Текст книги "Речной Князь. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Топоры у нас остры, тяжелы клинки,

Отступают пред ушкуем княжие полки.

Потесь в руках словно отрубили от корабля.

Только что она сопротивлялась реке, и вдруг провал. Лопасть замолотила по кипящей воздушно-водяной каше. Рукоять дёрнулась так, что едва не вывихнула мне плечо. Я навалился на руль всем весом, пытаясь нащупать воду, но нащупывать было нечего – под лопастью клокотала одна пена. «Навь» летела вперёд, неуправляемая, как бревно, сорвавшееся с запани в половодье.

Впереди, в полусотне шагов, река вставала дыбом, превратившись в сплошную белую стену, из которой скалились чёрные каменные клыки. Рёв забивал уши и выдавливал из головы всё, кроме одного – мы летим на камни, и руль не работает.

Дар взвыл. Отбойное течение схватило на за горло и тащило прямо на клыки.

Я скользнул взглядом по палубе, лихорадочно соображая что делать. Вёсла беспомощно рвут пену, нас тащит вперед. Тридцать пар глаз уставились на меня, потому что чудеса на этой лодке всегда делал Кормчий, а если не сделает сейчас – не сделает никто.

Времени на раздумья не осталось.

Нужен тормоз.

Я рванул воздух в лёгкие так, что затрещали рёбра, и заорал, перекрывая рёв Прорвы:

– Шверцы за борт! Якорь бросай! Зацепиться надо! ЖИВО!!!

Бурилом подхватил, и его бас прорезал грохот воды:

– ШВЕРЦЫ!!! СТОПОРА РУБИ!!!

Лыко и Рубец кинулись к бортам. Лыко добежал первым, перехватил топор обеими руками и с размаху ударил обухом по деревянному стопору. Тот не поддался.

– Да чтоб тебя! – рыкнул Лыко и ударил снова. Стопор вылетел, и правый шверц с грохотом рухнул в воду, подняв столб пены.

Рубец на левом борту управился с одного удара. Шверц ухнул в воду, и «Навь» содрогнулась от киля до мачт. Оба шверца врезались в поток, вгрызлись в него, вода вскипела бешеными бурунами.

Скорость упала, но не сильно. Течение было слишком мощным, но «Навь» перестала лететь и начала ползти.

Из-за этого корабль повернуло и он резко накренился на левый борт. Вода хлестнула через планширь, заливая палубу. Мужиков мотнуло на банках. Клещ не удержался и съехал по мокрой доске прямо в лужу у борта, выронив весло. Бугай одной рукой поймал его за шиворот, другой перехватил уплывающее весло и сунул обратно.

– Держись, дурень! – рыкнул он. – Держись, сейчас ещё тряхнёт!

– Якорь!!! – заорал я.

Бурилом и Волк уже волокли его по мокрой палубе. Тяжеленный зверь скрежетал лапами по доскам, оставляя борозды. Щукарь кинулся к якорному канату – вытянул бухту из-под банки, раскидал витки по палубе, проверяя, чтобы нигде не перехлестнулось.

– Канат готов! – крикнул он. – Трави!

Бурилом дотащил якорь до носа. Упёрся сапогами в борт, поднял его на вытянутых руках. Жилы на его шее вздулись, лицо побагровело. Рядом стоял Волк, готовый подхватить, если Атаман не удержит.

Не понадобилось. Бурилом с рыком швырнул железную дуру в кипящее месиво перед камнями, вложив в бросок всю свою медвежью силу.

Якорь ушёл в пену с громким всплеском. Канат рванулся следом, стремительно уходя за борт. Витки слетали с палубы одна за другим. Щукарь стоял над бухтой и следил, чтобы петля не захлестнула кого-нибудь за ногу – один такой рывок, и человека утащит за борт вместе с канатом.

– Берегись ноги! – заорал Щукарь. – Отойди от каната, Гнус, мать твою, отойди!!!

Гнус шарахнулся в сторону, споткнулся о банку и сел прямо в лужу на палубе. Канат просвистел в вершке от того места, где он только что стоял.

Наконец длину выбрало. Верёвка натянулась со звуком готовой лопнуть струны, от которого задрожали доски под ногами. Из каната выдавило воду, волокна вздулись, и пенька завибрировала, подвывая на одной ноте.

– Держит? – крикнул Бурилом, не отрывая взгляда от камней впереди.

