню. Посмотрел на меня и процедил:

– Ну и как ты их возьмёшь, Кормчий?

Я сел напротив Корча и заговорил по-простому без всякой мистики, потому что мужику, у которого людей жрали речные твари, красивые слова не нужны. Ему нужен план.

– В воду к ним лезть не будем. Не дурные. У нас есть громовая смесь. Закинем горшки в воду, рванёт так, что у тварей кишки лопнут. Всплывут брюхом кверху, останется копьями добить.

Корч посмотрел на меня исподлобья, растирая затёкшие запястья.

– Допустим. И куда кидать будешь? В Прорву? На течении горшок унесёт к бесам. Хозяева не дурнее тебя, разбегутся по ямам.

– Верно, – кивнул я. – На течении без толку. Нужна западня. Тихое место, без течения, с глубоким входом и узким горлом. Заманить Хозяев на приваду, перекрыть выход и тогда кидать. Деваться им будет некуда.

– На приваду, – Корч хмыкнул зло. – На что приманишь?

– На кровь. Потроха, требуха, свежая дрянь, от которой вода мутнеет. Вы же сами им с крутояра кидаете, значит, на запах идут.

– Идут, – подтвердил Корч нехотя.

– Только кидать будем не в Прорву, а туда, куда нам нужно. Заводь нужна, чтобы они вошли. И с узким горлом, чтобы перекрыть. Знаешь такое место?

Корч не ответил. Он повернулся к своим мужикам, которые сидели на земле со связанными руками. По их лицам я видел – слушали каждое слово, забыв и про верёвки, и про самострелы вокруг.

– Кряж. Кривая Губа подойдёт?

Мужик с рассеченной бровью задрал голову и задумался. Его не так давно поймали и бросили мордой в хвою, но уже сейчас он прикидывал в голове глубины и ширину горловины.

– Губа глубокая, – сказал он. – Но основная глубина в центре. У входа пройти им хватит, но не более. Горло узкое, шагов двадцать, но берег топкий, стволы не завалишь, уйдут в грязь.

– Не уйдут, если вековые ели взять, – подал голос другой лесной, постарше, с седой бородой. – Там на берегах ёлки стоят по обе стороны горла. Каждая в обхват.

– А вязать кто будет? – Клещ подал голос с нашей стороны костра, и лесные дёрнули головами в его сторону. – Повалить и канатами стянуть, чтобы лежали плотно. Щели забить лапником и камнями.

Кряж посмотрел на Клеща как на дурака.

– Ты полезешь в воду вязать, когда там Хозяева кровь жрут? Или камни на них сверху кидать станешь? Они тебя хвостом с берега смоют.

Клещ насупился, но промолчал. Крыть было нечем.

– Вязать надо до того, как рубить, – сказал Корч, перехватывая разговор. – Выбрать две ели друг напротив друга, на разных берегах горла. Привязать канаты к макушкам, а концы за пни на берегу заложить.

– Валить навстречу, – понял Кряж, и глаза у него загорелись. – Подрубить с двух сторон, а как Хозяева зайдут – отпустить канаты. Ели рухнут крест-накрест, кронами сцепятся. Ветки у них густые, с руку толщиной, переплетутся намертво. Получится залом.

– А чтобы не снесло, когда навалятся, концы канатов на берегах выбрать, – кивнул Щукарь, сразу уловив суть. – Деревья повиснут на канатах и сплетутся ветками в воде. Стена. Никаких камней не надо.

Рыжий, молчавший всю дорогу, негромко спросил:

– Сколько требухи нужно, чтобы приманить?

– Много, – Корч повернулся к нему. – Кровь в воду лить, чтобы запах далеко ушёл. По течению пойдёт, они и потянутся.

– Кабана вчера завалили, – подал голос седобородый лесной. – Кишки ещё лежат, подтухли уже, но для приманки самое то. И кровь слили в бадью, не выплёскивали.

– Мало одного кабана, – Кряж мотнул головой. – Рыбы надо набить, потрошить и туда же. Птицу тоже, если есть. Чем вонючее, тем лучше. Хозяева на тухлятину идут лучше, чем на свежее.

– Рыбы наловим, – сказал Корч. – В заводи мелочи полно, за ночь пару корзин надёргаем. Дальше потрошим и всё в Губу.

Я слушал и смотрел, как два костра сливаются в один. Наши мужики уже не стояли с самострелами над связанными пленными, а сидели рядом – на корточках, на брёвнах, на земле. Лесные забыли, что связаны, подавались вперёд, вставляли слово, поправляли, ругались, когда кто-то из наших нёс чушь про здешние глубины, которых не знал.

Волк и Бес по-прежнему стояли в стороне. Самострелы опущены, но не убраны. Это было правильно. Доверие росло медленно.

Спор накалился сильнее, когда Гнус полез чертить палкой на песке.

– Вот Губа, – он нарисовал кривую загогулину. – Вот горло. Ели рубим тут и тут. Канаты на берегах. Мужики с копьями стоят вот здесь, на мысу, и когда рванёт…

– Ты Губу хоть раз видел, пришлый? – перебил Кряж, которому наконец развязали руки. Он сидел, растирая запястья, и смотрел на Гнусовы каракули с выражением мастера, которому подмастерье показал кривой табурет.

– Не видел, но я соображаю…

– Ты соображаешь, как баба соображает – языком. А я на Губе вырос. Дай палку.

