Текст книги "Речной Князь. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Кто на берег оглянулся – тот пропал зазря,

Над холодною водою красная заря.

Я проснулся от холода. Куяк за ночь отсырел и давил на плечи мокрой тяжестью. Я сел на бревне, у которого дремал, и огляделся.

Туман лежал над заводью плотной белой шкурой. «Навь» проступала из него тёмным горбом. На палубе возился Щукарь, проверяя обшивку и снасти в сотый раз. У потухшего костра спали мужики, закутавшись в плащи, а Лыко и Сивый сидели на карауле у кромки леса, прижимая к коленям самострелы.

Лесные тоже выставили караульных и спали. Держались они настороженно, сбившись плечом к плечу. Было видно, что доверие пока не пришло. Оно и понятно. Вчера они ползли нас резать, а сегодня сидят у нашего лагеря и пьют наше варево. Такое за одну ночь в голове не укладывается.

Корч сидел у воды, на плоском камне, и смотрел на туман. Оружие ему пока не вернули, и он это принял спокойно, без обиды. Умный мужик. Понимает, что доверие зарабатывают, а не требуют.

Я поднялся, размял затёкшую шею и подошёл к нему. Сел рядом на камень. Какое-то время мы молчали, глядя на белую пелену, в которой тонула заводь.

– Давно тут живёте? – спросил я.

– Деды пришли, – ответил Корч, не поворачивая головы. – Мой дед с другой большой реки ушёл, когда князь там мытный двор поставил и начал людей обдирать до нитки. Бежали всем родом, долго шли, пока не нашли это место. Прорва прикрыла.

– Сколько вас?

Корч помолчал, решая, говорить или нет. Потом решил, что уже неважно.

– Дворов двадцать с лишним. Мужиков тридцать, считая меня. Баб и стариков столько же. Детей два десятка.

Большая деревня. Настоящая община, а не горстка беглых оборванцев.

– Избы рубленые?

– А какие ещё? – Корч впервые глянул на меня с усмешкой. – Мы не звери, в землянках не живём. Избы рубленые, скотина имеется, кузня есть, правда, маленькая. Огороды. Бабы лён сеют, холст ткут. Живём, как люди. Только тихо, чтобы никто не прознал.

– И три поколения так.

– Три. Отец мой здесь родился, я и дети мои здесь родились. Другой жизни не знаем.

Он помолчал и добавил тише:

– И не хотим знать. Там, за Прорвой, князья друг другу глотки рвут, мытари людей обдирают, ватаги грабят. А тут тихо. Было тихо, пока вы не припёрлись.

Я не обиделся. На его месте я бы тоже злился.

– Мы не за вашим лесом пришли, – сказал я. – И не за вашей рыбой.

– А за чем?

– Нам нужно пройти Прорву и выйти на южную реку. Там бусурманские купцы ходят, богатые, и нам нужно их золото. Но это половина дела.

Корч повернулся ко мне и посмотрел внимательно.

– А вторая половина?

– Место ищем для жизни. Такое место, чтобы ни один князь не добрался. Чтобы стены не нужны были, потому что сама река за тебя стоит.

Я кивнул на туман, в котором тонула Прорва.

– Вот как у вас.

Корч долго молчал, переваривая то что я сказал. Потом невесело хмыкнул.

– Значит, вы такие же, как мы. Беглые.

– Не совсем такие, но суть та же. Ищем место, где нас не достанут. Мы с князем Изяславом в ссоре, мягко говоря. Флот ему сожгли, порт спалили. Когда он новые корабли построит, придёт нас искать на старое место, и лучше бы нам к тому времени сидеть за такой стеной, через которую он не полезет.

– Мать честная, – Корч сделал какой-то странный обережный знак. Я таких ещё не видел. – Вот это вы дали.

Он мгновение подумал, а потом кивнул.

– За Прорвой, значит, – подытожил он.

– За Прорвой. Но для этого нужно сначала через неё пройти. А чтобы пройти – убрать ваших Хозяев. Тут наши дела совпадают, старейшина. Вам Хозяева жить мешают, нам дорогу закрывают. Уберём их – и вам легче, и нам путь открыт.

Корч смотрел на меня. Я прекрасно понимал какие мыслишки у него в голове бродят. К ним пришли люди, которые сожгли княжий флот. Волки пришли, которым нужна берлога, а не чужое мясо. При этом эти волки умеют делать вещи, которые его людям не снились, – громовая смесь, самострелы, корабль о двух мачтах.