– Держит! – отозвался Щукарь, упершись ногой в зуб, на котором был заложен канат. – Якорь крепко сел, на камень или на корягу!

Нос «Нави» дёрнулся и встал, но корму продолжало нести течением, и корабль начало ещё сильнее разворачивать поперёк русла. Дерево застонало с таким звуком, от которого Щукарь побелел и вцепился в мачту. Шпангоуты затрещали под напором воды, давившей в скулу. Борт черпал и черпал, и «Навь» кренилась всё сильнее.

– Навались!!! – заорал я. – Правый борт – вёсла в воду!!! Держать!!!

Мужики правого борта вбили вёсла в поток и повисли на них, используя древки как рычаги. Вёсла выгнулись дугой. Лыко упёрся ногами в шпангоут так, что доска под сапогом затрещала. Рубец стиснул зубы и навалился на весло всем весом.

На левом борту мужики из чёрной кости тоже не сидели без дела. Клещ, Бугай и остальные выбрали вёсла из воды, чтобы не создавать лишнего сопротивления, и вцепились в борт, удерживая равновесие. Они хватали кожаные вёдра и вычёрпывали воду, хлещущую через планширь, потому что если палубу зальёт – «Навь» станет ещё тяжелее, и тогда никакие вёсла не удержат.

– Черпай! Черпай, не стой! – орал Бугай, передавая полное ведро по цепочке к борту.

Крен замедлился, а потом остановился. «Навь» повисла на канате, накренившись. Стрежень давил с чудовищной силой, якорь держал нос, шверцы тормозили, и мы висели в этом аду, как муха в тенётах. Стоит ослабить хватку – река доделает начатое.

– На канат!!! – проорал я. – Кто не на вёслах – на канат!!! Выбирай!!!

Бурилом первым схватился за мокрую пеньку. За ним Волк и Бес. Гнус, мокрый с головы до ног, вцепился в канат рядом с Бесом. Ещё полдюжины мужиков побросали вёдра и встали в цепочку. Они выстроились от носа вдоль палубы, упёрлись ногами в шпангоуты, в доски настила и банки, и потянули.

Правый борт продолжал держать на вёслах – Лыко, Рубец, Сивый, Брага и ещё четверо. Без них «Навь» легла бы на борт, и тогда никакой канат не поможет.

Пеньковая верёвка не поддавалась. Река держала свою добычу. Мужики тянули, наваливаясь всем весом, руки скользили по мокрым волокнам, ноги разъезжались на залитой палубе. Бурилом рявкнул, задавая ритм:

– И-и-и… Раз!!!

На первом «раз» канат подался на ладонь. Щукарь мгновенно захлестнул отвоёванное на зуб, фиксируя намертво.

– И-и-и… Раз!!!

Ещё ладонь. Ещё захлёст.

– Идёт! – крикнул Щукарь. – Ещё давай, идёт!

– И-и-и… Раз!!!

Нос «Нави» медленно, по вершку начал доворачивать навстречу якорю. Шверц того борта, куда тянули, ушёл глубоко в воду, и корабль поворачивался вокруг него, как вокруг оси.

– И-и-и… Раз!!!

Гнус поскользнулся и рухнул. Его протащило по настилу, но канат он не выпустил. Вскочил, оскалился и впрягся обратно.

– Не отпускай, Гнус! – проорал Бес рядом с ним. – Держи, зараза!

– Да держу я! Держу! – огрызнулся Гнус, сплёвывая. – Куда я денусь с этой посудины!

– И-и-и… Раз!!!

Канат подавался всё легче. Угол менялся, течение давило уже не в борт, а в скулу, и река начала нехотя отпускать.

– Ещё!!! – заорал я, чувствуя через Дар, как меняется вода под килем. – Один рывок!!!

Мужики рванули все разом, и нос «Нави» вынырнул из стрежня на границу спокойной воды, а потом мы выскочили всем корпусом.

И тут канат дёрнул обратно.

Сопротивление потока на носу пропало, но якорь, оставшийся на дне Прорвы, держал нас на привязи. Канат, заложенный за зуб, натянулся со звоном, и «Навь» встала. Лодку начало разворачивать, затягивая обратно в котёл. Мы висели на поводке между спасением и гибелью, и якорь, который только что нас спас, теперь нас убивал.

– Руби!!! – заорал я. – Руби канат!!!

