Текст книги "Речной Князь. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Речной Князь. Книга 3

Глава 1

Ивняк стоял стеной, отрезая нас от мира. Ночь выдалась светлая. Звёзды холодно мерцали в прорехах между ветвями.

– Скидывай одежку, – бросил я, стягивая через голову рубаху.

Ткань была ещё сырой от росы после ползанья по яру. Я содрал её с себя, как змеиную шкуру, и швырнул на днище «Плясуна». Следом полетели порты. Ночной воздух тут же впился в голое тело мелкими ледяными зубами.

Рядом раздевались остальные. Гнус чертыхался, яростно дёргая мокрые от росы завязки портов.

– Да чтоб тебя… Ярик, у меня узел затянулся! – прошипел он, прыгая на одной ноге и пытаясь удержать равновесие. – А от холода пальцы уже не гнутся.

– Ножом срежь, – негромко хмыкнул с лодки Волк. – Вместе с тем, что мешает. Тебе оно там, под килем, всё равно без надобности. Вода ледяная – сейчас и так всё внутрь втянется.

С берега донёсся сдавленный смешок Бурилома. Гнус огрызнулся, но узел всё-таки победил.

Рыжий молча стянул всё разом и стоял, скрестив руки на груди, – бледный, как берёста, и весь покрытый крупной гусиной кожей.

Я вытащил из-под банки первый глиняный горшок и сковырнул тряпичную затычку.

– Сначала уголь. Втираем в кожу, пока не перестанете блестеть. Он съедает свет, так что ничего не должно от вас не отразится.

Я запустил пятерню в чёрную пыль и провёл по груди. Уголь заскрипел под пальцами, въедаясь в мокрую кожу, забивая поры. Потом руки, живот, ноги, шея, лицо. Кожа стала чёрной. Пыль скрипела на зубах и забивалась в нос.

Затем я открыл второй горшок. В стылый воздух тут же шибануло такой лютой вонью, что даже привычный ко всему Бес отшатнулся.

– А теперь жир. Густо мажьте, не жалейте.

Гнус зачерпнул желтоватую массу, поднёс к лицу, и его аж передёрнуло.

– Твою мать, Ярик… Это ж… Меня от одного духа наизнанку вывернет. Из кого вы это топили? Из дохлых сомов, которые неделю на берегу валялись?

– Из них самых, – спокойно ответил я, щедро зачёрпывая вонючую слизь. – Мажься давай.

Гнус с отвращением шлёпнул жир себе на рёбра. Звук вышел такой, будто здоровую жабу с размаху ударили о камень.

– Гляди, Рыжий, – простонал он, размазывая массу по впалому животу. – Теперь я краше любой девки. Только пахну, как старая бочка с протухшей сельдью. Боюсь только из Гнезда выгонят. Скажут – иди в реке живи с водяными.

– Тебе, Гнус, только в Нави с таким рылом и гулять, – Рыжий, не глядя, втирал жир в плечи с такой силой, что кожа краснела даже под углём. – Там за своего примут. Даже спрашивать не станут. Упырихи в очередь выстроятся.

– А я б посмотрел, как он от упырихи отбивается, – хохотнул Бес, тщательно промазывая шею и подмышки. – Главное, Гнус, добро своё гуще мажь. А то отмёрзнут в воде, и упыриха тебя забракует. Скажет: воняет знатно, а толку никакого!

Я дал им посмеяться ещё пару мгновений. Этот нервный трёп помогал им не думать о том, что через десять минут они могут получить стрелу в затылок. Но пора осаживать и включаться в работу.

– Шутки в сторону, – негромко, но жёстко оборвал я. – Жир растирайте докрасна. Прямо в мышцы вбивайте, а не просто гладьте себя. Кто схалтурит – в ледяной воде через пять минут судорога свяжет ноги и тогда вы пойдёте на дно топором, и никакие упырихи вам уже не понадобятся. Усекли?

Парни замолчали. Смешки разом стихли. Слышалось только шлёпанье ладоней по мокрой коже и сосредоточенное сопение. Жир ложился поверх угольной черноты толстой маслянистой плёнкой, и тела заблестели в темноте, как вытащенные на берег коряги.

Я оглядел свою команду. Четыре чёрных силуэта. Ни лиц, ни глаз – только белые зубы показывались, когда кто-то скалился от холода. Настоящие речные черти.

– Плотики на воду, – скомандовал я.