– А если останетесь? – спросил он прямо. – Если вам тут понравится и вы тут сядете? Что тогда с нами?

– Тогда соседи, – сказал я так же прямо. – У нас река, у вас лес. Вам нужна рыба и торговля, нам нужен лес и люди, которые знают эту землю. Мы не князья, старейшина. Обдирать не станем. У нас целое село за спиной. Старики, женщины, дети. Нам самим есть чем заняться, кроме как с соседями грызться.

Где-то в ельнике хрустнула ветка. Лыко на карауле вскинул самострел, но тут же опустил. Из тумана, бесшумно, как привидения, выходили лесные. Впереди шёл молодой парнишка. За ним – десяток крепких мужиков с топорами, копьями, гарпунами и мотками верёвок на плечах. Двое тащили волокуши, и от волокуш несло такой вонью, что Гнус, только продравший глаза у костра, сморщился и натянул плащ на нос.

– Макошь заступница, – простонал он. – Это что за дохлятина? Меня сейчас наизнанку вывернет.

На волокушах громоздились кабаньи кишки, позеленевшие за ночь, рыбьи потроха, вонючая бурда в деревянных бадейках и ещё какая-то дрянь, от которой мухи, невесть откуда взявшиеся ранним утром, уже вились столбом.

– Приманка, – коротко сказал Корч, поднимаясь с камня. – Хватит или ещё тащить?

Я посмотрел на волокуши. Требухи было много, вонь стояла такая, что глаза слезились, и кровь в бадейках уже загустела до бурого киселя.

– Хватит, – сказал я. – Пошли смотреть Губу.

Корч повернулся к своим и сказал коротко:

– Они убьют Хозяев. Мы делаем загон. За работу.

Лесные не спрашивали и не спорили. Сразу двинулись за Корчем в ельник. Наши потянулись следом. Две ватаги шли рядом, не смешиваясь, но уже не огрызаясь. Между нами висело то хрупкое, настороженное перемирие, которое ещё не стало союзом, но уже перестало быть враждой.

* * *

Кривая Губа оказалась именно такой, как описывал Кряж.

Это был мрачный залив, врезавшийся в берег узким языком, зажатый с двух сторон обрывистыми склонами, заросшими вековым ельником. Деревья здесь стояли плотно, сцепившись кронами. Внизу, у самой воды, царил вечный полумрак. Вода в Губе была тёмная, спокойная. От неё тянуло тиной и гнилью.

Горловина, где Губа соединялась с Прорвой, было узким, шагов двадцать от берега до берега. Кряж не соврал и про изгиб: горловина шла не прямо, а загибалась, как согнутый локоть. Из-за этого изгиба саму Губу от Прорвы не было видно. Зато прекрасно слышно. Рёв бешеной воды доносился из-за поворота, напоминая, что в полусотне шагов отсюда река сходит с ума.

По обе стороны горла стояли старые, толстые ели, каждая в обхват. Их лапы, свисали до самой воды. Я посмотрел на них и прикинул – если повалить навстречу друг другу, кроны переплетутся крепко. Через такой залом ни один сом не пролезет.

– Годится, – сказал Бурилом, оглядев горло. – Место доброе. Как в капкан их заманим.

Корч кивнул, но промолчал. Он ждал моего слова. Две ватаги стояли на берегу и смотрели, как я спускаюсь к воде с длинным шестом в руках.

Берег здесь был илистый и топкий. Ноги ушли в грязь по щиколотку, прежде чем я добрался до кромки воды. Там я присел на корточки, опустил конец шеста в чёрную воду и закрыл глаза.

Дар потёк по дереву и ушёл в глубину.

Губа раскрылась передо мной. Дно здесь было ровное, без крупных камней и завалов. Глубина у входа – две сажени, дальше, к тупику, чуть мельче, но для сомов хватит с запасом. Я не нашёл здесь нор и подводных ходов, через которые сомы могли бы сбежать. Стены залива состояли из плотной глины, корни деревьев пронизывали её, как жилы.

Я повёл Дар к горловине и дальше, за изгиб, к Прорве. Тут картинка начала рябить. Стоячая вода Губы кончалась, и за поворотом начиналась дурная вода, живущая по своим законам. В ней, на глубине, далеко, на самой границе Дара, шевелились тени. Я их чувствовал смутно, как чувствуешь грозу за горизонтом.

Я вытащил шест, открыл глаза и поднялся. Народ смотрел на меня с ожиданием.