Рубец не думал ни мгновения. Он взмахнул топором, и сталь с хряском впилась в натянутые волокна.

Канат лопнул с грохотом. Оборванный конец хлестнул по воздуху, как змея. Волк едва успел отдёрнуть голову – пеньковый хвост просвистел в вершке от его виска.

– Ложись!!! – рявкнул Волк, но канат уже ушёл в воду, скрывшись в пене.

«Навь» дёрнулась, освободившись. Мы откупились от Прорвы лучшим якорем.

– К вёслам!!! – взревел Бурилом. – Все! Выгребай в заводь!!!

Все кинулись к банкам. Руки у них были ободраны, пальцы тряслись, но вёсла они подхватили и навалились так, будто за кормой гнался сам Чернобог. Вёсла ударили по воде, и «Навь» рванулась к тёмному берегу.

– Шверцы!!! – заорал я, подправляя курс. – Поднять, переломаем на мели!!!

Лыко и Бугай навалились. Мокрые дубовые доски медленно поползли вверх. Нехотя, со скрипом, но поползли.

«Навь» ввалилась в спокойную воду под обрывом. Течение отсекло разом, будто кто-то закрыл за нами дверь, и лодка заскользила по чёрной глади, замедляясь с каждым гребком.

– К берегу! Швартуй! – крикнул я.

Рыжий схватил бухту причального конца, перемахнул через борт и ухнул по колено в воду. Потащил канат к толстой сосне на берегу, обмотал ствол, затянул узел и без сил сполз на камни, привалившись спиной к дереву.

«Навь» мягко ткнулась носом в отмель и остановилась.

После рёва Прорвы тишина ударила по ушам. Слышно было только дыхание. Тридцать мужиков дышали хрипло, надрывно, разинув рты. Вёсла валялись на палубе вперемешку с людьми. Кто-то сидел, вцепившись в борт, кто-то лежал прямо в лужах или привалился к мачте и тупо смотрел в небо.

Я разжал пальцы на потеси. Они не слушались, свело судорогой, поэтому разгибал по одному, правой рукой отдирая левую от дерева.

Лыко сидел на банке, уронив голову, и его огромные плечи ходили ходуном от запоздалого понимания того, как близко мы только что были к смерти. Рубец уставился на свой топор, которым обрубил канат, и бережно вытирал лезвие о штаны, хотя вытирать было нечего.

Щукарь первым делом полез осматривать корпус. Бормотал, щупал шпангоуты, простукивал обшивку. Через минуту сказал:

– Швы целы. Доски держат. Ваше счастье, олухи, что я эту Навь доделывал, а не кто попало.

Никто не огрызнулся. Не было сил.

Рубец медленно поднял голову. Оглядел заводь, нависающий ельник, спокойную тёмную воду. Потом посмотрел за корму – туда, где в полусотне шагов кипела и ревела Прорва.

– Живые, – сказал он хрипло. – Надо же. Живые.

Слово ударилось о чёрные стволы деревьев и повисло над водой. И только тогда ватагу по-настоящему накрыло. Адреналин кончился, и вслед за ним пришёл откат.

Гнус, всё ещё зелёный, утёр рот рукавом и сплюнул за борт.

– Макошь нас сегодня в макушку поцеловала, мужики, – выдавил он. – Шли бы весь день на вёслах, а не под парусом, хрен бы мы этот канат вытянули. Руки бы не держали. Сдохли бы там все.

– Ты и так чуть не сдох, – хмыкнул Бес, баюкая ободранные ладони. – Вон, всю палубу харчами уделал. Завтра сам скрести будешь. Я к щётке не притронусь.

Волк бесшумно оказался рядом со мной. Его жёсткие пальцы ощупали мне правое плечо. Я зашипел.

– На месте кость, – сказал он. – Связки дёрнул. До свадьбы заживёт.

Бурилом зачерпнул воды горстью, плеснул в лицо и долго смотрел на чёрный лес над обрывом.

– Выгребли, Кормчий, – сказал он тихо. – Твоя взяла. А теперь скажи мне – куда мы выгребли?

Я перевалился через борт, опустил левую руку в спокойную воду у отмели и потянулся Даром вперёд, туда, где заводь сливалась с Прорвой. Вода здесь была мёртвая, стоячая, а дальше Дар напоролся на сплошную стену хаоса. Я попытался протолкнуться сквозь неё, нащупать дно или камни, но вода отшвыривала назад. Ни русла, ни направления нормально разглядеть я не смог. Только бурлящая стихия.

