Текст книги "Речной Князь. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 24

С «Нави» высадились в тишине.

Нос мягко ткнулся в берег, и мужики полезли через борт по одному, ступая в грязь и прелую листву. Двигались осторожно, только ноги чавкали по мокрой земле. Волк спрыгнул первым и сразу ушёл в кусты, присел, прислушиваясь. Через десяток вздохов махнул рукой – чисто.

– Рыжий, остаёшься, – сказал Бурилом негромко. – Ты и Горелый. Самострелы на борт. Если что – свистнешь, мы услышим.

Рыжий кивнул и сел у борта, положив самострел на колени. Горелый, седой каторжанин с ожогом на пол-лица, устроился на носу.

Бурилом выбрался на берег последним, огляделся, потянул носом воздух.

– Дымом несёт, – сказал он тихо. – И сильно. Точно лагерь.

Полезли на холм.

Берег поднимался круто, да ещё и подъём шёл через старый сосняк. Корни торчали из земли. Бурый ковёр из иголок скользил под ногами. Пахло смолой, прелью и дымом, который с каждым шагом становился гуще.

Волк шёл первым. Он двигался бесшумно, будто у него вместо сапог были кошачьи лапы. Останавливался, поднимал кулак, мы замирали. Слушал и шёл дальше.

За Волком я, за мной Бурилом, за ним Бес и Гнус. Радим шёл следом, и его люди за ним. Сила, при своих размерах, ступал мягко. Я бы в жизни не поверил, что мужик такого размера может ходить так тихо, если бы не видел своими глазами. Кузнец замыкал.

Гнус чуть не наступил на сухой сук. Нога уже пошла вниз, но Бес каким-то звериным чутьём перехватил его и придержал в воздухе. Гнус замер на одной ноге, как цапля, покачнулся и медленно поставил ступню рядом с суком. Бес посмотрел на Гнуса. В его взгляде было столько всего, что Гнус аж отпрянул, и дальше шёл так, будто под каждым листом лежала гадюка.

– Ты как через лес ходишь? – одними губами спросил его Бес через десяток шагов.

– Как умею, – так же беззвучно ответил Гнус.

– Не умеешь. Ставь ногу с носка, потом перекатывай на пятку и смотри, куда ставишь, а не по сторонам.

Гнус кивнул и попробовал. Получилось тише, хотя до Волка ему было как до луны.

Поднимались долго. Склон был крутой и скользкий. Приходилось цепляться за деревья и подтягиваться.

Икры сводило от постоянного напряжения – стопы приходилось ставить под углом, вжимаясь в склон так, чтобы не съехать вниз. Пот заливал глаза, разъедая их солью, но вытереть лицо было нельзя – руки заняты.

Внезапно Волк, шедший впереди, плашмя рухнул в мох, раскинув руки. Мы попадали следом, вжимаясь в колючую подстилку. Я замер, распластавшись за выпирающим из земли узловатым сосновым корнем.

Сверху, с самого гребня, донёсся хруст. Потом стук. Кто-то шёл в нашу сторону.

Я скосил глаза. Гнус лежал в шаге от меня, вцепившись пальцами в землю, и таращился в верх выпученными глазами. Радим и Сила застыли чуть ниже, слившись с тенями.

Шаги приближались. Степняк-дозорный обходил край лощины. Судя по звуку, он шёл прямо над нами. Хруст веток прекратился. Бусурманен остановился.

Я перестал дышать. Моя правая нога висела в воздухе, я опирался о землю только носком, из-за этого икру начало медленно, безжалостно сводить судорогой. Сверху на меня посыпалась сухая хвоя и труха – степняк стоял у самого края обрыва, прямо над моей головой. Если он сейчас посмотрит вниз – всё. Нас толпа на голом склоне. Ему даже кричать не надо, просто свистнуть.

Тишина стояла такая, что я слышал, как стучит кровь в ушах. Дозорный над нами громко высморкался, смачно сплюнул вниз чуть не попав на Волка и забормотал что-то себе под нос. Потом раздался звук льющейся воды – он просто остановился отлить.

Эти несколько мгновений тянулись и тянулись. Боль в сведённой ноге стала невыносимой, в глазах потемнело от нехватки воздуха. Волк лежал как мёртвый, даже не моргал, кажется. Наконец, сверху хмыкнули, зашуршала кожа. Шаги начали удаляться и вскоре затихли.