– Дно чистое, – сказал я. – Глубина две сажени, ила по колено. Нор нет, боковых ходов нет. Один вход. Рвать будем в середине, как и сказал Кряж, – я кивнул мужику, подтверждая его слова, – там самое глубокое место.

– А они? – спросил Корч. – Хозяева?

– В Прорве. В ямах лежат. Далеко, но когда кровь по течению дойдёт – придут.

– Сколько их?

Я помолчал, вспоминая то, что показал Дар. Тени были далеко, и считать их на границе видимости было всё равно что считать рыбу в мутной воде.

– Много, – сказал я. – Даже не берусь считать. Да вы и сами видели, что много, когда кормили.

Кряж кивнул. Корч промолчал, только челюсти сжал покрепче. Его мужики переглянулись.

– Горшков хватит? – спросил Корч.

– Хватит, – ответил Бурилом за меня. – Горшков у нас с запасом. Хватит и на Хозяев, и на всё, что за ними приплывёт.

– Тогда не стоим, – сказал Корч и повернулся к Кряжу. – Бери мужиков, начинайте с елей. Подрубы делай аккуратно, чтобы стояли до последнего, но легли, когда скажут.

Кряж кивнул и полез к горловине, махнув рукой лесным. Топоры перешли из рук в руки, зазвучали голоса, и работа началась.

Лесные работали с деревьями уверенно и привычно, как наши мужики работали с кораблями. Сразу видно опыт. Кряж обошёл обе ели, потрогал кору, постучал обухом, послушал, как отдаёт дерево, и показал своим, где рубить.

– Клин с этой стороны, на треть ствола. Подруб с той. Левая ляжет правее, правая левее, кроны сцепятся над водой.

Четверо лесных взялись за топоры и начали потихоньку намечать, выбирая каждый удар, потому что дерево должно было встать на грани – держаться, пока не дадут команду, и лечь, когда дадут, точно туда, куда нужно.

Пока лесные рубили, Сохатый с тремя мужиками полез на ели с канатами. Лезли ловко, обхватывая стволы руками и ногами. Через десяток вздохов они уже были на высоте, откуда до макушек оставалось рукой подать. Канаты обвязали вокруг стволов петлями, концы сбросили вниз. На берегу их подхватили, протянули к толстым пням и заложили узлами. Когда ели упадут, канаты натянутся и не дадут стволам уйти под воду. Деревья повиснут на растяжках, кроны сплетутся ветками, и получится залом, через который сом не пролезет.

Я стоял на мысу и смотрел, как работают, а в голове крутилась другая задача – горшки. Точнее не горшки даже, а фитили. Нужно правильно рассчитать их длину, чтобы они не рванули на дне или на поверхности. Нам нужен взрыв в середине глубины.

– Глубина две сажени, – сказал я Бурилому. – Если горшок рванёт на поверхности, сила уйдёт в воздух. Будет фонтан и шум, а сомам на дне хоть бы что. Если увязнет в иле, ил погасит часть удара. Нужно, чтобы рванул в толще воды, между дном и поверхностью.

Бурилом взял горшок, взвесил в руке и посмотрел на воду.

– Значит, фитиль нужен такой, чтобы горшок успел уйти на сажень и рванул, не долетев до дна.

– Верно. Горшок тяжёлый, тонет быстро. Я прикинул – от броска до дна пять-шесть вздохов. Фитиль режем на три. Запалили, кинули, он уходит вниз, и на третьем вздохе рвёт в середине, где вода самая плотная.

Волк отмотал фитиль, приложил к руке, отмерил на глаз и посмотрел на меня.

– Три вздоха – это вот столько, – он показал отрезок длиной в две ладони.

– Проверим, – сказал я. – Кинь камень такого же веса в воду и прсчитаем, на каком вздохе ляжет на дно.

Волк подобрал булыжник, примерно равный горшку по весу, и швырнул в Губу. Камень ушёл в тёмную воду с плеском, и я закрыл глаза, отслеживая его Даром. Один вздох – сажень. Два – полторы. Три – почти две. На четвёртом коснулся ила.

– Фитиль на два вздоха, – поправил я. – Короче режь. На два, не на три.

Волк отмерил, отрезал ровно и показал мне. Вышло полторы ладони

– Годится, – кивнул я. – Все четыре так делай.

Пока Волк резал фитили, я прикидывал расстановку. Губа была не широкая, шагов пятьдесят от берега до берега. Если кидать с одной стороны, взрыв накроет только половину, а сомы, лежащие у дальней стенки, могут уцелеть и рвануть к горлу.