Я выдернул руку и вытер ладонь о штаны.

– В слепой мешок мы выгребли, Атаман. Отсюда стрежня не видать. Вода дуром прёт, как в стену бьётся. Чуть отдохну и пойду по берегу, пощупаю Прорву поближе. А сейчас надо лагерь ставить и корабль вычерпать.

– Дело, – Бурилом кивнул и повернулся к мужикам. Голос его снова стал командирским, будто и не было этих страшных минут на канате: – Хорош валяться! Разгружай котлы! Вычерпывай палубу! Дозоры выставить! Ночуем здесь!

Мужики начали подниматься с руганью и кряхтением, потому что Атаман сказал – значит, надо. А надо – значит, встал и делай, хоть ноги не держат, хоть руки трясутся.

Я посмотрел на чёрный лес над обрывом. Мы ушли от каменных зубов Прорвы, но тишина этого места нравилась мне ещё меньше, чем рёв воды.

Глава 9

Плещет в борт волна крутая, чайки голосят,

Чёрны вороны поживу чуют и летят.

Заводь укрыла нас от Прорвы. В ней было тихо и темно. Вода стояла мертвая, без единой морщинки. Берега поднимались отвесно, заросшие таким старым ельником, что солнце застревало в кронах и до воды не доходило. Рёв Прорвы за мыском звучал отсюда как далёкий гром.

По настилу «Нави» плескалась вода – начерпали, пока висели боком на якоре. Мужики сидели прямо в лужах, не в силах пошевелиться. Здоровенные ручищи у Лыко, которыми он мог согнуть подкову, ходили ходуном, и он прятал их под мышки, чтобы никто не видел. Рубец сидел на банке и тупо смотрел на свои ладони, ободранные канатом. Сивый и Брага привалились друг к другу спинами и закрыли глаза. Клещ и Бугай осматривали вёсла вместе с Щукарём.

Бурилом поднялся первым. Его шатнуло, он ухватился за мачту, постоял так пару ударов сердца, потом выпрямился. Оглядел озеро под ногами, зло сплюнул за борт и рявкнул:

– Вёдра! Вычерпывай! Шевелись! Мы кошку реке не для того скормили, чтоб в тихой луже утонуть!

Народ начал подниматься, поминая под нос прорву и такие приключения.

– То якорь, а то лужа, – огрызнулся Лыко, отдирая задницу от банки. – В луже тонуть обиднее.

– Тебе всё обидно, – буркнул Клещ, хватая ведро. – Помирать тоже обидно будешь?

– Не, помирать буду весело. Прямо ржать стану.

Кожаные вёдра пошли по рукам, вода полетела за борт. Потом начали выгружаться. Бочки с водой перекатили на берег по сходням. Мешки с сухарями, которые подмокли, растянули на камнях, чтобы подсохли. Бурилом лично проверил ящик с горшками – слава всем богам, порох не намок, Дубина сколотил ящик на совесть и залил щели варом. Самострелы тоже уцелели, лежали в ларе сухие, только тетивы нужно было перетянуть.

На берегу закипела работа. Щукарь, едва ступив на сушу, сразу полез обратно на «Навь» – еще раз осматривать обшивку, щупать шпангоуты, проверять, не разошлись ли швы после того, как корпус трещал на канате. Бугай с тремя мужиками из чёрной кости рубили лапник для подстилок. Гнус разводил костёр, ругаясь на сырые дрова, которые не хотели гореть и только чадили горьким дымом. Рыжий притащил котёл с водой – мужикам нужно было горячее, после ледяной купели на палубе всех колотило.

Волк сидел на камне у воды, перетягивал тетиву самострела и посматривал на ельник тем взглядом, каким охотник смотрит на чащу, из которой может выскочить не заяц, а кабан.

– Не нравится мне здесь, – сказал он негромко, когда я подсел рядом.

– Мне тоже.

– Лес молчит как перед грозой, только грозы нет. Вороны и те заткнулись.

Я кивнул. Это была правда. Тишина стояла не такая, когда птицы отдыхают. Выморочная была тишина, пустая, от которой чесался загривок. Так бывает, когда в чаще сидит кто-то, от кого всё живое попряталось.