Мы стащили с волокуш четыре плотика. Поверх каждой лежал деревянный бочонок с порохом. Каждый обмотан канатом и щедро обмазан смолой, чтобы вода не нашла ни единой щели. Из запального отверстия торчал фитиль в плотной восковой оплётке.

Дальше я раздал наши зажигалки в кожаных кисетах. Каждый повесил её себе на шею.

Бурилом стоял по колено в воде и молча смотрел на нас. Рядом Волк сжимал весло так, что дерево тихо поскрипывало.

– Атаман, – сказал я, глядя в темноту над рекой. – Как рванёт – считаешь до ста и выводишь «Плясуна» к месту, откуда метать будете. Накрываете порт, цепляете нас на ходу и уходите пока лучники не очухались.

– А кто потеряется? – Бурилом нахмурился, глядя на меня.

– За теми не возвращаться и не искать, – жёстко ответил я, не отводя взгляда. – Тормознёте «Плясуна» хоть на миг – положат всех.

Атаман тяжело выдохнул. Одно дело – понимать это умом, и совсем другое – признать вслух перед своими же мужиками. Но он был вожаком этой стаи.

– Кого не вытащим – помянем, – твёрдо отрезал Бурилом. – Слышали Кормчего? Гребите быстро.

Четыре чёрных, блестящих от жира силуэта замерли, глядя на меня.

– Цели свои вы помните, повторять не буду, – негромко сказал я, повернувшись к парням. – Слушай про отход ещё раз. Как только запалили фитиль – бросаете всё и уходите под воду. К берегу не жаться, там нас сразу срисуют. Гребете на стрежень, в темноту, там подберет лодка.

Я сделал паузу, чтобы следующие слова впечатались им прямо в мозги.

– И самое главное. Никто. Никого. Не ждет. Увидели, что сосед копается с запалом – уходите. Услышали, что кого-то спалили и бьют стрелами – делаете дело и уходите. Геройствовать не вздумайте. Если кто-то опоздает на фарватер – Атаман разворачивать лодку не станет, иначе мы все там поляжем. Опоздали – значит, выбираетесь на берег и спасаете свою шкуру сами. Уговор такой: сделал дело – спасай себя. Всем всё ясно?

Бес мрачно кивнул – бывшему каторжнику такие волчьи правила были вшиты под корку. Рыжий молча стиснул челюсти. Гнус громко сглотнул, но тоже кивнул, нервно облизав губы.

Я повернулся к чёрной воде и скомандовал.

– Пошли.

Я соскользнул в воду первым, стараясь не плеснуть. Река приняла неохотно, обняв ледяными тисками. Жир защитил от первого, самого страшного удара, когда перехватывает дыхание и сводит грудь, но вода тут же принялась высасывать тепло по капле.

За мной беззвучно сошли остальные. Вскоре мы выбрались из кишки и вот тут началась самая потеха.

Стрежень течения здесь был коварным. Река делала изгиб, и вода закручивалась невидимыми жгутами. Дар работал на периферии сознания, отрисовывая эти водовороты. Я чувствовал, как низовое течение пытается подхватить наши лёгкие плотики и вытащить прямо на фарватер. Приходилось работать не только мышцами, но и чутьём, постоянно забирая левее, в спасительную тень берега. Да ещё парней подтягивать, которых оттаскивало.

Плыть с привязанным бочонком оказалось сущей каторгой. Деревянная туша, полная пороха и воздуха, обладала лютой плавучестью. Она так и норовила выскочить из воды, как пробка, выставив напоказ макушку с фитилём. Плотик парусил, цеплял воду, сопротивлялся каждому движению. Приходилось постоянно придерживать его одной рукой, а второй – загребать ледяную воду. Плечо начало ныть уже через полсотни шагов.

Холод пробирался внутрь медленно, как отрава. Начали неметь пальцы на ногах. Приходилось поднимать то одну ногу. то вторую и усиленно их сгибать, чтобы разогнать кровь.

Мы не плыли, а ползли сквозь речную жижу.

Гавань надвигалась мучительно долго. Сначала это было просто оранжевое марево, висящее над водой. Затем из тьмы проступили чёрные зубцы башен, толстые бревна причальных свай. Ветер донёс запах горящей смолы от факелов. Порт жил своей жизнью, не подозревая, что смерть уже подобралась к его порогу.

Я поднял руку, сжав кулак. Мы остановились. Пора.

