Текст книги "Речной Князь. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

А вот за ним медленно выползала здоровенная посудина. Я видел такую посудину впервые и сразу понял, почему Бурилом назвал их «жирной дичью». Это был огромный, пузатый корабль с глубокой осадкой и высокими надстройками на носу и корме. Его грязно-жёлтый парус ловил боковой ветер, но тянул скверно, поэтому купец полз против течения на одних вёслах. Два десятка длинных жердей с каждого борта поднимались и опускались разом, словно лапы гигантского водяного жука.

Следом показался третий парус – ещё один дозорный струг – замыкал строй шагах в ста позади.

Гнус лежал рядом со мной. Глаза у него стали круглыми и он аж сипло выдохнул от увиденного. Бес приподнялся на локтях, и не мигая глядел на громадину. Рыжий окаменел. Волк щурился, а его пальцы гладили топорище.

Когда торговец показался целиком, мы смогли разглядеть людей. На носовой и кормовой надстройках в закатном свете тускло блестели кольчуги и шелома воинов. Между надстройками, вдоль бортов, сидели гребцы. Даже отсюда было видно: тянут они не по своей воле. По центру от кормы к носу расхаживал надсмотрщик с длинной плетью.

На торговце гребли прикованные к банкам смертники, толкающие эту махину вперёд.

– Мать честная, – выдохнул Гнус одними губами. – Какая туша.

– Тихо, – осадил Волк.

– Сколько сабель? – едва слышно спросил Бес.

Я быстро прикинул. На надстройках десятка два воинов. На стругах ещё по пятнадцать. Итого под полсотни вооружённых гридней против наших тридцати.

Торговец неумолимо полз к «змейке», до неё оставалось с полверсты. Скоро они сбросят парус и пойдут нащупывать стрежень вслепую. Их ход упадёт настолько, что мы влетим в них раньше, чем дозорный успеет раскрыть рот.

Волк тронул меня за плечо. Я кивнул.

Мы поползли назад, вглубь зарослей. Двигались на локтях и коленях, не поднимая голов, пока кусты надёжно не скрыли реку. Волк поднялся первым, и мы рванули к лагерю, продираясь сквозь ивняк и перемахивая через корни.

Гнус бежал впереди всех, пятки так и мелькали. Страх и азарт – по сути одно и то же чувство, просто зовут его по-разному. Сейчас эта дикая смесь гнала нас к старице быстрее любых приказов.

Вскоре показалась старая ива и заводь. Наша замаскированная «Навь» сливалась с зеленью так идеально, что я на миг её потерял, пока Бес не ткнул пальцем.

– Подъём! – рявкнул я, на ходу перелезая через борт. – Все на корабль! Идут!

Лагерь всполошился. Дремавшие мужики вскакивали, на ходу собирая манатки. Бурилом оказался на ногах первым и одним слитным движением запрыгнул на корабль.

– Что там? – рыкнул Атаман.

– Здоровенный торговец, с двумя дозорными стругами. На вёслах рабы.

Бурилом хищно оскалился.

– Крупная рыба.

– Ещё какая. Идут к «змейке», скоро сбросят парус. Если выйдем сейчас – перехватим в самом узком месте.

– Камыш за борт! – взревел Бурилом. – Ватага к бою! Сбрую надеваем! Вёсла на воду!

Мужики срывали маскировку с такой яростью, будто от этого зависела их жизнь. Ветки летели в воду, камыш драли охапками. Десяток ударов сердца – и «Навь» снова стала хищным кораблём.

Рыжий и Клещ скинули канат с ивы. Щукарь встал у мачты, готовый рвануть канат по первой команде. Волк уже раздавал самострелы и расставлял дружину вдоль бортов.

Бурилом встал на носу, поигрывая топором. Я натянул куяк и сжал рукоять потеси. Дар привычно потёк через дерево, показывая выход из старицы, стену камыша и саму реку, по которой прямо в наш капкан ползла добыча.

– Готовы? – крикнул я.

– Готовы! – ударили в ответ тридцать глоток.

«Навь» замерла на выходе из старицы, как натянутая тетива. Оставалось только отпустить.

Глава 18

Наши сохи – топоры, стрелы – семена,

Будет жатва на реке, да красна она.

Мы не сеем, мы не жнём, спину мы не гнём,

Мы купеческое злато с бою заберём!