Волк не шевелился ещё сотню ударов сердца. Только потом медленно выдохнул и приподнял голову. Пронесло.

Дым густел. Уже не просто тянуло, а пахло в полную силу, горьким духом, от которого першило в горле. Сквозь этот дух пробивалось ржание лошадей, собачий лай и чьи-то голоса.

Волк остановился и поднял кулак. Мы легли.

Последние сажени до гребня ползли на животах, раздвигая колючий можжевельник, который лез в лицо и цеплялся за одежду. Хвоя набивалась под рубаху. Гнус корчил рожи, но молчал.

Наконец, я подполз к краю и выглянул.

Под нами лежала лощина, и то, что я увидел, заставило забыть про колючки, про дым и головную боль, которая мучила с утра.

Под нами расстилался здоровенный лагерь. Целый кочевой город, раскинувшийся на сотни шагов. Десятки костров, дым от которых поднимался столбами и расплывался над лощиной сизой пеленой. От неё слезились глаза даже на нашей высоте. Шатры стояли рядами, а не как попало. Между ними были выделены ровные проходы.

Табун лошадей стоял на дальнем краю лагеря. Лошадей было столько, что они сливались в одну тёмную шевелящуюся массу.

Я разглядывал лагерь, и с каждой секундой мне становилось всё тоскливее. Все указывало на то, что мы повстречали не шайку, а маленькое, организованное войско. Телеги с добычей стояли полукругом, образуя стену с внешней стороны лагеря. Степняки таким своеобразным гуляй-городом прикрыли шатры со стороны степи. Если кто-то сунется оттуда на конях, то наткнётся на баррикаду.

Между кострами стояли копья, сложенные так, чтобы вскочивший со сна воин мог одним движением схватить оружие. Сами степняки, те, что ходили между костров, носили плотные стёганки, поверх которых тускло поблёскивали железные бляхи. Почти у каждого на поясе висел кривой клинок.

Возле командирских шатров в центре, украшенных конскими хвостами, стояли часовые. Дисциплина здесь держалась железная.

– Смотри, Кормчий, – едва слышно выдохнул Бурилом, указывая глазами вправо. – Смена караула.

От костров отделился десяток конных и поехали к краю лощины. Навстречу им из степи вынырнули другие всадники. Они коротко перебросились словами, и уставший дозор поехал к коновязи, а свежий поскакал в степь.

Меняют дозоры, охраняют телеги, держат табун под присмотром пары десятков пастухов. Влезть в такой лагерь незамеченными не получится.

Вдали от лагеря змеилась широкая дорога, выбитая копытами и колёсами до голого камня.

– Две сотни сабель, я думаю, – прошептал Волк, прищурившись. – Может, больше. Вон шатры с бунчуками, это сотники. Вон дозорные на конях, по краям. А вон те, у коновязи, это десятники. Серьёзное войско, Атаман.

Бурилом только кивнул, хмуро разглядывая лагерь.

Между шатрами ходили степняки. Обычная лагерная жизнь, если не смотреть дальше, за шатры, туда, где стояли колья.

Загон рабов располагался чуть в стороне от шатров, ближе к нашему берегу. Колья вбиты в землю, между ними натянуты верёвки, и внутри этого загона – люди.

Много людей.

Я смотрел сверху, и с высоты они казались серой шевелящейся массой, но когда глаз привык, я смог различать отдельно стоящих людей. Там были женщины в рваных рубахах, сидящие на земле и прижимающие к себе детей. Мужики в деревянных колодках, которые не давали ни повернуть головы, ни поднять рук. Старики, лежащие прямо в грязи. Дети, дались к матерям. Сотни людей, согнали в загон, как скотину.

К краю загона подошёл толстый надсмотрщик. Остановился, посмотрел на пленных без интереса, а потом хлестнул по людям плетью. Развлекался, паскуда.

К ограде подкатила деревянная бочка на телеге. Водовоз привез питьё. Степняк лениво зачерпнул воду деревянным ведром. Люди внутри загона метнулись к нему, как обезумевшие. Мужики в колодках падали на колени, толкая друг друга и вытягивая шеи.