Я рубанул рукой. Бес лишь едва заметно мотнул головой и тенью скользнул влево, растворяясь во мраке у амбаров. Справа еле слышно плеснула вода – это Гнус отделился от нас, забирая к берегу. Его силуэт мелькнул на фоне воды и окончательно пропал под спасительными ветвями старой ивы. Оттуда они просочатся внутрь гавани и будут ждать нас на позициях. Ушли чисто.

Мы с Рыжим остались вдвоем. Наш путь лежал к заградительной цепи. Дальше начиналась мёртвая зона. Факелы, закреплённые на столбах причала, отбрасывали на реку длинные, дрожащие блики.

Нам нужно было идти по узкой, ломаной протоке, петляющей сквозь густые заросли камыша у самого мыска. Шаг влево, шаг вправо – и заденешь сухие стебли. Они зашуршат, а качающиеся на фоне рыжей воды верхушки тут же срисует дозорный на башне.

Мы медленно, не вынимая рук из воды, заскользили сквозь жижу, как змеи, выверяя каждое движение и огибая камышовые островки, пока не застыли в паре десятков саженей от цепи. Рыжий, остановившийся в двух локтях от меня. Его колотила крупная дрожь – жир на тощих рёбрах грел плохо, а висеть в ледяной воде без движения было ещё хуже, чем плыть.

«Жди,» – показал я ему рукой, не сводя глаз с башен.

Нам нужно пройти цепь. Она провисала между башнями железной кишкой, кое-где касаясь воды. Пройти над ней на плотике – значит подставиться под факел. Нырять с бочонком глубоко – не выйдет, дерево вытянет тебя наверх в самый неподходящий момент.

Над головой, казалось, совсем рядом, раздался влажный звук. Кто-то на мостках смачно харкнул. Шлепок слюны об воду прозвучал в ночной тишине очень громко.

– Тьфу, дрянь, а не рыба, – проворчал сиплый голос. – Изжога от неё до самой глотки.

– Меньше жрать надо было, – лениво отозвался второй. Скрипнули доски – стражник переступил с ноги на ногу, звякнув кольчужной сеткой. – Скоро сменят, потерпи.

– Смотри, – едва слышно шепнул я Рыжему. На левой башне стражник лениво потянулся и отошел к костру. Его напарник на правой башне в этот момент увлекся перебранкой с харкнувшим на мостках гриднем.

– Сейчас идём. Проталкиваем плотики под звеньями, где цепь выше всего над водой.

Мы рванулись вперед, скользя в тени, там, где цепь крепилась к каменному основанию башни. Я пригнул голову, чувствуя, как над спиной проходит холодное, пахнущее ржавчиной железо. Бочонок послушно проскользнул под звеном, едва не задев его краем.

Рыжий повторил моё движение. Прошли.

Я снова замер, удерживая плотик рукой. Теперь мы были внутри гавани. В пятнадцати шагах от нас покачивался флагман Изяслава. Я бросил взгляд по сторонам. Гнус уже исчез в тени своего ушкуя на правом краю – молодец, пацан, не сдрейфил. Бес тоже вышел на позицию слева. Все заняли свои места. Пора и нам. Отсчет тридцати вдохов пошел.

Я показал Рыжему рукой на средний ушкуй, а потом ткнул в сторону кормы.

Рыжий кивнул, его глаза на чёрном от угля лице казались двумя белыми пятнами. Он отцепил бочонок от плотика и, держась за веревочную петлю, бесшумно заскользил вдоль борта. Я остался один на один с носовой частью ушкуя. Теперь плотик только мешал. Я оттолкнул его в сторону и пошёл вплавь, толкая бочонок перед собой. Дерево обшивки приближалось.

Подплыв вплотную к борту, я почувствовал, как бочонок рвётся из рук. Проклятая плавучесть теперь играла мне на руку. Я нащупал стык между досками обшивки чуть выше ватерлинии. Бочонок с силой тянуло вверх, к поверхности. Я упёрся ногами в борт, притопил бочонок, чтобы плавучесть сыграла мне на руку. Вода вытолкнула его резко, я напряг мышцы спины и зацепил крючья прямо в щель между плахами. Пороховой заряд с тихим скрежетом прижался к «брюху» ушкуя.

Наверху, прямо над моей головой, раздался ленивый голос:

– … а я тебе говорю, Игнашка, если в Вышгороде бабу не найдёшь – так и прокукуешь весь поход холостым.