– Бьём с двух сторон, – сказал я Бурилому. – Ты с Волком на этом берегу, Бес с Клещом на том. По два горшка на каждый берег. Кидайте одновременно, по моей команде, чтобы рвануло разом и накрыло всю Губу от края до края. Перекрёстный удар выйдет и деваться им будет некуда.

Бурилом кивнул и посмотрел на противоположный берег, прикидывая расстояние.

– Докину. Тридцать шагов, не промажу.

– Бес?

– Все сделаю, Ярик, – кивнул тот и ухмыльнулся.

Пока мы стояли у горла Губы, прикидывая расстановку, из ельника послышался шум. Топот множества ног, треск веток и голоса.

Корч обернулся и побагровел.

Из леса валила вся его деревня. Женщины с вилами и тесаками, подростки и даже старики. Они тащили деревянные корыта, козлы для коптилен, связки лозы. Впереди шла крупная женщина в латанном переднике, с таким выражением на лице, от которого даже Бурилом приподнял бровь.

– Стой! – рявкнул Корч, шагнув навстречу. – Кто звал⁈ Я сказал мужики только, а не весь выводок! Куда попёрлись⁈

Женщина остановилась, упёрла руки в бока и посмотрела на Корча так, что старейшина невольно отступил.

– Ты за нас все решил, Корч? – голос у неё был такой, каким перекрикивают бурю. – Три поколения мы этих тварей кормим, мужиков своих хороним, детей к воде не отпускаем, а теперь, когда их бить собрались, мы должны в избах прятаться и ждать⁈ Если бы чужаки хотели нас убить, убили бы уже. Нет уж, старейшина. Мы не воевать пришли, а работать. Или ты думаешь, эти туши сами себя выпотрошат, разделают и на жерди развесят? Кто коптить будет, жир топить? Ты своими лапами?

Корч открыл рот и закрыл. Толпа женщин за спиной Марфы смотрели на старейшину тем самым взглядом, каким женщины во все века смотрят на мужиков, когда решение уже принято и спорить бесполезно.

– Боевые бабы у тебя, старейшина, – хмыкнул Бурилом. В его голосе послышалось неподдельное уважение.

– Других тут не водится, – буркнул Корч и махнул рукой. – Ладно, Марфа. На косу за мысом идите, там берег пологий. Готовьте все пока. Как побьём и на берег вытянем, сразу волочить к вам и разделывать. Но близко к воде не подходить, слышишь? Никому. Особенно мальчишкам.

Марфа кивнула, развернулась и повела свою артель к косе, раздавая на ходу указания таким командирским голосом, что Бурилом покосился на Корча и негромко сказал:

– У меня Дарья такая же. Видать, порода одна.

– Порода, – вздохнул Корч. – Попробуй с такой поспорь. Легче с Хозяином в обнимку нырнуть.

Кривоногий, рыжебородый мужичок, что стоял у воды с двумя рогатинами, заржал, глядя на бабий обоз.

– Марфа пришла! – объявил он так, будто встречал княгиню. – Всё, мужики, Хозяевам конец! Они её голос услышат и сами на берег выпрыгнут, лишь бы подальше убраться!

– Жила, я тебе сейчас рогатину знаешь куда засуну⁈ – донеслось с косы.

– Видали⁈ – Жила обернулся к Гнусу, сияя от восторга. – Вот это баба! Вот это характер! Слушай, пришлый, у вас в ватаге нету кого потише на обмен? Я бы свою поменял, сил моих больше нет.

– У нас Дарья есть, – сказал Гнус с такой мечтательной улыбкой, будто вспомнил что-то прекрасное и далёкое. – Но ты не потянешь, лесной. Она половником насмерть бьёт.

– Половником⁈ – Жила всплеснул руками. – У моей ухват! Ухват, понимаешь⁈ Это пострашнее любого половника будет!

– Хватит! – рявкнул Атаман, и берег затих– Давай по делу. Твоих с рогатинами куда ставишь?

– Кряжа с пятёркой на правый берег, ближе к мелководью, – Корч показал рукой, очерчивая позиции. – Сохатого с четвёркой на левый. Жилу с ними. Те, кто сунется к берегу, получат рогатиной под жабры, и мои мужики их обратно на глубину не отпустят.