Женщины протягивали сквозь верёвки сложенные лодочкой ладони. Водовоз заржал. Он не стал никому наливать. Просто размахнулся и выплеснул воду в пыль, прямо перед верёвками. Грязная лужа мгновенно начала впитываться в растоптанную землю. Мужики, которых эти твари лишили не только свободы, но и человеческого облика, тянулись губами к этой грязи, пытаясь высосать из неё хоть каплю влаги. Степняк зачерпнул ещё одно ведро и плеснул его на круп своей лошади, смывая пыль, пока люди рядом умирали от жажды.

У меня внутри заклокотало. Я своими глазами видел то, через что прошёл Радим.

Он лежал рядом со мной. Его пальцы впивались в землю, сминая сосновые иголки в труху. Радим смотрел на загон не отрываясь, будто там, за верёвками, стояли его жена и дети, хотя он не знал, живы ли они.

Снизу донёсся гортанный крик. Один степняк крикнул другому через костёр, и Радим прошептал, не поворачивая головы:

– Говорит, хромых завтра прирезать. В степи сдохнут все равно. Только еду на них переводить.

Ещё говор. Радим выругался сквозь зубы, но перевел.

– Девок помоложе отмыть и к сотнику в шатёр.

Гнус с серым лицом лежал слева и цедил сквозь зубы такие обороты, что вслух не скажешь.

– Двести сабель, – прошептал Бурилом. – Судя по табуну. Там лошадей триста. У нас полсотни, из которых половина вчерашние рабы. На открытом месте они нас конями затопчут.

Бурилом не пугал. Он просто выложил голый расклад, страшный в своей простоте. Двести сабель против полусотни. В чистом поле. Шансов почти нет.

Радим медленно повернул голову. Скулы у него ходили ходуном, пальцы так впились в сосновый корень, что содрали кору. В его глазах не было страха – только дурная тоска зверя, которого загнали в угол. Я понял: ещё пара ударов сердца, и бывший раб просто встанет во весь рост и шагнёт вниз по склону, с голыми руками на копья. Потому что там, в грязи, сидели такие же, как он.

– Атаман, – хрипнул Радим. – Там наши.

– Сядь, – бросил я, не оборачиваясь.

Они все уставились на меня ожидающими взглядами с надеждой. Бурилом хмурился, Волк вертел в пальцах нож. Они привыкли, что Кормчий вытаскивает их из задницы, и сейчас ждали чуда.

А чуда не было. Была только грязь, костры и двести вооруженных бусурман.

Я смотрел вниз, и в голове со скрипом крутились жернова мыслей. Что мы имеем? Лагерь раскинулся широко. Шатры сотников в центре, охрана по краям. Четыре конных дозора нарезают круги по степи. Загон с полоном жмётся ближе к реке, шагов двести от уреза воды.

А вот табун… Табун они согнали на дальний край лощины. Между ним и палатками – открытое место. Мы лежим с наветренной стороны – дым от костров тянет прямо на бусурман.

В лоб нам крышка. Значит, надо ломать им хребет иначе.

– Отходим, – я перехватил потемневший взгляд Радима. – Сейчас мы здесь только сдохнем, а нам надо их убить. Идём на корабль. Думать будем.

Отходили так же, ползком, пока не скрылись за изгибом холма. А потом начался ад. Спускаться оказалось вдвое тяжелее, чем лезть наверх. Забитые ноги дрожали, колени подгибались.

Где-то на середине склона Сила вдруг резко, с присвистом втянул воздух сквозь зубы и рухнул на бок, схватившись обеими руками за бедро. Мы замерли. Здоровяк катался по прелой хвое, его лицо исказила жуткая гримаса. Ногу судорогой свело.

Обычный человек в такой ситуации заорал бы благим матом, но Сила знал, где находится. Он уткнулся лицом в хвою и тихо мычал, разминая пальцами ногу. Радим в мгновение ока оказался рядом. Он навалился всем весом на ногу здоровяка, распрямил её, и начал разминать сведённую мышцу пальцами.

Я смотрел вверх, ожидая, что сейчас над нами снова появится дозорный, но пронесло.

Наконец, Сила обмяк, вытер пот со лба и кивнул. Живой.

Спуск вымотал нас так, что под конец ноги уже не держали, колени дрожали мелкой противной дрожью. Лес наконец расступился, в лицо пахнуло затхлой сыростью старицы, и дышать сразу стало легче – горький, удушливый дух степных костров остался там, за гребнем.