– Да ну тебя, дед… Слышишь? Будто чешется под килем кто-то. Звякнуло вроде.

Я замер, вжавшись в борт и превратившись в кусок тени. Вода мягко лизала мои плечи.

– Топляк это, Игнашка, корягу какую-нибудь течением прибило, вот по доскам и шкрябает.

И тут раздался скрежет.

Справа, за пузатым корпусом соседней ладьи, куда ушел Гнус, железом по дереву скребануло. Крюк видать сорвался и скребанул по доскам обшивки.

– А это тоже топляк, дед⁈

С правого края мостков донесся резкий окрик другого стражника:

– Эй! Кто там у борта⁈

Я перестал дышать. Я не видел Гнуса из-за глыбы нашего флагмана, но слышал всё до жути ясно. Наверху заскрипели доски – стража бросилась к правому краю причала.

Один удар сердца. Два.

И затем истошный вопль:

– ПОДЖИГАТЕЛИ!!! К БОЮ!!! ЛУЧНИКИ!!!

Раздался шипящий всплеск – факел полетел в воду. Загрохотали сапоги. Кто-то остервенело заколотил в набат на башне – бам, бам, бам! – и колокол загудел над портом, вспарывая ночную тишину.

Посыпались стрелы, с сухим треском впиваясь в доски на правом фланге.

Я глянул на Рыжего. Тот тоже прицепил свой бочонок, но замер, вжавшись в борт, ошарашенный поднявшейся тревогой.

Пора.

Я вынул изо рта «Драконий зуб», вынул зубами затычку и дунул в костяную трубку. Тлеющий трут внутри занялся ярким оранжевым глазком. Я прижал его к кончику фитиля на бочонке. Раздалось злое шипение, запахло серой. Готово. Пора уходить. Я накрыл огонёк ладонью и обернулся к корме.

Рыжий висел у борта, прижимаясь к обшивке, и в панике лихорадочно тыкал своей костяной зажигалкой в фитиль, да только загораться он не хотел ни в какую. Видимо, вода попала под воск.

Твою мать.

Если корма флагмана не рванёт – он просто осядет носом, но фарватер не перекроет. Всё будет зря.

Рыжий продолжал тщетно тыкать, пытаясь хоть как-то передать ему огонь, а потом посмотрел на меня расширенными от ужаса глазами. Над ним, по палубе ушкуя, уже топотали сапоги, сыпались проклятия. Кто-то бежал туда с факелом. Ещё секунда, и его увидят.

– Уходи, – беззвучно, одними губами прошипел я ему и махнул рукой в темноту.

Я, не теряя времени, заткнул затычкой зажигалку, сунул в зубы и рванулся вдоль борта к бочке. Два мощных гребка и я оказался прямо рядом с бочонком.

Рыжий барахтался рядом, таращась на меня.

– Уходи, мать твою, – прошипел я и толкнул его рукой. – Ныряй быстро это приказ.

Рыжий судорожно кивнул и нырнул в воду.

Стрела с хрустом ударила в доску прямо над моей головой, осыпав лицо колючими щепками.

– Вон там! Ещё один! Бей! – заорали сверху.

Я перехватил тлеющий «Драконий зуб», ухватился пальцами за фитиль и рванул на себя, с силой выдирая его с корнем из запального отверстия.

Вторая стрела чиркнула меня по плечу, содрав жир и кожу. Я с размаху всадил раскалённую костяную трубку прямо в открывшуюся дыру, вгоняя тлеющую селитряную верёвку глубоко в пороховое нутро. И, не дожидаясь, пока шипение превратится во вспышку, изо всех сил оттолкнулся ногами от борта, уходя на глубину.

Удар догнал меня толчком чудовищной силы. Вода мгновенно стала твёрдой.

Меня ударило так, что из лёгких вышибло остатки кислорода, превратив их в сжатый комок боли. В ушах что-то мерзко хрустнуло и мир провалился в звенящую тишину. Меня закрутило в ледяной мясорубке, швырнуло спиной о дно, протащило по илу. Следом пришёл второй толчок. За ним третий.

Я забил ногами, не понимая, где верх, а где низ. Над головой чёрная вода вдруг закипела пузырями и стремительно окрасилась в яростный, багрово-оранжевый цвет. Сознание начало гаснуть.

Глава 2

Ночь черна, вода темна, не видать ни зги,

На мостках стоят дозором княжие враги.