– Мои с баграми и кольями встанут на мысу, – кивнул Бурилом. – Лыко, Рубец, Сивый, крючья готовьте. Кто всплывёт брюхом кверху, цепляете и тащите к берегу. В воду не лезть, только с края доставать.

– Лодки наготове держите, – добавил я, не пытаясь убедить мужиков, что после взрывов воевать особо ни с кем не придется. – Потом нужно будет их с середины доставать.

Из толпы на косе вдруг вынырнул пацан лет тринадцати с секачом на длинной ручке. Корч увидел и шагнул наперерез.

– Сёмка. К матери.

Пацан побелел, но с места не сдвинулся.

– Мирон мой батька, ты знаешь, – голос у него ломался, но глаза были сухие и злые. – Я брюхо порю тому, кто его сожрал.

На берегу стало тихо. Жила заткнулся, Гнус отвёл взгляд, и даже Марфа, командовавшая бабами на косе, замерла и повернула голову.

Корч посмотрел на мальчишку, потом кивнул и показал на мужиков Кряжа.

– За ними встанешь. Как тушу на берег вытянут – руби.

Сёмка кивнул и пошёл. Секач в его руках был чуть ли не с него ростом, но держал он его двумя руками крепко.

Люди расходились по местам. Лесные встали у канатов, держащих надрубленные ели. Мужики рассредоточились вдоль воды – по трое, по четверо, прикрывая каждый участок берега.

Оставалось пустить кровь.

Кряж и двое лесных подтащили к горлу волокушу с привадой.

Лить начали от Прорвы. Кровавый след должен идти от бешеной воды к тихой Губе, чтобы Хозяева, почуяв запах, шли за ним и сами заплывали в ловушку.

Сохатый и двое молодых парней спустились туда, где спокойная вода переходила в дурное течение Прорвы. Место было поганое – ноги скользили по мокрым камням, но лесные двигались привычно.

Сохатый опрокинул первый ковш крови в бурлящий поток. Тёмная жижа расплылась по воде, подхватилась течением и ушла вниз, к ямам, где лежали Хозяева. Следом полетели куски кабаньих кишок. Течение подхватило их и понесло, разматывая кровавую дорожку вниз.

– Теперь к Губе, – скомандовал Корч. – Ведите след к горлу, чтоб шли за запахом и не разбегались.

Лесные начали отступать от стрежня к горловине. По пути лили кровь, кидали потроха, размазывали требуху по камням у воды. Бурая полоса потянулась от Прорвы к горлу Губы.

– Гуще! – крикнул Кряж. – Не жалей! Пусть воду закрасит!

Сохатый опрокинул вторую бадейку. Кровь пошла по воде сплошным потоком, окрашивая поверхность. В горло Губы потянулась красная полоса.

Вот только у горла след обрывать было нельзя. Хозяева должны войти в Губу и пойти дальше, к середине, где их накроет перекрёстный удар. Если кровь кончится у входа, твари развернутся и уйдут.

– Кряж, вторую волокушу тащи, – скомандовал я. – Кидайте прямо в середину, туда, где глубина. Пусть дно закроет. Потроха, кишки, всё что есть. Чем больше жратвы на дне – тем дольше они будут стоять на месте и жрать, а не шарахаться по заводи.

Кряж кивнул и махнул своим. Подтащили вторую волокушу, и мужики начали кидать требуху прямо с берега, забрасывая куски как можно дальше, к центру Губы. Кишки шлёпались в воду и медленно тонули. Вокруг них расплывалось мутное облако, от которого вода из чёрной стала бурой.

Жила, забрасывавший потроха с правого берега, зачерпнул ковшом кровяную бурду и швырнул с такой силой, что кровь долетела почти до середины.

– Жрите, суки, – процедил он сквозь зубы. В его голосе не осталось ни тени обычного балагурства. – Жрите, пока можете.

Кровавая тропа теперь шла от глубин Прорвы через горло и дальше, в самое сердце Губы, где на дне лежал целый слой тухлятины. Приглашение на последний ужин.

– Всё, – сказал Корч. – Отходим от воды.

Мужики отступили на берега. На мысу Бурилом стоял с Волком. Напротив, за валуном, Бес с Клещом. Я заметил, как Бес проверяет «Драконий зуб», раздувая тлеющую нить.

Затем опустил шест в воду и закрыл глаза.

Дар потёк по дереву. Губа была спокойна – потроха опускались на дно, кровь расплывалась мутным облаком. Я повёл Дар дальше, через горло, за изгиб, к Прорве.