(Боевая Ушкуйничья)

Весло тянуло руки из суставов.

Радим наваливался на валёк, толкал от себя и тянул на себя, толкал и тянул. С самого утра, без роздыху, потому что корабль шёл против течения, а течение здесь было злое и упрямое. Парус сбросили только что, но он и до этого не сильно помогал – ветер дул порывами и один парус ловил его слабо. Корабль полз вверх по реке на одних вёслах, на мышцах и костях сорока мужиков, прикованных к банкам.

Валёк был отполирован тысячами чужих рук. Руки те давно сгнили в земле или на речном дне, а валёк остался. Теперь по нему скользили ладони Радима, покрытые мозолями, твёрдыми, как рог. Болеть мозоли перестали ещё в первый месяц, но от натуги они трескались по сгибам до мяса. Едкий пот заливал трещины, вызывая раздражающее жжение.

Радим не обращал внимания. Боль давно стала частью гребка, такой же привычной, как скрип уключины и плеск воды.

Он сидел лицом к носу и разглядывал реку. Широкая, блестящая на закатном солнце, с песчаными косами по берегам. Шагах в ста впереди шёл струг. Дозорный на его носу щурился, выбирая дорогу по стрежню. За кормой маячил второй струг.

Рядом с Радимом тянул весло Сила. Огромный, почерневший от солнца, мужик, заросший чёрной бородой по самые брови. Тянул он за двоих, дыша с тяжёлым хрипом, как загнанный вол. За Силой сидел Кузнец – кряжистый мужик с клеймом на щеке. Лицо у Кузнеца не выражало ничего, только желваки ходили, а когда у Кузнеца ходили желваки, он думал о том, как будет убивать.

Через банку от Кузнеца сидел Горелый – седой, жилистый, с багровым ожогом на пол-лица. Он тянул весло ровно и по глазам было видно, что он давно не здесь, а где-то в другом месте, где нет вёсел и цепей.

А на крайней банке умирал Карасик. Тощий пацан с обгоревшими плечами, на которых кожа слезала лоскутами. Он тянул из последних сил, а его глаза закатывались. Губы его потрескались и каждый гребок давался так, будто он поднимал не весло, а бревно.

Карасик сбился. Весло чиркнуло по воде плашмя.

Надсмотрщик оказался рядом мгновенно. Плеть хлестнула по тощей спине, Карасик вскрикнул и чуть не выпустил валёк. Надсмотрщик замахнулся снова. По его лицу Радим видел – бить будет всерьёз, потому что для него сбившийся гребец не человек, а сломанная вещь, которую чинят плетью или выбрасывают за борт.

Радим и Сила рванули свои вёсла одновременно и не сговариваясь. С такой силой, что борт дрогнул и ход выровнялся. Корабль пошёл ровно, и надсмотрщик остановил руку. Заорал на своём языке, ткнул плетью в сторону Карасика, потом в сторону Радима. Слов Радим не понял, но смысл был ясен – ещё раз сорвётся, пацана за борт.

Радим посмотрел на надсмотрщика. Тот встретил его взгляд и быстро отвернулся, так отводят глаза от пса, который может укусить. Надсмотрщик знал, что крупный русич опасен, чуял нутром, и старался без нужды не подходить.

Радим отвернулся и продолжил грести. Под пяткой, в щели между досками, лежала заточка. Рядом – отмычка из украденного гвоздя. Он чувствовал их ступнёй при каждом гребке, и от этого в груди разгоралось то, что держало его живым уже полгода.

Толкнул, потянул. Толкнул, потянул.

Весло скрипело в уключине, и под этот скрип память приходила сама, непрошеная, как лихорадка.

Полгода назад Радим был свободным человеком. Старшиной крепкого приграничного села, охотником, мужиком, у которого за плечами стоял свой двор, жена, двое детей и кусок земли, политый его по́том. Не богатство, но настоящая жизнь, в которой каждый день имел смысл.

Всё кончилось в одну ночь.

Он проснулся от запаха гари. Едкого запаха, от которого дерёт горло, – горела солома на крышах. Выскочил во двор и увидел зарево, стоявшее стеной от края до края неба. Село горело. По улице, между пылающими избами, неслись всадники на низких мохнатых лошадях. От их гика, воя и свиста арканов кровь стыла в жилах.