Я поднялся и пошёл к Бурилому. Атаман стоял у костра, грел над огнём ободранные ладони и смотрел на пар, поднимающийся от мокрой одежды, развешенной на ветках.

– Атаман, нужно подняться на крутояр, прямо над основным потоком. Оттуда пойму, что на дне и есть ли проход. Без этого завтра с места не сдвинемся. Так что почапал я.

Бурилом вытер грязный лоб тыльной стороной ладони, размазав сажу.

– Наверх – дело. Только не в одну харю. Кого берёшь?

– Волка, Беса, Гнуса, Рыжего. Самострелы возьмём. Два. И верёвку.

– Два мало, – Бурилом качнул головой. – Бери три. И болтов не жалей, полную суму набей. Мне этот лес не по нутру.

– И мне.

– Тогда что стоишь? Собирай своих и топай, а то скоро темнеть начнёт, а мы тут лагерь докончим и ухо востро держать будем.

– Если что-то пойдёт не так, свистну. Три раза, по-ночному. Услышите – будьте готовы.

Бурилом посмотрел на меня исподлобья.

– Ярик, – пробасил он так, что Гнус, проходивший мимо с охапкой лапника, втянул голову в плечи. – Если что-то пойдёт не так, мы не сидеть будем. Мы поднимемся и лес этот на дрова пустим вместе с теми, кто в нём прячется. Усёк?

– Усёк, Атаман.

– Вот и топай.

Собрались без лишних слов. Волк – самострел, нож и сума с болтами. Бес – топор и самострел. Рыжий – самострел и моток верёвки на плече. Я повесил на пояс свой топор, поправил куяк на плечах.

Гнус подхватил последний самострел, повертел в руках, прицелился в ёлку и довольно ощерился.

– Вот это я понимаю – на прогулку с музыкой. Лес, свежий воздух, самострел. Красота. Только медведей не хватает для полного счастья.

– Типун тебе на язык, – буркнул Бес. – Накаркаешь.

– Да ладно тебе, Бес. Какие тут медведи? Тут тихо, как на погосте. Даже белки попрятались. Я вот думаю – может, они нас боятся? Мы ж вон какие страшные.

– Гнус, – сказал Волк, не оборачиваясь.

– Чего?

– Рот закрой. В лесу тебя слышно за версту.

Гнус закрыл. На три шага. Потом открыл снова, но уже шёпотом:

– Я просто говорю, что тихо тут ненормально. Вот и всё.

В этом он был прав.

Мы обогнули сваленные мешки, миновали костёр, у которого уже грелись первые мужики, подставляя огню мокрые спины, и полезли вверх по склону. Лыко, сидевший у костра, посмотрел нам вслед и негромко сказал Рубцу:

– Пятеро в чащу, без брони, без щитов. Не нравится мне это.

– Так надень сбрую и с ними иди, если тебе всё не нравится, – ответил Рубец, не поднимая головы.

Ельник сомкнулся за нами через три шага. Лагерь словно растворился. Стало не слышно ни костра, ни голосов, ни запаха дыма, будто ножом отрезало. Мы оказались в другом мире. Под ногами пружинила прелая хвоя, воздух был спёртый и пах запахом грибов и гнили. Каждый шаг в этой тишине звучал непозволительно громко.

Волк шёл первым. Самострел в его руках лежал плотно, болт смотрел в чащу. Двигался он мягко, с пятки на носок, поворачивая голову на каждый шорох. За ним Бес, тоже с самострелом на изготовке. Рыжий шёл третьим, верёвка на плече, самострел в руке. Гнус и я замыкали.

Поднимались тяжело. Склон был крутой и глинистый. Ноги ехали по мокрой земле, приходилось цепляться за скользкие корни. Гнус дважды съезжал вниз на животе, оставляя в рыжей глине длинные борозды, но поднимался молча, без обычного ворчания. Если Гнус молчит – значит, ему по-настоящему не по себе.

Мы выбрались наверх, продрались через цепкий подлесок и вышли на самый край обрыва.

Прорва лежала под нами. С высоты крутояра она выглядела ещё страшнее, чем с воды.

Весь хаос, который снизу казался сплошной ревущей стеной, отсюда раскладывался на части. Водовороты крутились посреди русла, затягивая в себя пену, ветки, куски коры. Между ними вода кипела бурунами, вздымалась горбами и опадала, обнажая жёлтые спины песчаных кос, которые через мгновение снова уходили под воду. Камни торчали из этого безумия и река билась о них с такой яростью, что брызги долетали до нас.