Далеко в ямах за заломами, что-то шевельнулось. Тени поднимались, все разом, будто кто-то дёрнул за невидимую нить. Почуяли кровь, сволочи.

Я открыл глаза. Все смотрели на меня.

– Почуяли и сюда идут. Готовьтесь, мужики.

По берегам прошёл шорох. Мужики перехватили рогатины. Бурилом положил ладонь на горшок.

Гладкая поверхность Губы пошла рябью. Рябь стала крупнее. У горла, там, где кровавый след входил в заводь, вода вспухла горбом. Показалась тёмная широкая спина, покрытая склизкой кожей.

Первый сом вошёл в Губу.

За ним из мутной воды поднимался второй горб. Третий. Четвёртый.

– Только по моей команде, – прошептал я, стиснув шест.

Глава 13

Рубим мокрые канаты, бьём веслом волну,

Кто со страхом не поладил – тот пойдёт ко дну.

Они входили в Губу один за другим. Туши неторопливо скользили над самым дном. Кровавая дорожка вела их от горла всё глубже, к середине, где на дне лежала тухлятина.

Пять. Семь. Десять.

Самый здоровый шёл третьим. Длиной в три роста, широкий, как днище долблёнки. От его движения вода в Губе колыхалась так, что на берегу плескало.

Пятнадцать. Двадцать.

Мужики на берегах стояли, вцепившись в рогатины и багры. Молчали.

Двадцать пять. Двадцать восемь.

Они плотно набились в Губу. На поверхности то тут, то там показывались тёмные спины и тут же уходили вниз, к угощению. Вода помутнела от поднятого ила и крови.

Я подержал Дар на границе горла. Из Прорвы шли ещё двое, но слишком медленно и как-то нерешительно. Потыкались в кровавый след у горла и развернулись обратно. Осторожнее остальных оказались.

В итоге двадцать восемь. Ждать больше нельзя.

Я поднял шест из воды.

– Роняй ели!!!

Топоры ударили по подпоркам на обоих берегах разом. Протяжный треск ломающегося дерева прокатился над Губой. Левая ель пошла первой. Она накренялась медленно, будто не хотела расставаться с небом, потом ускорилась и с грохотом рухнула поперёк горла. Ствол натянул береговой канат, канат заскрипел, но выдержал. Ель повисла, перегородив горло наполовину.

Правая упала следом, рухнув навстречу. Кроны сцепились с треском. Ветки переплелись, создавая затор. Береговые канаты натянулись, удерживая стволы. Деревья закрыли горловину от берега до берега.

Мышеловка захлопнулась.

Сомы вмиг забыли про тухлятину. Вода взбесилась, закрутилась, тела замелькали у поверхности, хвосты ударили по воде так, что брызги долетели до обрыва. Кто-то из детей наверху завизжал, Марфа рявкнула «Молчать!», и визг оборвался.

– Горшки запаливай!!! – крикнул я.

Бурилом уже держал горшок. Волк поднёс «Зуб» к фитилю, оплётка оплавилась, побежал огонёк. На том берегу Бес запалил свой, Клещ – свой.

Четыре фитиля загорелись разом.

– Бросай!!! Ложись!!!

Четыре горшка ушли с двух берегов крест-накрест, точно по краям Губы. Описали дуги и один за другим вошли в бурую воду.

Один вздох. Два.

Я вжался в землю.

Удар пришёл из-под воды толчком, от которого дрогнул берег. Глина под ногами вздрогнула, с обрыва посыпались комья. Вода в Губе встала горбом. Горб лопнул, в небо ударил фонтан грязной воды вперемешку с илом.

Грохот пришёл следом. Четыре взрыва слились в один подводный удар.

Первое белое брюхо показалось у правого берега. Сом лежал кверху пузом и не двигался. За ним всплыло второе, третье, и через десяток вздохов Губа была усеяна белыми брюшинами, покачивающимися на мутной воде.

Я опустил шест и пустил Дар. Живых почти не было. Гидроудар в закрытой Губе не оставил шансов, но несколько контуженных сомов на поверхности ещё шевелились.

– Вон тот, у правого берега, живой! – крикнул я, показывая шестом. – И левее ещё один шевелится! Добивай!

Кряж первым с рёвом спрыгнул с обрыва к воде, перехватил рогатину двумя руками и всадил наконечник под жабры ближнему сому. Тварь дёрнулась, хвост ударил по мелководью, подняв волну, которая окатила Кряжа по пояс. Он упёрся ногами в глину, навалился на древко и дожал. Сом затих.