Те, кто схватился за топоры, легли первыми. Стрелы из темноты, одна за другой, и мужики валились, не успев замахнуться. Радим видел, как сосед Ждан, здоровый мужик, кузнец, выбежал с молотом и тут же упал, пробитый тремя стрелами. Старого Мирошку зарубили саблей прямо на крыльце его избы, и его собака, привязанная к столбу, выла и рвалась с цепи, пока её не убили тоже.

Радим дрался. Положил двоих, прежде чем его сбили с ног и скрутили. Жена кричала где-то в дыму, дети плакали, а ему заломили руки и надели на шею колодку из-за которой нельзя ни повернуть головы, ни поднять рук.

Потом был переход по выжженной степи, в колонне таких же колодников, под конвоем конных, которые покрикивали и щёлкали плетьми. Кто падал, того не поднимали. Просто переступали и шли дальше, а упавший оставался лежать.

Жену и детей Радим потерял на третий день. Их отделили от мужиков и погнали в другую сторону. Он видел, как его жена обернулась и посмотрела на него через плечо. Лицо у неё было не испуганное, а мёртвое. Знала, что они больше не увидятся.

Потом был рынок. Пыльный, каменный двор в южном городе, где русичей щупали, как скотину. Заглядывали в зубы, мяли плечи, заставляли таскать камни, проверяя жилы. Степняки, которые их пригнали, сидели в стороне и пересчитывали серебро. Для них это был обычный день – пригнал, продал, поехал за новыми.

И тогда Радим понял одну вещь. Степняки – это бешеные псы. Они убивают в горячке, по-звериному, и ненавидеть их можно, нужно ненавидеть, но есть и другие. Те, кто покупает людей, щупает их, как мясо на торгу, пересчитывает серебро и прикидывает, сколько вёрст этот раб протянет на весле, прежде чем сдохнет, – вот эти настоящие упыри.

Толкнул. Потянул.

Радим обернулся к корме.

На возвышении, под навесом, сидел Касим. Хозяин корабля, товара и сорока мужиков, прикованных к банкам. Холёный, в перстнях. От него даже сюда, на нижнюю палубу, долетал сладкий запах розового масла, которым он мазал бороду. Касим пил из пиалы мелкими глотками, и по тому, как он, неторопливо оттопырив мизинец, подносил чашу к губам – было видно, что мир вокруг него существует только для того, чтобы ему было удобно.

Неделю назад один из гребцов слёг. Лежал на банке, хрипел, просил воды. Касим не подошёл. Даже не посмотрел. Просто кивнул охране, и живого, ещё дышащего человека подняли за руки и за ноги и перекинули через борт. Плеск, и всё.

Радим смотрел на этот навес, на пиалу, на перстни. То, что накопилось у него под рёбрами, не было похоже на злость. Злость горит и прогорает, а это чувство было холодное и тяжелое. Он выковал его за полгода рабства – удар за ударом, день за днём. Радим дышал, ел кашу, терпел плеть и грёб только ради одного. Он должен дожить до того дня, когда возьмёт Касима за его ухоженную шею и медленно, не торопясь, выдавит ему глаза. Не ради справедливости или мести, а потому что иначе жить незачем, и если этого не будет, то и Радима не будет, и тогда какая разница – грести или утонуть.

Толкнул. Потянул. Толкнул. Потянул.

Радим скосил глаза на палубу выше.

Охрана Касима стояла на носовой и кормовой надстройках. Это были дорогие наёмники. На каждом кольчуга или кожаный доспех с бляхами, на голове шишак, на поясе сабля в ножнах. У некоторых щиты стояли прислонённые к борту, у других луки висели на плече. Двадцать бойцов, сытых, отдохнувших, привыкших убивать за серебро. Касим на свою безопасность не скупился.

Голыми руками такую броню не взять. Радим это понимал с первого дня и потому не дёргался и не пытался героически погибнуть, как пробовали двое дураков в первый месяц. Их зарубили прямо на банках. Кровь текла по палубе до самого борта, а остальные гребцы сидели и смотрели. Радим смотрел тоже, и запоминал.

Он запоминал, как охрана меняется. Когда засыпает. Где стоят дозорные ночью и сколько их. Куда Касим убирает ключи от кандалов. Где на корме лежат сабли и луки, которые наёмники снимают перед сном.

Три месяца Радим собирал людей.