«Навь» стояла там же, где мы её оставили, слившись с чёрной тенью берега. Рыжий сидел на банке, вскинув самострел на звук наших шагов, но тут же опустил его, разглядев в сумерках широкую фигуру Бурилома.

В лодью переваливались молча, неуклюже ступая на деревянный настил. Радим сел на банку, уронил руки на колени и уставился в одну точку немигающим взглядом. Его трясло. Сила ввалился следом, припадая на отпустившую ногу, и с мычанием вытянулся вдоль борта, закрыв глаза.

Рыжий мазнул внимательным взглядом по нашим серым, перемазанным землёй лицам. Открыл было рот, чтобы спросить, что мы такое там увидели, но наткнулся на пустые глаза Гнуса и промолчал. Просто отложил самострел, взялся за весло и кивнул Горелому – отталкивай мол.

Обратно шли как на похоронах. Я стоял на корме, чувствуя, как бьёт в висках дурная кровь. Перед глазами всё ещё стоял тот сытый, смеющийся водовоз, выплёскивающий воду в пыль перед измождёнными девками и стариками.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман сидел на самом носу, ссутулив свои медвежьи плечи, и мрачно смотрел в тень надвигающихся камышей. За всю дорогу он не проронил ни звука.

Когда нос «Нави» мягко ткнулся в борт замаскированного торговца, на палубе нас встретил Клещ. Он сунулся было с вопросом, но Бурилом отстранил его рукой, затем молча перекинул ногу через борт, грузно спрыгнул на палубу торговца и только тогда обернулся ко мне.

– Собираем совет, – надтреснутым голосом бросил Атаман. – Есть идеи, Кормчий? Подумай, ты у нас голова. Надо что-то делать. Завтра они снимутся, и мы эту орду уже не достанем.

Глава 25

Стук глухой в ночном яру – то смерть колотит щит,

Завтра степь на берегу костьми заговорит.

Нам не надо честной сечи, бьем наверняка,

Завтра досыта напьется кровушкой река.

Собрались мы на палубе торговца, потому что другого места, где полсотни хмурых, измотанных мужиков могли бы сесть и видеть друг друга, просто не было. Огромная баржа мерно покачивалась на тихой воде старицы. От этого покачивания поскрипывали толстые канаты, словно корабль тоже предчувствовал недоброе.

Напряжение на палубе висело такое, что, казалось, его можно было резать ножом. Ушкуйники угрюмо занимали банки по правому борту. Они хмурились, проверяя оружие, перекидывались короткими фразами, в которых не было привычной лихой удали. Вчерашние же рабы, сбились плотной кучей по левому борту.

Между этими двумя рядами, словно граница, отделяющая волю от отчаяния, стоял Бурилом. Клещ привел сверху тех, кто оставался на ночной охране. Старый Щукарь уселся на перевернутое ведро у самого основания мачты, скрестил на груди узловатые руки и мрачно жевал ус. По его насупленным бровям было видно, что дед уже понял, о чем пойдет речь, и грядущий разговор ему был ох как не по душе.

Раненые тоже не остались в стороне. Бледный как полотно Карасик со стоном приподнялся на локте, опираясь на свернутый плащ. Каторжанин с багровым ожогом на половину лица с трудом уселся, привалившись спиной к доскам борта.

Бурилом заговорил не сразу. Он долго обводил взглядом пятьдесят измазанных сажей и потом лиц. Ждал, пока стихнет последний шорох и все взгляды не скрестятся на нем. Только когда тишина стала полной, Атаман заговорил тихим голосом, как старшой в роду, принесший в дом весть о надвигающейся беде.

– Слушайте меня, мужики, и слушайте крепко, – Бурилом перехватил свой кожаный пояс, заведя под него большие пальцы рук. – За гребнем холма, в широкой лощине, стоит крупный отряд. Мы с мужиками лежали на гряде и видели все своими глазами. Шатров у них десятки. Дозоры конные, командиры под бунчуками сидят, копья у костров в пирамиды сложены, коней – без счета. Волк прикинул – две сотни сабель там будет, а то и поболее. Это волкодавы, братцы. И они свое кровавое ремесло знают хорошо.