– Следующий! – заорал Кряж, выдирая рогатину. – Вон тот, левее, шевелится!

Лесные посыпались к воде с рогатинами и острогами, наши подтянулись с баграми. Работали в паре – рогатина бьёт, багор цепляет за пасть, и вдвоём тянут тушу к мелководью. Тяжёлая, кровавая работа, от которой через десяток вздохов руки начинают трястись, а ноги скользят по илу, залитому сомовьей кровью.

Я стоял на берегу с шестом в воде и направлял.

– Бурилом, прямо перед тобой, на глубине! Этот ещё шевелится, хвостом бьёт!

Бурилом наклонился, всадил багор в тёмную воду и поддел. Туша пошла вверх, и когда показалась плоская, широкая башка Лыко ударил рогатиной сверху, прямо между глаз.

– Левый берег, у камня, ещё один! – крикнул я. – Сохатый, бей!

Сохатый уже стоял по колено в воде. Его острога нашла цель раньше, чем я договорил.Он ударил ловко. Сразу видно человека, который бьёт рыбу всю жизнь.

Жила работал рядом с Кряжем и орал на весь берег:

– Давай, давай, тащи его! Тяжёлый, зараза, как бревно! Кряж, зацепи за пасть, за пасть цепляй, не за хвост, а то утянет!

– Сам знаю! – огрызнулся Кряж, по локоть в воде и сомовьей крови. – Ты давай бей, а не командуй!

Гнус стоял на мысу, вооружённый багром, и тыкал им в каждую тушу, которая проплывала мимо, проверяя – живая или нет. Большинство были мертвы.

Одного шевелящегося сома подтянули к берегу прямо к тому месту, где стоял Сёмка. Тушу выволокли на мелководье. Тварь ещё вяло открывала пасть, шевеля усами. Мужики расступились.

Сёмка шагнул вперёд. Лицо у него было белое, губы сжаты в полоску. Он поднял секач обеими руками, занёс над головой и ударил.

Раз. Другой. Третий.

Он рубил молча, и от каждого удара по воде расходились бурые волны. Кряж стоял рядом, готовый перехватить, если сом дёрнется, но сом уже не дёргался. А Сёмка всё рубил, и рубил, и никто его не останавливал, потому что каждый на этом берегу знал, за что бьёт этот пацан.

Когда он остановился, тяжело дыша, мокрый до нитки, Корч подошёл и молча положил ему руку на плечо. Сёмка не поднял головы. Просто стоял, уронив секач. Плечи у него мелко тряслись.

– Хватит, сынок, – тихо сказал Корч. – Хватит. Ты своё сделал.

Вытащить двадцать восемь туш на берег оказалось работой не легче, чем их убить.

Я убрал шест и спустился к воде. Каждый сом весил как откормленный кабан, а некоторые и потяжелее. Они жирели тут годами, и теперь эту прожорливость пришлось тягать на себе. Скользкие туши не хотели ползти, цеплялись за каждый камень, и мужики, впрягшись по трое-четверо, волокли их баграми и верёвочными петлями, ругаясь на чем свет стоит.

Я взялся за верёвку рядом с Рыжим. Тот кивнул мне молча и навалился. Мы тянули здоровенную тушу. Она волочилась по глине, оставляя за собой кровавую борозду.

Наши работали с лесными вместе и через какое-то время их вообще стало не отличить, потому как вымазались все хуже свиней. Лыко впрягся в одну верёвку с Кряжем. Оба тянули плечом к плечу. Кряж, которого вчера Лыко валил мордой в хвою, орал ему «Навались!», а Лыко отвечал «Тяну, не ори!», и оба ржали сквозь натугу.

Бес тащил на пару с Сохатым.

– За жабры цепляй, не за хвост, – учил его Сохатый, накидывая петлю. – За хвост потянешь, шкура порвётся, и вся работа насмарку.

– Знаю, – кивал Бес. – С рыбой я дело имел, только не с такой здоровой.

– Привыкнешь.

– Да уж куда деваться.

Рубец и Клещ работали молча, деловито, цепляя баграми и направляя. Бугай подхватывал с боков, не давая тушам сползать в воду. Волк стоял по колено в воде и накидывал петли.

Гнус с Жилой оказались на одной верёвке. По-моему это было неизбежно, потому что эти двое тянулись друг к другу, как два сапога из одной пары.

– Тяни, лесной! – хрипел Гнус. – Ты ж на этих сомах вырос!