На вёслах сидели не только русичи. Были смуглые южане, проданные за долги. Была пара степняков, которых свои же сдали в полон. Худой черноглазый парень с разбитым лицом, которого Радим так и не научился звать по имени, потому что имя было такое, что язык ломался. Говорили все на разных языках, но Радим объединил их тем языком, который понимают все, – ненавистью.

Перестукивания по днищу ночами. Шёпот во время раздачи воды. Взгляды через палубу, короткие кивки. Так родился заговор.

Радим стал вожаком, потому что остальные видели – этот не сорвётся. Он будет ждать столько, сколько нужно, и ударит тогда, когда можно победить.

Вся эта покорно согнутая масса на банках была ширмой. За ней пряталось железо.

Месяц назад корабль вставал на починку, и каторжане использовали каждый миг. Под пяткой Радима, в щели между досками, лежала щаточка. У Силы под набедренной повязкой была примотана корабельная скоба. У Кузнеца – заточка из обруча от бочки. Степняки наточили дубовые щепки до бритвенной остроты. Черноглазый южанин носил под языком обломок железной иглы, который собирался использовать в качестве отмычки. Как он при этом ел и пил, Радим не понимал.

Оружие готовили в свободное время. Тёрли железо о камень, прижимая тряпкой, чтобы не скрежетало. Прятали под досками, под тряпьём, под собственными телами, и ни один надсмотрщик за три месяца не нашёл ничего, потому что искали они лениво и поверхностно, привыкнув к тому, что рабы покорны.

Рабы и были покорны. До сегодняшней ночи.

План был прост и жесток. Когда корабль пройдёт змейку и встанет на якорь, охрана расслабится. Ночную стражу несут четверо дозорных на палубе, остальные спят. Радим вскрывает свои кандалы, освобождает Силу и Кузнеца. Втроём они снимают дозорных. Заточки пойдут в открытые лица, в шеи над воротниками кольчуг, под мышки, в глаза. Потом они захватывают оружие дозорных, потом ключи, потом открывают остальные кандалы, и когда сорок мужиков встанут на ноги с железом в руках – начнётся потеха.

А потом Радим пойдёт на корму, к навесу, где спит Касим.

Радим поймал взгляд черноглазого южанина через палубу. Тот смотрел не мигая, и в его глазах стоял тот же холод, что у Радима под рёбрами. Радим чуть заметно кивнул.

Сегодня ночью.

Южанин кивнул в ответ и отвёл глаза.

Толкнул. Потянул.

Корабль вполз в змейку.

Течение здесь било в борт так, что тяжёлую посудину сносило с каждым гребком. Вода бурлила на песчаных перекатах. Днище скрежетало по дну, и каждый раз, когда скрежет раздавался, надсмотрщики бесились.

Плети пошли гулять по спинам.

Не выборочно, как обычно, когда лупили того, кто сбился, а по всем подряд, потому что учан не шёл, а полз, и надсмотрщики срывали злость на тех, кто был под рукой. Плеть хлестнула Радима по лопатке, и он стиснул зубы, не дёрнувшись. Рядом получил Сила. Его огромная спина дрогнула, но весло не сбилось. Карасика ударили дважды. Пацан всхлипнул, но грёб, потому что если перестанешь – следующий удар будет последним, а вместо плети будет борт и тёмная вода за ним.

Корабль тащился по стрежню, переваливаясь с боку на бок, как больная корова. Впереди струг уже прошёл излучину и скрылся за мысом, заросшим камышом. Их корабль отставал, потому что струг лёгкий и вёрткий, а эта пузатая дура с полным загрузом цепляла брюхом каждую мель.

Кормчий орал надсмотрщикам, надсмотрщики орали на гребцов и лупили плетьми. Охрана на надстройках нервничала – наёмники свешивались через борт, глядя в воду, высматривая мели. Всё внимание было приковано к реке и дну, потому что сесть на брюхо значило застрять, а застрять значило терять время, разгружать эту дуру и стягивать с мели.

Радим скрипел зубами и грёб. Казалось, что ещё гребок – и спина переломится, но он грёб, потому что до ночи оставалось совсем немного, и ночью всё изменится. Нужно только дотерпеть.

Он с трудом поднял голову и стёр пот о плечо. Посмотрел вперёд, туда, где передний струг вышел из-за мыса на прямой участок.