«Плясун» стоял в ивняке, как притаившийся зверь. Мокрые ветви лежали на палубе, цеплялись за мачту, низко свисали над бортами, превращая лодку в часть берегового пейзажа. В трёх шагах уже ничего было не разглядеть – просто ещё один куст над чёрной водой.

Бурилом сидел на корме, положив ладонь на потесь. Просто держал. Пока рука на руле – ты при деле, а без дела сейчас можно было легко свихнуться.

Волк замер на носу, неподвижный, как идол. Только пальцы выдавали его нервное напряжение: они ходили по гладкому древку топора. Гладили, сжимали, отпускали. Снова и снова.

Между ними, на днище лодки, стояли в ряд семнадцать горшков, тщательно переложенных соломой. Глиняные, пузатые, залитые чёрным воском по самое горлышко. Ярикова работа. Ярикова дурь, от которой зависела их жизнь.

Бурилом поднял взгляд на небо. Звёзды мерцали холодно. Ни облачка. Тихая, ясная, поганая ночь. Для такого дела лучше туман или хотя бы ветер, рвущий звуки, а вышло так, что они как на ладони. Каждый неосторожный всплеск в гавани слышно за полверсты.

– Давно ушли, – процедил Волк, не поворачивая головы.

– Давно.

– Сколько?

– Не считай. Быстрее они не приплывут от того, что ты тут зубами скрипишь.

Волк помолчал. Слышно было только, как вода мягко чавкает в корнях ивы. Потом он добавил, рыкнув куда-то в сторону:

– Сам должен был плыть.

– Ага. С твоими-то плечами, – Бурилом невесело хмыкнул. – Ты б на плотике этом развалился, как медведь на кувшинке. А под якорной цепью застрял бы так, что пришлось бы топором вырубать.

– Зато я не сдрейфил бы.

– А кто сдрейфил?

Волк промолчал. Крыть было нечем. Никто не сдрейфил. Все четверо ушли в чёрную, ледяную воду молча, без нытья и долгих прощаний. Даже Гнус, которого в ватаге обычно затыкали через слово, на этот раз только тяжело сглотнул и молча канул в темноту.

– Пацаны юркие, – сказал Бурилом, глядя на мерцающие вдалеке огни княжьего порта. – Худые, жилистые. Между сваями проскочат, как налимы, а мы с тобой – коряги старые. Наше дело – потом.

– Потом, – Волк зло сплюнул за борт. – Не люблю «потом». Люблю «сейчас».

– Все любят «сейчас», но «сейчас» там Малёк решает.

Волк медленно повернул голову. В темноте тускло блеснули его глаза.

– Малёк, – повторил он, и в голосе его не было ни привычной насмешки, ни высокомерия. – Ты его всё ещё Мальком зовёшь, Атаман?

– А как звать?

– Не знаю, но «малёк» – это когда пацан за старшими хвостом бегает и учится сопли рукавом подбирать. А этот засранец нам корабль переделал, хреновину эту выдумал корабли на берег вытягивать, громовую смесь сварил и сейчас со смесью на пузе плывёт княжий флот на дно пускать. Какой он, к лешему, Малёк?

Бурилом не ответил. Только крепче стиснул потесь.

Волк прав. Он давно уже был прав, и Бурилом давно это понял – с того самого дня, когда тощий, заморенный пацан с глазами старика встал на руль и провёл их через Змеиные зубы вслепую. Тогда это ещё можно было списать на удачу, на бешеный фарт, на колдовской Дар, но потом был купец, косые паруса, «Навь». И громовая смесь.

Ярик – голова, которая мыслит так, как ни у кого в ватаге. Даже у самого Бурилома.

– Он – свой, – тихо сказал Атаман. – Давно свой. И если сегодня не вернётся…

Он не закончил. Не потому, что побоялся сказать, а потому, что язык не повернулся. Есть слова, которые лучше не выпускать в ночь. Ночь слышит.

Волк кивнул и снова отвернулся к воде. Его пальцы продолжили свой танец на древке топора.

Тишина стояла такая, что было слышно, как далеко на пирсах порта переругивается ночная стража.

Бурилом напряжённо ждал.

А потом ночь разорвало пополам.

Сначала пришёл свет. Там, вдали, под тёмными громадами княжьих флагманов, из-под воды вдруг ударила ослепительная багровая вспышка. Она на миг просветила реку до самого дна и подсветила небо кровавым заревом. Следом вспухла вторая. И почти сразу – третья, а потом четвёртая.