– Я от них бегал, а не тягал! – огрызался Жила. – А ты здоровый такой, а тянешь, как бабка за прялкой!

– Хватит языками молоть! – рявкнул Бурилом, проходя мимо с багром на плече. – Молотите руками!

На косе Марфа развернула мануфактуру. Женщины работали тесаками так, что только шум стоял. Шкуру сдирали, мясо рубили на куски, потроха в отдельную кучу, жир срезали в корыта. Марфа командовала коротко:

– Мельче руби! Жир отдельно! Шкуру не рви!

Подростки таскали куски к коптильням, где на козлах уже висело мясо.

Я тянул, пока не кончились туши. Когда последнюю выволокли из Губы, сел на камень, перевести дух. Ладони горели, рубаха промокла насквозь. Воняло от меня тоже знатно. Дарья бы меня на выстрел к поварне не подпустила.

Рыжий сел рядом. Молча протянул мне кусок тряпки, вытереть руки.

Вскоре Корч велел развести костры. Куски сомового мяса нанизали на вертела. Запах ударил по голодным мужикам так, что все разом повернулись к огню.

И вот тут берег ожил по-настоящему.

Мужики попадали на траву у костров, наши и лесные вперемешку. Полсотни людей сидели вокруг огня, ели горячее мясо, откладывали куски посочнее для подростков и женщин, и говорили все разом, перебивая друг друга.

– … а я ему рогатиной под жабру, а он хвостом – хрясь! – и меня в грязь, по самые уши! – орал Кряж, показывая на свои заляпанные илом штаны. – Дохлый, а хвостом так саданул, что я кувырнулся!

– Дохлый, а дерётся! – загоготал кто-то из лесных. – Это по-нашему! Мы тоже дохлые, а ещё деремся!

– Ты не дохлый, ты ленивый! – крикнула Марфа с косы, не отрываясь от разделки. – Вон, кусок мяса жуёшь, а туши кто тягать будет⁈

– Марфа, дай пожрать! Мы весь день корячились!

– Корячились они! Я тут с бабами десять туш разделала, пока вы одну из воды тянули!

Хохот раскатился по берегу. Лесные и наши ржали, объединённые чувством, что рождается, когда люди вместе сделали невозможное.

Жила сидел в кругу и вещал, размахивая куском мяса:

– … а вот я вам скажу, мужики, самый здоровый, которого мы последним тянули, это же Дед был! Мы его так звали – Дед! Он тут лежал на дне, когда мой отец ещё пешком под стол ходил! Отец говорил, Дед однажды лодку пополам перекусил, вместе с мужиком, который в ней сидел!

– Брешешь! – крикнул Гнус. – Пополам не перекусишь, у сома зубы мелкие!

– Не перекусил, так перевернул и утопил! Какая разница! Мужика-то нет!

– Теперь и Деда нет, – сказал Бес, прихлёбывая отвар из ковша. – Так что квиты.

– Квиты! – Жила ткнул пальцем в сторону Беса. – Вот это я понимаю, вот это по-мужски сказал! Пришлый, а говорит как свой!

Один из лесных парней, молодой, безбородый, сидел рядом с Рыжим и расспрашивал его про самострелы. Рыжий показывал ему замок, объясняя, как работает тетива и как ложится болт в ложе. Парень слушал, раскрыв рот.

Чуть дальше Лыко и двое лесных спорили о том, как правильно снимать сомовью шкуру.

– Вдоль хребта режь, от головы к хвосту, – настаивал один из лесных. – Тогда пласт ровный ляжет, и сушить удобнее.

– Какой вдоль! Поперёк надо! – напирал Лыко. – Поперёк полосы получаются, их на ремни пустить можно, на обувь, на что хочешь!

– Ты, пришлый, сомовью шкуру хоть раз в руках держал?

– Не держал, но я кожу мял, а кожа она и есть кожа!

– Сомовья кожа – не коровья! Она скользкая, зараза, и толстая, как доска! Попробуй её поперёк разрезать!

Я сидел у костра, ел мясо, слушал этот гомон, и мне было хорошо. Не спокойно – спокойно мне вообще в последнее время не бывало, – а именно хорошо, так, как бывает, когда вокруг тебя люди, которые только что вместе сделали то, чего поодиночке не смог бы никто.

Корч подсел ко мне. Протянул ковш с горячим отваром. Я взял, отпил. Травы были незнакомые, горьковатые, но тепло разлилось по нутру, и усталость чуть отступила.