Он замолчал. Полсотни мужиков смотрели на него не мигая. На каждом изрезанном морщинами лице я читал одну и ту же простую мысль: гибель пришла.

– И полон у них большой, – Бурилом ударил кулаком по раскрытой ладони. – Наши там все. Бабы, малые дети, мужики в колодках деревянных. Сотни людей согнаны в загон, словно скот убойный. Паскуды эти степные по приграничью хорошо прошлись. Я думаю поутру завтрашнему они снимутся с лагеря и погонят этот полон дальше в степь, на невольничьи рынки юга. Если они уйдут от реки в открытое поле – мы их уже не достанем. Решать надо, что делать станем.

– Сколько нас и сколько их, Атаман? – хрипло спросил Сивый, хотя тут и спрашивать нечего. Соотношение сил тут ясно каждому, кто умел считать до десяти.

– Нас полсотни, из которых половина саблю в руках сроду не держала, – безжалостно припечатал Бурилом. – Их больше двух сотен ратников на добрых конях. Если мы выйдем против них в открытое поле – конные затопчут нас в кровавое месиво быстрее, чем мы добежим до веревок того загона.

Снова повисла тишина. Мужики тревожно переглядывались и я их понять мог. Рисковать головой ради добычи – это наше ремесло, но выходить против степняков на конях когда расчет один к трем – верная смерть, глупая и бесполезная.

И тут поднялся Радим.

За ним тут же, без единого слова или знака, поднялся смуглый араб, а следом – огромный, плечистый грек. А потом, один за другим, с банок начали вставать остальные вчерашние невольники. Исхудавшие, покрытые язвами от кандалов они встали плотной стеной.

– Атаман, – заговорил Радим. В его голосе звенело страшное напряжение. – Там наши люди стоят. Я знаю, что с ними сделают завтра бусурмане. Стариков, кто дальше идти не сможет, оставят подыхать у обочины, девок будут ломать по шатрам. Мы отсюда не уйдем.

Сарацин заговорил следом. Он коверкал русские слова, рыча их и выплевывая вместе со слюной, но ярость в его черных глазах говорила понятнее любой речи:

– Я сидел в цепь! Как побитый пес сидел! Не хочу больше в камыш прятаться, как мышь трусливая! Лучше издохнуть на песке с саблей в руке, чем опять спину под плеть подставлять!

Грек не сказал ни слова. Он просто вытащил из ножен трофейный тесак и с размаху ударил им плашмя себя в грудь.

Каторжане зашумели. Злой, отчаянный порыв людей ширился, охватывая толпу, потому что у них за душой не осталось ничего, кроме жажды мести.

– Мы пойдем! – яростно рявкнул кто-то из задних рядов.

– Один конец подыхать! С вами или без вас, а мы на берег сойдем!

– Там дети наши! Дети малые!

Наши мужики на правом борту мгновенно подобрались, почуяв кровь. Лыко опустил ладонь на обмотанную кожей рукоять топора. Рубец сдвинул брови, прикидывая расстояние до бунтовщиков. Бес промолчал, но я заметил как он перехватил нож. Они не собирались рубить недавних товарищей по веслу, но волчий инстинкт брал свое: когда перед тобой воодушевленная толпа орет, что пойдет умирать, жди большой беды.

– Да кто ж спорит, что степных собак резать надо! – зло огрызнулся Клещ, не вставая с банки. – Только вас там двести конных в степь втопчут раньше, чем вы до колышков добежите!

– Нашли время геройствовать! – сплюнул Рубец, не сводя взгляда с грека. – Подохнуть в поле – дело нехитрое. Только толку с вашей смерти? Вы полон не спасете, а просто ляжете рядом с ним порубленным мясом! Головой думайте, а не горячкой!

– Зато не трусами в камышах сидеть! – взревел Радим, делая шаг вперед. – Вы же их ненавидите так же как мы, так что сидеть⁈

– А ну рты закрыли! – рыкнул Бурилом, но его громовой голос потонул во всеобщем гвалте.

Еще одно мгновение, один неверный вздох – и на тесной палубе вспыхнет бессмысленная поножовщина. Свои начнут резать своих от горького бессилия. Пора вмешиваться. Я сжал топорище и…

– А НУ СЕЛИ НА МЕСТА, СОБАЧЬЕ СЕМЯ.