И увидел как из-за поворота впереди вылетела тень. Длинный хищный корабль о двух мачтах, и трёх парусах, тугих как надутые щёки. Корабль шёл на них по стрежню. Скорость у него была такая, что вода расходилась от носа белыми усами.

Он летел прямо в лоб каравану.

Радим перестал грести, таращась на такую невидаль.

Один корабль, против торговца, двух стругов и полусотни наёмников в кольчугах. Любой нормальный человек решил бы, что это самоубийцы.

Но невиданные три паруса были выгнуты, как крылья ястреба. Нос режет воду, не рыская. Корабль летит с такой скоростью, какой Радим не видел ни разу в жизни.

И он вдруг понял – это не безумцы. На них шли речные волки и волки эти пришли убивать.

На торговце поднялся крик. Дозорный на носу заорал первым, указывая рукой на корабль. Наёмники, которые секунду назад пялились в воду, высматривая мели, вскинули головы. Касим вскочил из-под навеса. Пиала выпала из его пальцев и покатилась по доскам. Надсмотрщики задрали головы.

Все смотрели на летящий корабль. Двадцать наёмников, пять надсмотрщиков, кормчий и хозяин. Все они повернулись к гребцам спинами.

Впервые за полгода никто не смотрел на банки.

Радим наклонился и нащупал пяткой заточку. Пальцы ноги сомкнулись на холодном. Рядом Сила перехватил валёк. Кузнец замер, и лицо его стало неподвижным. Горелый стиснул зубы. Через три банки черноглазый южанин уже смотрел в спину ближнему надсмотрщику. Взгляд у него был такой, от которого надсмотрщику стоило бы обернуться.

Но никто не оборачивался. Все смотрели на ушкуй.

На переднем струге засуетились. Лучники хватались за луки, натягивали тетивы и стреляли навстречу. Бестолку, потому что ушкуй шёл на такой скорости, что стрелы ложились в воду позади него. Попасть в эту тварь было всё равно что попасть в ласточку на лету.

С ушкуя ударил рык. Куча глоток заревели разом. От этого боевого клича, раскатившегося над водой, мурашки побежали у Радима, хотя он был на их стороне.

Ушкуй быстро поравнялся со стругом и Радим услышал звук, который запомнил навсегда. Сухо хлестнуло, как будто десяток плетей ударили разом.

И палубу струга словно метлой вымело.

Люди валились за борт, падали на вёсла, отлетали к мачте. За один удар сердца лодка, полная бойцов, превратилась в мёртвое корыто.

Ночь отменяется.

Радим выпрямился, вытянул отмычку и зажал в кулаке.

Побелевший Касим стоял на корме с открытым ртом. Наёмники на надстройках метались, хватая луки и щиты.

Отмычка скрежетнула в замке и кандалы свалились, затем он открыл замок у Силы и отмычка пошла по рукам. Радим вытащил из-под пятки заточку и оскалился.

Пошла потеха.

Глава 19

Эй, купчина-господин, не гневи богов,

Не уйти тебе, пузатый, от речных волков!

Отдавай свои шелка, серебро и медь,

А не то заставим щукам песенки мы петь.

(Боевая Ушкуйничья)

– Вёсла! Рви воду! – рявкнул Бурилом.

Мужики разом навалились на гребь. «Навь» с треском проломила стену камыша, подминая под себя стебли, и вывалилась из сонной старицы прямо на бурлящий стрежень.

– Щукарь, паруса! Живо!

– Не учи батьку! – огрызнулся дед, с бешеной скоростью выбирая фалы вместе с Рыжим и Клещом.

Три полотнища с хлопком взлетели по мачтам. Попутный ветер ударил в них с такой силой, что такелаж жалобно зазвенел, а ушкуй чуть не зачерпнул бортом воду. Я навалился на потесь, выравнивая судно, и Дар привычно потёк через дерево. Река приняла нас. Злое течение потащило вниз и разогнало «Навь» до скорости, от которой вода под днищем зашипела.

– Понеслась косая в баню! – с нервным азартом захохотал Гнус, упираясь ногами в палубу.

– Болт прижми, косая, а то себе в ногу выстрелишь, – процедил Бес.

По палубе прокатился зловещий металлический лязг. Двадцать человек разом с уханьем натянули тетивы и вложили в желоба тяжёлые, гранёные болты.