Гнус обиженно засопел, но палку отдал. Кряж затёр его рисунок ногой и начал чертить заново, уверенно и точно, как человек, который мог бы нарисовать это место с закрытыми глазами.

– Вот берег. Вот горло, оно не прямое, а с изгибом, вроде как локоть согнутый. Ели стоят не напротив друг друга, а чуть наискось, вот тут и тут. Если валить ровно навстречу, кроны не сцепятся, промажут. Надо рубить с расчётом, чтобы левая легла чуть правее, а правая чуть левее. Тогда переплетутся.

– Откуда ты знаешь, куда ель упадёт? – спросил Рыжий. – Она же не спрашивает, куда ей ложиться.

– Эх, сразу видно, речники. Подруб делаешь с той стороны, куда валишь, – седобородый лесной, которого, как я уже понял, звали Сохатый, подсел ближе к рисунку. – Клин вырубаешь на треть ствола, а с другой стороны подпиливаешь. Куда клин смотрит, туда и ляжет. Мы так всю жизнь рубим, промаху не бывает.

– А если ветер? – не унимался Рыжий.

– В Губе ветра нет, – отрезал Кряж. – Берега высокие, лес кругом, там тише, чем в избе. Ель ляжет, куда скажешь.

Лыко, до этого молча слушавший, подался вперёд и ткнул пальцем в рисунок.

– А мужики с копьями где встанут? Когда рванёт, сомы начнут метаться. Раненые – они злые, хвостом саданут, мало не покажется. Надо быть на берегу, на высоте, и бить сверху. Не лезть в воду.

– Верно, – кивнул я. – В воду никто не лезет. С берега, копьями и гарпунами, добиваем тех, кто всплывёт.

– А если не всплывут? – спросил Корч. Он сидел чуть в стороне от общего гвалта, слушал. На его лице медленно проступало не вера ещё, но готовность поверить.

– Всплывут, – веско проговорил я. – Подводный удар страшный будет. Рванёт рядом, рыбинам нутро вывернет, и они всплывут, никуда не денутся.

– Сколько горшков кинете?

– Сколько нужно, – ответил я. – У нас их хватит.

Кряж, увлёкшийся рисунком, уже чертил глубины, отмечая палкой ямы и отмели внутри Губы.

– Вот тут самое глубокое место, – он ткнул в середину загогулины. – Тут они и залягут, если приманка сработает. Горшки надо кидать сюда. Если берегом обойти, с мыса, то до воды шагов тридцать, не больше.

– Тридцать шагов, – Бурилом хмыкнул. – Пращой положу с закрытыми глазами.

– А я и с открытыми не промажу, – встрял Гнус, и на него зашикали сразу с двух сторон.

– Меня послушайте, – сказал Корч, и все замолчали.

Он поднялся и оглядел костёр. Два десятка его мужиков и три десятка чужаков сидели вперемешку, и уже трудно было разобрать, где свои, где пришлые. Палки воткнуты в песок, русло начерчено, глубины отмечены. У всех на лицах одно и то же выражение, которое бывает у охотников перед большим загоном.

Корч повернулся к Бурилому и ко мне.

– Значит, так, – сказал он. – Если вы этих тварей положите и реку нам вернёте – мы вас за добрых друзей примем. Я своё слово держу, и люди мои подтвердят. Но если это ловушка или блажь, если вы нас под Хозяев подставите и сами свалите – мы с вами в ту же Прорву вместе прыгнем. Это тоже моё слово.

Бурилом кивнул.

– Честный уговор.

– И ещё, – Корч посмотрел на свою связанную ватагу, потом на наших мужиков с самострелами. – Я и половина моих останемся здесь, с вами, чтобы вы плохого о нас не подумали. А остальные прямо сейчас пойдут в деревню. Скажут мужикам, что там остались, и бабам отбой, чтоб в зимник не бежали. Они начнут собирать приваду – потроха, тухлятину, кровь, всё, что найдут. С рассветом пойдём Губу смотреть.

– Годится, – сказал Бурилом и повернулся к Волку. – Развяжи остальных.

Волк помедлил. Посмотрел на Корча тяжёлым взглядом, потом на его мужиков. Потом убрал самострел за спину, достал нож и пошёл вдоль ряда, разрезая верёвки одну за другой.

Лесные поднимались с земли, растирая запястья, и расходились – одни к нашему костру, другие к лесу. Те, что уходили, оглядывались на Корча, ища подтверждение. Старейшина коротко кивал каждому – иди, всё правильно, делай, как сказано.

Вскоре десяток лесных растворился в ельнике, бесшумно, как появились, и только качнувшиеся ветки показывали, что они вообще были. Остальные десять сели у нашего костра. Мы потеснились и котелок с отваром пошел по кругу.

Я сидел на бревне и смотрел на мужиков, которые хотели друг друга убить, а теперь сидели у одного огня, чертили палками русло на песке и спорили о том, с какой стороны подрубать ель, чтобы она легла куда надо.

Завтра мы пойдём смотреть Кривую Губу. Потом рубить ели и таскать тухлятину. А потом кинем горшки и узнаем, на что годится громовая смесь против тварей, которых лесные три поколения считали карой богов.

Но это завтра. А сейчас – костёр, горячее варево и мужики, которые впервые за эту бесконечную ночь перестали держать оружие наготове.