Тихий, но страшный голос Щукаря разорвал нарастающий гвалт с такой чудовищной силой, что, казалось, сейчас с хрустом лопнет мачта. Старик взлетел на свое ведро, возвышаясь над сцепившейся толпой как разъяренный леший. Лицо у него пошло багровыми пятнами от ярости, седая борода тряслась, а в выцветших глазах полыхал такой огонь, что многие невольно отвели взгляд.

Все замерли.

– Расшумелись, смертнички ощипанные! – Щукарь ткнул скрюченным пальцем прямо в лицо Радиму. – С дрекольем они на двести рыл пойдут! Герои выискались! Да вас там положат как свиней на княжьем дворе! И полон вы не спасете, и сами сдохнете зазря, а баб этих степняки на ваших же распоротых кишках и растянут! Головой думайте, коли она на плечах есть, а не горячей кровью!

Радим побледнел как мел, стиснул кулаки и шагнул к Щукарю, но старик даже не шелохнулся, только презрительно скривил губы.

– Шагни, ну, шагни еще! – прошипел Щукарь, нависая над ним. – Убей меня, деда старого, потешь свою злобу! Легче станет? А теперь слушай сюда, дурья твоя башка! Если вы поляжете там в степи, этих из загона вообще никто в этом мире не вытащит! Больше на неделю пути ни одного воина нет, одни топи да степные разъезды! Мы – их единственная надежда! И если мы этот шанс променяем на то, чтобы вам красиво и гордо умереть в поле, они сгниют в неволе, проклиная вашу дурость! Дубины стоеросовые! Вчера только из колодок их достали, а они уже возомнили себя богатырями! Ишь ты, сучьи потрохи! Сели по банкам, я сказал! Сели и слушаем Атамана!

Радим стоял еще несколько долгих мгновений, его грудь ходила ходуном. Потом его широкие плечи бессильно опустились. Он стиснул зубы так, что явственно скрипнуло, и нехотя опустился на банку. За ним, пряча глаза, сели остальные вояки. Старый дед ударил их самой страшной, безжалостной правдой, против которой не было приема.

Щукарь смачно сплюнул за борт, посмотрел на Бурилома и коротко кивнул.

– Никто никого здесь не бросает, – сказал Бурилом. – Мы пойдем в этот лагерь, но пойдем мы туда не дохнуть ради красного словца. Мы должны их всех убить, а для этого нам нужна хитрость. Волк, вижу мыслишки у тебя есть, говори.

Волк поднялся со своего места.

– Лагерь их стоит в низине. Мы лежали на высокой гряде. Лес там на склоне старый, буреломом поросший – лошадь нипочем не пройдет. Если с приходом ночи посадить на гребне десяток наших стрелков с самострелами, они будут бить бусурман сверху. Степнякам до нас снизу не добраться.

– Всех оттуда не постреляешь, Волк. Ты сам это знаешь, – хрипло подал голос Клещ.

– Так и есть, но мы это используем, – Волк лениво покрутил узкий засапожный нож. – Табун же стоит с краю, в легком загоне. Мы возьмем огненные горшки Кормчего. Проползем на брюхе к загону и кинем огонь прямо в самую гущу табуна.

По палубе прокатился вздох понимания.

– Триста обезумевших от жгучего огня и страшного грохота лошадей в панике снесут все ограды и хлынут прямо через спящий лагерь, – холодно закончил Волк. – Это будет кровавая баня. Кони растопчут шатры в пыль, переломают кости дозорным. Половина степняков подохнет, даже не успев продрать глаза и понять, откуда пришла смерть.

– А вторая половина? – подался вперед Радим. Глаза у него загорелись недобрым, мстительным огнем.

– А с гряды им в спины будут бить наши болты. У них останется только один единственный путь, где нет ни огненной гибели, ни летящих сверху стрел. Вода. Они побегут к реке.

– Прямо на нас, – веско вставил Бурилом и посмотрел на меня.

Я же смотрел на Волка и со злостью улыбался, потому что только что придумал как мы будем разбираться с этой толпой.

– Прямо на нас, – кивнул Волк и повернулся ко мне. Хитрован уже подметил, что я кое-что придумал. – И вот тут, Кормчий, твой черед. По глазам твоим вижу, что ты уже какую-то страшную гадость задумал.

– Точно-точно, – закивали Гнус с Бесом. – Ярик когда так лыбится – жди беды.