– Самострелы на левый борт! – скомандовал Волк, проходя вдоль строя. – Без команды не спускать! Кому невтерпёж – вырву руки!

Бурилом встал на самом носу, широко расставив ноги. В правой руке топор, у левого сапога – пузатый глиняный горшок. Рядом присел Лыко, раздувая тлеющий фитиль на конце «Драконьего зуба».

Впереди, шагах в двухстах, быстро рос нос переднего струга. Мы летели им прямо в лоб. Бусурмане нас уже заметили. На их палубе началась суета: дозорный на носу истошно заорал и замахал руками, рулевой на корме пытался вывернуть лопасть, чтобы уйти с нашей дороги, но против злобного стрежня струг казался неповоротливым бревном.

Мы сближались страшно и неумолимо быстро.

– Ща мы им шкуры попортим! – скалился Клещ, вжимая приклад в плечо.

– Ниже груди бей, – спокойно наставлял его Рубец.

– Да я с такого ходу ему болт прямо в глотку засуну!

Сто шагов.

На струге забегали лучники. Южане торопливо дёргали стрелы из колчанов, пытались натягивать луки, но палуба под ними ходила ходуном, а мы пёрли прямо на них, ломая им весь прицел.

– А ну, братцы! – вдруг взревел Бурилом на весь речной простор, вскидывая над головой топор. – Покажем южной мрази наши зубы!

И ватага ответила. Тридцать глоток разом выдохнули дикий, раскатистый рёв. Этот боевой вой ударил над водой так, что у меня самого мороз пробежал по хребту. Мы летели убивать, и хотели, чтобы они это знали.

Стрелы южан полетели навстречу. Одна бессильно воткнулась в наш щит, вторая ушла рикошетом в воду, третья свистнула за кормой.

Волк стоял у борта, под обстрелом, и не шевелился.

– Держи, – сквозь зубы бросил он стрелкам. – Ещё рано. Держи…

Я довернул потесь, кидая «Навь» впритирку со стругом. Лица перепуганных бусурман были уже как на ладони. Я видел вытаращенные глаза лучника, который лихорадочно пытался наложить новую стрелу на тетиву.

Носы кораблей поравнялись. Мы шли на такой встречной скорости, что времени было – один вздох. Бурилом на носу это понимал лучше всех.

– Жги! – рявкнул он.

Лыко ткнул «Зубом» в фитиль. Шипение, огонёк побежал по оплётке. Атаман подхватил горшок одной рукой, крутнулся всем телом и швырнул его через воду прямо на палубу летящего навстречу струга.

Горшок ещё летел, а наши борта уже встали в идеальную линию.

– БЕЙ!!! – заорал Бурилом, перекрывая ветер.

Двадцать болтов ушли разом. Граненые наконечники прошили десять шагов воздуха быстрее, чем лучник на носу струга успел спустить тетиву.

Палубу смело.

Лучника снесло за борт, и он ушёл в воду вместе с луком. Рядом с ним повалились ещё двое, отброшенные к мачте. Рулевой на корме дёрнулся и осел, болт торчал у него из груди.

И в ту же секунду, когда последние убитые падали на доски, брошенный горшок взорвался.

Грохот. Вспышка, дым, и нос струга разлетелся в щепу. Доски встали торчком, мачта накренилась и с треском повалилась в воду, увлекая за собой парус и такелаж. Струг осел носом и начал черпать воду.

Ватага ответила на взрыв торжествующим рёвом.

– Горииит!!! – заорал Гнус, вскакивая на банку.

– Сядь! – рявкнул Волк. – Заряжай! Второй впереди!

– Заряжаю, заряжаю!

Мужики уже перезаряжали. Упирали самострелы в палубу, тянули тетивы, вкладывали болты. Руки тряслись от возбуждения, но все дело своё знали, потому что Волк гонял их каждый день и движения дошли до того, что пальцы работали сами.

– Быстрее, быстрее!!! – подгонял Волк, проходя вдоль строя. – Второй струг не ждёт! Кто замешкается, тому стрела в зубы прилетит!

«Навь» неслась дальше по стрежню. Струг остался за кормой, и впереди вырастал борт торгового корыта.

Торговец надвинулся справа. Я положил потесь так, чтобы «Навь» прошла вдоль борта в двадцати шагах.

Борт учана оказался невысоким. С палубы «Нави» мы смотрели почти вровень, и то, что открылось, заставило мужиков на мгновение забыть про самострелы.