– Вот, значит, как, – тихо сказал Волк, глядя вниз. – Вот почему никто не проходил.

– Не «не проходил», – поправил Бес. – Не возвращался. Это разные вещи.

– Утешил, спасибо.

Я присел на корточки у самого края. Внизу – обрыв. Рыжая глина, мокрая и скользкая, уходила вниз отвесно, до самой воды. Спрыгнуть – убьёшься.

– Обвязывайте, – сказал я, стягивая куяк через голову. В доспехе лезть вниз нельзя – тяжело и неповоротливо.

Рыжий размотал пеньку и обвязал мне грудь под мышками. Узел затянул крепко, проверил, дёрнул. Держит. Свободный конец кинул Волку, тот перехватил и обмотал вокруг толстого елового корня, торчащего из глины на краю обрыва.

– Бес, Рыжий, на страховку, – скомандовал Волк. – Упирайтесь в корни и держите. Если дёрнет – не отпускать, хоть руки оторвёт. Гнус, стоишь на краю, смотришь вниз, если что не так – орёшь.

– А если сом вылезет? – спросил Гнус.

Все посмотрели на него.

– Какой сом? – нахмурился Волк.

– Не знаю какой. Тут Прорва, мало ли что в ней водится. Я просто на всякий случай спрашиваю.

– На всякий случай заткнись и смотри, – отрезал Волк.

Я подошёл к краю. Внизу ревела вода, и от этого рёва вибрировала глина под ногами. Мужики упёрлись в корни, намотали верёвку на кулаки. Бес расставил ноги широко, Рыжий привалился спиной к стволу ели. Волк держал верёвку первым, ближе всех к краю.

– Готовы?

– Трави, – кивнул Волк.

Я развернулся спиной к обрыву, перехватил верёвку обеими руками и шагнул в пустоту.

Верёвка врезалась под мышки, дёрнула так, что из лёгких вышибло воздух. Ноги скользнули по мокрой глине, и я поехал вниз, упираясь в склон. Наверху крякнул Бес, принимая вес. Верёвка заскрипела, натянувшись. Глина летела из-под ног комьями. Один кусок сорвался вниз и беззвучно пропал в кипящей пене.

Спускали медленно, по ладони. Я болтался на верёвке лицом к обрыву, чувствуя спиной холодное, влажное дыхание Прорвы с запахом тины и мокрого камня. Брызги долетали до спины. С каждой саженью рёв воды нарастал, забивая все остальные звуки.

Три сажени. Четыре. Под ногами уже не глина, а мокрый камень, отполированный водой. Ещё чуть ниже – пена. Она клокотала в полусажени от моих ног, и в ней мелькали чёрные тени камней и крутящийся мусор.

– Хватит! – крикнул я наверх. – Стой!

Верёвка замерла. Я висел над Прорвой, покачиваясь, как наживка на крючке. Ноги упирались в мокрый валун, брызги хлестали в спину. Руки были свободны.

Перед спуском Бес срубил мне шест в три сажени длиной. Гнус его мне спустил на отдельной верёвке. Я перехватил его, упёр комель в камень под ногами и медленно опустил конец в воду.

Дерево коснулось потока, и Дар рванулся по нему, как огонь по сухой соломе.

Река раскрылась, и мне сразу стало не по себе. Вода здесь была больная. Не бешеная, как на порогах, где течение несётся в одну сторону и всё понятно, а именно больная – дурная, взбаламученная, не знающая, куда ей течь. Верхний слой тащил влево, нижний вправо.

Я потянул Дар дальше, вглубь Прорвы, пытаясь прощупать всю ширину. Полсотни шагов от берега – дно ещё читалось, хоть и прыгало. Сотня – хуже, картинка плыла, как отражение в мутной воде. Две сотни – ещё хуже. Три – и Дар начал вязнуть в сплошном шуме.

В этом шуме я смог вычленить отдельные источники и понял что это такое.

В нескольких точках Прорвы стояли заломы из десятков спресованных течением стволов деревьев. Я чувствовал их – не видел чётко, а именно чувствовал. Вода билась о них с такой силой, что бурление глушило Дар, превращая картинку в мутное пятно. Разглядеть их не получалось. Как ни тужился, как ни вдавливал шест глубже в воду, заломы оставались за стеной шума, и понять, что они из себя представляют, можно было только подойдя ближе. Гораздо ближе, чем мне хотелось бы.