И лишь затем по ушам ударил оглушительный грохот, будто сама земля раскололась.

Только спустя удар сердца река передала толчок.

Вода под килем «Плясуна» вздрогнула, вспучилась, ударив в плоское днище так, что Бурилома подкинуло на банке. Ивовые ветви над головой затряслись, роняя холодную росу.

Четыре чудовищных взрыва слились в один сплошной рёв, который прокатился над рекой, сметая тишину.

– Пошла! – выдохнул Волк, оскалившись так, что зубы блеснули в отсветах разгорающегося пламени. В его улыбке читалась ярость хищника, ждавшая выхода всю эту проклятую ночь.

Бурилом не стал считать до ста. Пацаны своё дело сделали – рвануло так, что мама не горюй. Теперь его черёд.

– На вёсла! – рявкнул он. – Руби ветки! Выходим!

Волк двумя взмахами топора перерубил ивовые плети, накрывавшие «Плясуна» маскировочным шатром, отбросил оружие и прыгнул на среднюю банку. Его руки легли на вёсла.

Бурилом навалился на потесь.

Волк с рыком рванул вёсла на себя. Вода вскипела под лопастями. Раз. Другой. Лодка, освобождённая от пут, стремительно вырвалась из камышей и вылетела на чистую воду стрежня.

Гавань распахнулась перед ними – и Бурилом на миг забыл, как дышать.

Порт превратился в огромный костёр. Он пылал целиком. Три флагманских ушкуя, гордость Изяслава, были переломлены пополам. Толстенные дубовые плахи, скреплявшие брюхо кораблей, вывернуло наружу, как рёбра распотрошённой рыбы. Центральный флагман с протяжным стоном оседал в кипящую воду. Его мачта с хрустом переломилась у основания и рухнула прямо на соседнюю посудину, сминая её фальшборт, словно яичную скорлупу. Воздух мгновенно пропитался тошнотворной вонью горящей смолы, палёного тряпья и речной тины, выброшенной подводным ударом с самого дна.

Центральный стремительно оседал кормой в воду, задрав расщеплённый нос. Левый завалился на борт, и горящая смола с него уже лизала ближайшие лохани.

Огонь перескакивал по канатам, жадно жрал сухие палубы и свёрнутые паруса. Горящие обломки сыпались с неба сплошным дождем, с шипением уходя под воду.

На пирсах творилось безумие. Полуодетые люди метались в багровом свете, налетая друг на друга. Они орали команды, тащили вёдра с водой. Колокол на башне бил заполошно, словно захлёбываясь.

– Красота, – прорычал Волк, налегая на вёсла. – Ярик, сукин сын… красота какая.

Бурилом молча направил лодку к краю гавани, туда, где тень от ивняка давала хоть какое-то укрытие. Рано радоваться. Дело не кончено.

Он оглянулся на днище. Семнадцать пузатых глиняных смертей ждали своего часа.

– Волк, – Бурилом кивнул на горшки. – Бросай вёсла. Раздувай.

Волк мгновенно втянул вёсла в лодку, опустился на колено и вытащил «Драконий зуб». Выдернул зубами чопик, дунул раз, другой. Из отверстия потянулся едкий дымок, селитряная нить затлела.

А Бурилом уже снял со стоек посечную пращу. Ошкуренная жердь в полторы сажени с широким кожаным гнездом на конце, ощущалась в руках упруго. Атаман упёр комель в бедро.

– Заряжай.

Волк поднёс раскаленный «Зуб» к фитилю первого горшка. Восковая оплётка потекла, бечёвка взяла огонь. Волк подхватил шипящий горшок и вложил его в кожаное гнездо пращи.

– Пошёл.

Бурилом отвёл пращу далеко за спину, выкручивая корпус. Впереди, за горящими остовами флагманов, плотной кучей стояли малые княжьи суда. Огонь до них ещё не добрался. На палубах уже мелькали тени стражников, которые в панике пытались обрубить швартовы и оттолкнуться баграми от пылающих соседей.

– Ну что, суки, – выдохнул Атаман. – Постукаемся⁈

И ударил.

Жердь хлестнула из-за спины со свистом. Глиняный горшок ушёл по высокой дуге рыжей кометой и с грохотом обрушился на палубу ближайшей ладьи. Раздался хлёсткий взрыв. Толстые черепки брызнули шрапнелью во все стороны, щедро засеяв сухое дерево, канаты и людей раскалённой смолой.