На палубе шла резня.

Полуголые люди, перемазанные кровью, катались по доскам, сцепившись с наёмниками. Чернобородый здоровяк молотил скобой по лицу надсмотрщика. Трое каторжан загнали наёмника к борту и кромсали его заточками. Кто-то бил цепью по шишаку, и шишак звенел, а наёмник не мог замахнуться саблей в тесноте. Один из каторжан вцепился зубами в горло араба и не отпускал.

Наёмник в кольчуге перелетел через борт и плюхнулся в воду между нами и торговцем. Его просто вышвырнули с перерезанным горлом. В воду падал уже мертвец.

– Наши! – заорал Гнус, перегибаясь через борт. – Бурилом, там наши!!! Русичи!

Он увидел то, что увидели все, – среди голых каторжан, дравшихся на палубе, были русичи. Мы их узнали по лицам, по бородам, по тому, как они остервенело дрались, стиснув зубы.

– Братцы, держись! – заорал Лыко, и голос его сорвался на хрип. – Мы идём!!! Щас тех кончим и к вам!

– Навались, мужики! – подхватил Клещ. – Навались, мы рядом!

Мужики орали все разом, каждый своё, и никто никого не слышал, но и не нужно было слышать, потому что крик этот летел через воду к тем, кто дрался голыми руками против сабель и кольчуг. Даже если слова терялись в рёве, смысл был один – вы не одни, мы здесь, держитесь.

Кто-то из каторжан поднял голову, залитую кровью, увидел летящую «Навь» и страшно оскалился, как скалится человек, который уже не верил, что доживёт до этого мгновения.

– Наше семя на добрую землю легло, Кормчий, – сказал Волк рядом со мной. В его голосе было одобрение.

– Второй струг! – рявкнул Бурилом, перекрывая крики. – Хорош глотки драть! Впереди ещё работа! Самострелы к борту!

Самострелы уже были заряжены – мужики зарядили, пока шли мимо торговца, руки работали сами. Двадцать ложей встали вдоль левого борта, болты в желобах, тетивы натянуты.

Торговец уплывал за корму, и крики с его палубы глохли за спиной.

Второй струг был уже не боец.

Я понял это по суете на палубе. Они слышали взрыв впереди, видели дым и летящие за борт тела своих товарищей. А теперь из этого дыма на них нёсся хищный двухмачтовый ушкуй на трёх парусах.

– Атаман, эти не бойцы! – крикнул я с кормы. – Побегут!

– Не добегут! – рявкнул Бурилом. – Левый борт, изготовься!

Десяток лучников на струге всё-таки попытался дать отпор. Стрелы полетели навстречу, но руки у южан дрожали. Половина ушла в воду, не долетев. Одна со стуком ударила в наш борт, другая чиркнула по палубе у ног Сивого. Тот даже не опустил глаз.

– Ближе, Кормчий! – не оборачиваясь, бросил Волк. – Ещё ближе!

Я довернул потесь, пуская «Навь» наперерез, отрезая стругу путь к спасительному берегу. Я ясно видел серые лица наёмников с остановившимися глазами. Они поняли, что смерть уже здесь.

– БЕЙ!!! – рявкнул Бурилом.

Двадцать тетив хлестнули разом. Болты прошили людей, сметая их с палубы. Один из южан вскинул руки, закричав что-то на своём языке. Болт оборвал его на полуслове.

Струг закачался на воде. Вёсла торчали в стороны, как лапы дохлого жука. Мы прошли мимо него вплотную.

– Шверц!!! – заорал я, наваливаясь на потесь всем весом. – Режем струю!

Лыко и Рубец синхронно рванули стопор. Правый шверц с плеском ухнул вниз, вонзаясь в реку, как клык. Я переложил рулевое весло до упора. «Навь» легла в вираж. Палуба накренилась, мачты натужно заскрипели, принимая нагрузку, но борт выдержал. Корабль крутнулся на пятке, гася инерцию лобового хода, и плавно выровнялся.

– Щукарь, лови боковой! – орал я, чувствуя, как ветер теперь бьёт нам в скулу. – Трави!