Побродив даром по воде, я понял еще кое-что. Вода здесь была дурной не из-за заломов. Дурь в ней жила своя, местная, и чувствовалась даже здесь, у берега, где до ближнего залома было шагов четыреста. Течение путалось в собственных слоях, дно ползло, и река вела себя так, будто под ней шевелилось что-то живое.

Стиснув зубы, я продавил Дар глубже, под эту стену белого шума, туда, где вода застаивалась в донных ямах. И вот тут по спине скользнул холод.

В кромешной тьме у самого дна шевелились тени. Я насчитал пять или шесть туш, лениво перетекающих в иле, прежде чем сбился.

Я повел дар обратно смещая его к себе и в самый последний момент почувствовал такую же тушу буквально под ногами.

Я успел открыть глаза.

Вода подо мной взорвалась.

Из чёрной глубины вылетела склизкая тварь с разинутой пастью. Мелкие зубы щетинились в ней частоколом, длинные усы хлестнули по камню, и в лицо мне ударила вонь.

Тварь врезалась в шест. Удар был такой, будто в жердь саданули кувалдой. Дерево хрустнуло и переломилось, ближний обломок отлетел в сторону, а дальний остался в пасти. Рывок выкрутил мне плечо, боль прострелила от кисти до шеи, и я заорал, выпуская обломок из онемевших пальцев:

– ТЯНИ!!!

Наверху рванули. Верёвка впилась под мышки и вздёрнула меня вверх. ноги оторвались от камня в тот миг, когда пасть захлопнулась. Челюсти щёлкнули прямо под подошвами. Там, где мгновение назад стояли мои ноги. Плоские зубы перемололи обломок шеста в щепу.

Меня волокли вверх рывками. Глина летела в лицо, верёвка скрипела. Сверху доносился ругань и тяжёлое дыхание мужиков. Каждый рывок отдавался в вывернутом плече.

Внизу тварь ударила ещё раз огромным хвостом по воде, подняв волну, которая окатила обрыв до середины. Потом сом ушёл в глубину, мелькнув тёмной спиной, и вода сомкнулась, будто ничего не было.

Меня перетянули через край. Я упал на хвою лицом вниз и лежал, хватая воздух, прижимая левую руку к груди.

Гнус стоял на краю обрыва и смотрел вниз. Лицо у него было белое.

– Я ж говорил. Я ж говорил про сома. А вы мне – заткнись, Гнус.

– Ладно, – Волк тяжело дышал, сматывая верёвку. – В этот раз ты угадал.

– Угадал⁈ Волк, там зверюга размером с долблёнку! С усами! Она Кормчему чуть ноги не откусила! И я – угадал⁈

– Гнус, – сказал я, не поднимая лица от земли. – Ты молодец. Помолчи.

Он помолчал. Недолго, но помолчал.

Бес присел рядом.

– Что видел?

Я перевернулся на спину, морщась от боли в плече. Небо проглядывало сквозь еловые лапы, серое и далёкое.

– Вода дурная. Течение путается, дно ползёт. Далеко, посреди Прорвы, заломы стоят. Несколько. Разглядеть не смог нормально. Чтобы понять, как они устроены и есть ли проход, нужно подходить на лодке.

– А эти? – Волк кивнул на обрыв. – Сколько их?

– Очень много. Огромные твари тут расположились. Этого пропустил. он недалеко был, паскуда. Лежал у берега прямо подо мной, а я таращился вдаль и принял за топляк.

Волк переглянулся с Бесом.

– Весёлое место, – сказал Бес. – Бешеная вода, ползучее дно и сомы на дне. Что ещё нас тут ждёт?

– Пока не знаю. Пошли обратно, нужно думать.

Я сел, держась за плечо, и тут Волк замер, не донеся руку до самострела. Стоял, чуть наклонившись вперёд. Ноздри у него раздувались, как у пса, взявшего след.

– Чуешь? – одними губами спросил он.

Я принюхался. Сквозь еловую прель и запах мокрой глины пробивался запах крови, который ни с чем не спутаешь. Его принес подувший ветер.