На палубе истошно завопили. Кто-то, превратившись в живой факел, слепо метнулся через борт и с громким шипением ушёл под воду. Через три удара сердца ладья полыхнула от носа до кормы.

– Следующий! – рявкнул Бурилом.

Волк уже держал наготове второй горшок. Поднёс «Зуб», восковая оплётка брызнула горячими каплями ему на пальцы, но он даже не поморщился. Вложил в кожаное гнездо.

На берегу опомнились. Сквозь рёв пожара прорвался истошный крик:

– На воде! С реки бьют! Лучники!!!

Вода в двух шагах от «Плясуна» плюнула белым фонтанчиком – первая стрела ушла в молоко.

Бурилом не обратил внимания. Он перенёс вес, и жердь снова взвыла. Второй снаряд угодил точно в мачту соседней лохани, заливая огнём тех, кто пытался поднять парус. Третий лёг прямо в середину сбившихся в кучу судов.

Они работали споро, подсвеченные багровым заревом. Волк поджигал и вкладывал, Бурилом бил, отправляя горшки всем корпусом, с оттяжкой. Горшок за горшком.

Над лодкой с мерзким шелестом начало летать железо. Княжьи стрелки палили наугад, в спасительную тьму за границей света, из которой одна за другой вылетали огненные кометы. Очередная стрела со стуком вонзилась в борт лодки, в пяди от колена Волка. Тот только оскалился, вгоняя тлеющую кость в новый фитиль.

– Давай! – хрипел Атаман.

С каждым броском праща становилась всё тяжелее. Бурилом вкладывал в эти удары всю свою тяжесть, всю тёмную злость на князя и его шавок.

Шестой. Седьмой. Гавань превратилась в бурлящий котёл из огня, криков и кипящей воды.

После десятого броска правое плечо Атамана пронзила острая боль. Мышцу свело огнём так, что пальцы на миг разжались, и он едва не выронил пращу в воду…

– Меняемся! Ты бей!

Волк перехватил жердь. Бурилом присел к горшкам. Поджёг, вложил.

Волк метал иначе. Его замах был короче и резче, от плеча. Одиннадцатый снаряд впечатался в судно у самого склада. Громыхнуло, склад обдало горящей смолой. Двенадцатый. Тринадцатый. Волк укладывал их как сеятель, бросающий смерть в речную пашню.

Пятнадцатый грохнул в связке из трёх мелких лодий. Шестнадцатый.

Бурилом поджёг последний фитиль.

– Крайний!

Одна ладья – самая дальняя – ещё пыталась уйти. На ней лихорадочно рубили канаты.

Волк ударил. Горшок разорвался прямо посередине палубы. Рубщик метнулся к борту и сиганул в воду от греха подальше.

Волк опустил пращу и обернулся к Бурилому. Лицо его было красное от жара, грудь ходила ходуном.

– Всё, Атаман. Пустые.

Горело всё. Ни одного целого корпуса на воде. Со стороны Городца доносились истошные крики – подкрепление бежало к воде, но спасать было уже нечего. Княжьего флота больше не существовало.

– Глаза на воду, – бросил Бурилом, возвращаясь к потеси. – Ищи наши головы.

Волк перебрался на нос, лёг грудью на планширь. Зарево слепило, вода покрылась рыжими маслянистыми бликами.

– Давай, щенки, – шептал Волк. – Давай, покажитесь…

Бурилом медленно вёл лодку вдоль кромки света, стараясь держаться в тени.

Плеск.

– Слышу! – вскинулся Волк. – Правее, шагов двадцать!

Из чёрной воды вынырнула мокрая башка, облепленная тиной. Бес.

Волк перегнулся через борт, сграбастал бывшего каторжника за запястье и одним рывком выдернул на палубу. Бес рухнул на днище, хрипло хватая ртом воздух. Его колотила крупная дрожь.

– Живой? – бросил Бурилом.

– М-мой рванул… – выдавил Бес сквозь стук зубов.

– Где остальные? Не видел?

– Н-не знаю. Каждый сам уходил.

Бурилом повёл лодку дальше.

– Атаман! – раздался сиплый голос из береговых камышей.

Гнус торчал в воде по самую шею. Левое плечо блестело свежей кровью. Волк втащил его внутрь.