Я поднялся с банки и вышел на середину прохода, прямо между затихшими рядами мужиков. У меня внутри всё скрутилось в тугой, злой узел, потому что я собирался предложить им вместо красивой битвы работу палачей.

– В поле они нас растопчут, – сказал я, обводя их взглядом. – Нам нужна стена, но мы не будем строить её на холме. Мы поставим её на берегу.

– На берегу? – Волк недоверчиво прищурился. – Ярик, после того как мы пустим табун, степняки не побегут топиться в реку. Они звери, но не дураки.

– Верно, – я шагнул ближе к нему. – Сначала будет паника. Они будут метаться по лагерю в темноте, искать, кто их поджёг, но потом огонь уляжется. Сотники соберут выживших и вот тогда они увидят нас.

Я оскалился, чувствуя, как темная злоба закипает в крови.

– Они будут в ярости. Они уже лишились коней, поэтому пойдут на нас пешими, чтобы вырезать и отомстить. Подумают, что мы – легкая добыча, которой некуда бежать.

Я подошел к трофейным щитам у борта, выхватил нож и с силой, так, что хрустнуло дерево, всадил его в крышку деревянного ларя. Мужики вздрогнули.

– И вот тут они захлебнутся собственной кровью. Мы возьмем эти щиты. Сколотим их гвоздями по три-четыре штуки разом. С изнанки укрепим толстыми досками. Сзади прибьем длинные упоры.

– Острог? – Бурилом подался вперед, его огромные ручищи легли на колени. – Переносной острог? Кормчий, так не воюют… Щит в руке держат, а не в землю втыкают.

– А мы воткнем! – рявкнул я. – Всадим эти щиты прямо в песок у кромки воды. Выгнем полукольцом, рогами к реке! Спины прикроет вода, но мы не будем строить сплошной забор. Между каждым щитом мы оставим щель ровно в полшага шириной.

Волк медленно поднялся с банки. В его глазах читалось неподдельное удивление. Он, воин, впервые видел такой способ убивать и уже догадывался в чем суть.

– Щель… чтобы бить копьем из-за укрытия? – тихо спросил он.

– Да, но не только, – я ткнул пальцем в здоровяков. – Сила. Кузнец. Бурилом. Вы и еще семеро встаете в первый ряд. Плечами упереться в упоры. Степняки навалятся толпой – а вы держите! В руках у вас рогатины. Кто сунется в щель – порите ему брюхо и спихивайте обратно! Ни шагу вперед. Только колоть и держать стену.

Я перевел взгляд на стрелков.

– Убивать будете вы. Встаете вторым рядом и забываете про честный бой. Завтра не будет честного боя.

Я ударил кулаком по дубовому борту. Раз. Другой. Жестко отбивая ритм.

– Шаг из-за щита в щель. Выстрел болтом прямо в толпу! Шаг назад, в укрытие! Спрятался – заряжай. Вышел. Выстрелил. Спрятался. Пока одни стреляют, другие заряжают. Без остановки!

Волк побледнел. Он посмотрел на меня так, словно Чернобога лично увидел.

– Это же… Ярик это же не битва, а забой скота.

– Именно так, Волк, – отрезал я. – Скота там двести голов. Всех забить надо. Радим, твои десять человек с луками. Заходите по колено в реку, за наши спины. Бьете навесом, по высокой дуге. Сыпьте стрелы им на головы. Заставьте их смотреть вверх, пока болты рвут им животы!

– А гряда? – вдруг подал голос Бес. – Мы уступим им холм?

Я мрачно усмехнулся.

– Вот теперь самое главное. Мы не уступим гряду. Наверху, в лесу, останется засада. Десяток наших с самострелами и шестеро твоих лучших лучников, Радим.

Мужики замерли.

– Слушайте внимательно и запоминайте, – я обвел пальцем тех, кто должен был остаться на холме. – Засада будет сидеть тихо до последнего! Если вы ударите сверху раньше времени – они разделятся. Половина пойдет к реке, а половина полезет на холм вырезать вас. И тогда всем нам конец.

Я выдержал паузу.

– Вы ударите в спины только тогда, когда степняки навалятся на наши щиты. Когда они упрутся и задние начнут давить на передних, сбиваясь в плотную толпу. Им будет некуда бежать и негде развернуться. И вот тогда вы начнете расстреливать их сверху.