Паруса мы сбрасывать не стали. Ветер тянул сбоку, и теперь, когда мы развернулись носом против течения, он толкал нас к главному кораблю. А пузатый торговец уже никуда не шёл. Рабы бросили вёсла, и неуправляемую посудину медленно тащило стрежнем вниз, прямо на нас, разворачивая лагом к песчаной косе.

– Заряжай!!! – рявкнул Волк.

Мужики ухнули. Болты ложились в желоба. До корабля оставалась полсотни шагов. Мы заходили прямо ему под корму.

На палубе торговца творился кошмар. Наёмники сбились плотной кучкой на кормовой и нрсовой надстройках, отчаянно отмахиваясь саблями от толпы лезущих снизу каторжан. Рабы пёрли на сталь остервенело – с голыми руками, с обломками цепей, с какими-то железными штырями. Тот самый здоровенный мужик, заросший чёрной бородой, орудовал отнятой саблей так, будто сам Чернобог водил его рукой. Кровь лилась прямо в реку, оставляя за баржей бурый след.

Идеальная дистанция для залпа.

– РАБЫ, НА ПОЛ!!! – заорал Волк. Его голос ударил над водой, перекрывая лязг железа, хрипы умирающих и плеск волн. – НА ПОЛ, БРАТЦЫ!!! ЛОЖИСЬ!!! СЕЙЧАС УДАРИМ!!!

Каторжане услышали Волка. Не все, но те, кто был ближе к борту, поняли и попадали на доски, вжимаясь в палубу, откатываясь от наёмников. Между кучкой на кормовой надстройке и нашими самострелами открылось чистое пространство.

Наёмники не поняли, почему рабы отхлынули. На мгновение они остались стоять на надстройке и палубе – десяток в кольчугах, с саблями и щитами. Один увидел «Навь» в двадцати шагах и заорал.

– Бей, – спокойно сказал Волк.

Двадцать тетив хлестнули. На таком расстоянии бронебойный болт прошивает кольчугу, как шило мешковину. Наёмников на надстройке смело. Тот, что кричал и указывал на нас, стоял с болтом в горле и всё ещё указывал, пока ноги не подогнулись и он не сполз по деревянным перилам на палубу.

– Крючья!!! – заорал Бурилом. – На борт!!!

Абордажные крюки полетели через воду и вцепились в толстый борт торговца. Мужики рванули верёвки, борта сошлись.

Я накинул стопорное кольцо на потесь, фиксируя руль, перехватил поудобнее рукоять своего топора и перемахнул через борт следом за ватагой.

Бурилом прыгнул первым. Его сапоги ударили по залитым кровью доскам, и он пошёл вперёд, не останавливаясь и не оглядываясь, потому что знал: за ним лезут остальные. Раненый наёмник сидел у мачты, зажимая бок, и поднял руку, когда над ним вырос Атаман. Бурилом не остановился, просто опустил топор и шагнул дальше.

Волк перемахнул легко и тихо. Пошёл вдоль борта, добивая тех, кто ещё шевелился.

Я приземлился на палубу. Ноги тут же поехали по скользкому, красному дереву. Откуда-то на меня выскочил рослый бусурманин. Щит впереди, кривая сабля занесена для удара. Он рубанул с оттягом, но я успел шагнуть в сторону, уходя с линии атаки. В этот момент слева скользнул Бес. Он зацепил своим топором край вражеского щита, дёрнул на себя, раскрывая наёмника, и всадил нож ему в ногу. Я с коротким выдохом всадил топор ему прямо в рожу, когда тот замешкался. Мы с Бесом переглянулись, переступили через оседающее тело и пошли к корме.

Справа Лыко и Рубец нарвались на двоих. Лыко принял саблю на топорище, крякнул и двинул наёмника кулаком в лицо. Шишак слетел с головы и загрохотал по палубе. Рубец срубил второго коротким ударом по колену и добил, когда тот упал.

Гнус перелез через планширь, торопливо подхватил чей-то чужой щит, и в этот момент на него бросился наёмник. Гнус закрылся, сабля ударила в дерево с такой силой, что парню отсушило руку до самого плеча, но Рыжий, шедший следом, хладнокровно достал наёмника топором в бок.

Каторжане поднялись с палубы и снова бросились на своих мучителей. Теперь их было не остановить. К их голым рукам и заточкам добавились тридцать ушкуйников с топорами и самострелами. Наёмников зажало между двух стен, которые стремительно сходились, не оставляя места ни для манёвра, ни для бегства.