– Ц-царапнуло, – прохрипел Гнус, зажимая рану. – Я запалил, Атаман. Рыжий где? Кормчий?

Бурилом стиснул зубы. Двое есть. Двоих нет.

– Там! – Волк ткнул пальцем в темноту.

В пятнадцати шагах кто-то неровно грёб, работая только одной рукой.

Рыжий.

Волк вытянул его из воды. Парень упал лицом вниз и долго кашлял, выплёвывая речную воду. Затем с трудом перевернулся на спину. Его расширенные от ужаса глаза дико блестели на перемазанном сажей лице.

– Рыжий, – Бурилом навис над ним. – Где Ярик?

Рыжий сглотнул. Открыл рот, но оттуда вырвался только всхлип.

– Где Ярик⁈ – тихо, но страшно повторил Бурилом.

– Фитиль сдох… – заговорил Рыжий, задыхаясь. – Мой фитиль. Залило. Ярик подплыл… Приказал мне уходить. Я… ушёл.

Он замолчал, глядя в чёрное небо.

– Дальше!

– Он рванул к бочонку. Прямо под стрелами. Я видел, как он фитиль вырвал с корнем… И свой зуб прямо в дыру засунул. В порох.

На палубе стало жутко тихо.

– А потом? – голос Волка дрогнул.

– Оттолкнулся и нырнул. И сразу рвануло. Прямо там. Я ждал… долго ждал. Он не вынырнул.

Бурилом тяжело сглотнул и сжал челюсти. Выбор был страшный, но он был Атаманом.

– Уходим, – бросил он, ложась на потесь. – На стрежень.

– Стоять! – Волк вскочил. Глаза у него стали бешеными. – Куда уходим⁈ Он там!

– Там пекло, Волк! Он прямо под бочкой был! Если не разорвало, то утоп. А сунемся в гавань – сгорим вместе с ним или стрелу словим!

– Плевать я хотел! – прорычал Волк, бросаясь к вёслам. – Не брошу! Идём по кромке, в дым, там поищем!

Он рванул вёсла на себя с такой дурью, что лодка прыгнула вперёд. Бурилом скрипнул зубами, но перечить не стал, лишь довернул руль, чтобы не влететь в самое пламя.

«Плясун» скользнул по самому краю огненного ада.

Жар ударил в лицо, заставляя щуриться. Воздух мгновенно стал сухим, обжигающим глотку при каждом вдохе. Вода впереди шипела от падающих пылающих обломков. Волк вёл лодку по границе маслянистого дыма, который стлался над рекой, укрывая их от берега.

На пирсах творился сущий ад. Стража, наконец добежавшая из города, металась на мостках. Вслепую, наугад в дым полетели стрелы. Они со свистом вспарывали воздух и шлёпались в воду, но зацепить лодку сквозь завесу гари у княжьих псов шансов почти не было. Огонь, который ватага сама же пустила по гавани, теперь служил им надёжным щитом.

– КОРМЧИЙ!!! – орал Волк сорванным, страшным голосом. – ЯРИК!!!

Бурилом стоял на корме, прикрывая лицо рукавом и щупая слезящимся взглядом каждую пядь воды среди тлеющей рогожи и почерневших досок. Рыжий, Гнус и Бес перегнулись через борта, вглядываясь в темноту.

Никого. Только рёв пожара, поглотивший все остальные звуки.

Бурилом довёл лодку до самого конца причала, прячась в дымном шлейфе, и развернул обратно. Дым начал редеть, ветер с реки понемногу сносил его в сторону города. Ещё пара минут – и они окажутся на освещённой воде как на ладони. Времени больше не было.

– Волк, – сказал Бурилом.

– Ещё немного…

– Время вышло. Мы сейчас сами вспыхнем.

Бурилом мягко, но непререкаемо положил руку на его плечо. А потом навалился на потесь, уводя лодку в спасительную темноту, подальше от света и дыма.

Волк ворочал веслами, скрипя зубами так явственно, что парни отодвинулись подальше от греха. Только Рыжий лежал на спине, беззвучно плача, размазывая по лицу сажу и слёзы. Бес смотрел в пустоту чёрной воды.

– Ярик погиб, – подводя черту, сказал Бурилом.

Никто не ответил. Только вёсла тихо скрипели в уключинах.

И вдруг в этой мёртвой, звенящей тишине, у самого борта лодки, раздался тихий всплеск, слабый стон и едва слышный скрежет о гладкое дерево обшивки.