– А ты, Кормчий? – хрипнул Сивый. – Ты где стоять будешь?

– А я встану на левом фланге, там, где берег поднимается к склону, – я достал один из своих глиняных горшков и поставил его на банку. – У меня осталось четыре горшка. Я с мужиками нарублю ненужного железа, насобираем острых камней и я начиню горшки этой смертью под завязку. Когда толпа увязнет перед нашими щитами, я закину эти четыре горшка прямо в ее сердце.

Повисла тишина. Пятьдесят мужиков смотрели на горшок в моей руке. Для них, привыкших биться лицом к лицу, моя задумка была чудовищной. Запертые между водой и крутым яром, прижатые к щитам с рогатинами, расстреливаемые в упор, осыпаемые стрелами с реки и болтами с горы, степняки должны захлебнуться в крови.

Бес медленно провел большим пальцем по лезвию своего топора.

– Они навалятся на щиты массой, – проговорил он. – Будут лезть прямо по трупам своих же товарищей.

– Пусть лезут! – я оскалился. – Трупы нам только подсобят! Горы мяса не дадут им взять разбег для удара. Мы заставим их давиться собственной кровью, вязнуть в прибрежном иле и наших рогатинах. Мы будем перемалывать их, пока у вас руки от усталости не отнимутся!

– Жернова… – с уважением произнес Сивый.

– Кровавая мельница, – поправил Бурилом. – Только губы раньше времени не раскатывайте, – добавил он. – Степные волки – это вам не сомы речные. План Кормчего сработает только в одном случае: если огонь и обезумевший табун лишат их разума. Если они ударят в наши щиты ослепшей от паники толпой. Но если сотники успеют их собрать… Мы висим на волоске, братцы, просто с планом Кормчего шансы выше.

Он оглядел палубу. Каторжане больше не орали о геройской смерти. Ватажники же нервно улыбались. Они услышали этот план, и он купил их своей жестокой простотой.

– Капкан у воды. Мне это по нраву, – Бурилом с размаху хлопнул широкой ладонью по борту. – Начинаем готовить щиты.

Клещ подхватился с банки, на ходу вытягивая из-за пояса топор, чтобы начать крушить ящики прямо здесь.

– Стоять, – негромко, но так веско сказал Бурилом, что Клещ замер. Атаман перехватил его за плечо и кивнул на черную гладь старицы за бортом. – Одурел? Вода как барабан. Начнешь сейчас гвозди бить и доски рвать – эхо до самой лощины докатится. Степные дозоры сюда придут смотреть, кто в камышах стучит.

– И как тогда? – насупился Клещ.

– На берег пойдем, – Сказал он. – В лесу овраг есть глубокий. Тащите щиты, доски и молотки туда. Бойки молотков тряпками обмотайте. Стучать в низине будем, чтобы земля звук сожрала. Щукарь. Отдавай ящики и лари на правое дело.

Старый Щукарь смотрел на ватагу, и лицо у него мучительно кривилось от неподдельной душевной боли, словно у него вырывали зубы без лекаря.

– Ироды вы окаянные… – горько простонал дед, хватаясь за сердце. – Резной дуб, южная работа! Кормчий, да это же сущее разорение, а не война!

– Дед, – Гнус, к которому снова вернулась его привычная ехидная ухмылка, покровительственно хлопнул старика по сгорбленному плечу. – Не кручинься попусту. Мы тебе завтра к вечеру новые ящики сколотим. Из степных черепов и ребер смастерим, загляденье будет!

– Из черепов он мне смастерит! Слыхали речи дурацкие⁈ – Щукарь возмущенно всплеснул руками, но уже проворно сползал со своего перевернутого ведра. Потому что если уж судьба-злодейка заставляет портить добротное имущество – то делать это нужно исключительно под его строгим, личным присмотром. – Не ломай дуриком! Аккуратно поддевай, кому сказал, криворукий ты упырь лесной! Гвозди старые не гни, они денег стоят!

Мужики хватали южные щиты и один за другим ползли через борт в чавкающую речную грязь, растворяясь в лесу.

Пока они все заняты гвоздями, забиванием кольев и примеркой щитов, они не думают о том, что с приходом ночи многим из них придется умереть на чужом берегу.