Волк медленно снял самострел с плеча и положил пальцы на рычаг. Бес перехватил топор поудобнее. Рыжий и Гнус подтянулись, взяв самострелы на изготовку.

Мы пошли на запах.

Через два десятка шагов ельник поредел, и между корнями старого дуба я увидел идолы. Три штуки.

Они были грубо вырубленны из толстых чурбаков, в пол-роста человека. Жуткие деревянные рожи с пустыми глазницами и оскаленными ртами. Один стоял прямо, два других слегка наклонились друг к другу, будто шептались. Дерево потемнело от времени и непогоды, но лица были вымазаны свежей кровью.

На земле перед идолами лежала куча рыбьих потрохов. Сизые кишки, рваные жабры, крупная чешуя, разбросанная вокруг. Свежие – может, утренние, может, вчерашние, но не старше.

Волк присел на корточки, не опуская самострела, и тронул кровь на ближнем идоле. Растёр между пальцами, посмотрел.

– Липнет, – сказал он тихо. – Не засохла. Резали сегодня.

Бес шагнул ближе, разглядывая идолов. Лицо у него было спокойное, но глаза прищурились, как всегда, когда он прикидывал расклады.

– Не наши боги, – сказал он. – Не Велес, не Перун, никого из наших. Лесные, наверное. Хрен разберёшь.

– А потроха? – Гнус стоял чуть позади и старался не смотреть в пустые глазницы. – Это ж жертва? Кормят деревяшки свои?

– Кормят, – кивнул Волк. Он поднялся, медленно оглядел лес вокруг. Ельник стоял плотной стеной, молчаливый и тёмный.

– Значит, тут кто-то живёт, – сказал Рыжий, говоря вслух то, что все уже поняли.

– Живёт и за нами смотрит, – поправил Волк. – С того момента, как мы в заводь вошли. Может, и раньше.

Я посмотрел на зарубки на дубе, рядом с идолами. Кто бы тут ни жил, он приходил сюда недавно, делал своё дело и уходил обратно в чащу. Тропы я не видел – ни примятой хвои, ни сломанных веток. Значит умеют ходить, не оставляя следов. Лесные люди.

– Нас пасут, – сказал я. – Тихо и быстро уходим к лагерю и смотрим по сторонам.

Мы развернулись и пошли обратно тем же путём, только теперь каждый куст, каждый ствол и тень между деревьями казались чем-то бо́льшим, чем просто куст, ствол и тень. Лес не изменился. Изменились мы. Минуту назад мы шли через пустую чащу, а теперь шли через чужую землю, у которой были свои хозяева.

Волк шёл последним, прикрывая спину, и то и дело оглядывался. Самострел он больше не опускал.

В лагере горел костёр, над котлом поднимался пар. Мужики сидели вокруг, жуя сухари и прихлёбывая горячее варево из кружек. Обычная картина привала, но я заметил, что топоры лежат под рукой, а Бугай, которого Бурилом поставил сторожить, сидит лицом к лесу, положив самострел на колени.

Атаман встретил нас у костра. Посмотрел на наши лица, и сразу понял – новости дрянные.

– Садись, – сказал он. – Рассказывай.

Я сел на бревно у огня. Мужики подтянулись, побросав кружки. Говорил я тихо, чтобы голос не уходил дальше костра.

– Прорва – дрянь. Вода больная, дно ползёт, течение мечется само по себе. Нашел ещё вроде бы заломы, несколько штук. Разглядеть не смог, далеко, бурление всё глушит. Чтобы понять, есть ли проход, нужно подходить близко.

– А чего всполошенные такие? – Бурилом кивнул на мою руку.

– Чуть сом не утянул в воду. Здоровый, в два моих роста. Лежал на дне прямо под обрывом, я его за топляк принял. Шест перекусил пополам. Их тут очень много.

Мужики переглянулись. Лыко присвистнул.

– Сом в два роста. Хороша рыбалка.

– Это не всё, – сказал я. – Волк, покажи руку.

Волк молча поднял ладонь. Пальцы были перепачканы бурым.

– Нашли идолов в лесу, жертвенник у старого дуба. Три чурбака, рожи вырезаны, вымазаны кровью. Перед ними рыбьи потроха.

– Чьи идолы? – спросил Бурилом.

– Не наши. Лесные боги. Зарубки свежие, приходили сегодня.

У костра стало тихо. Только вода плескалась о борт «Нави» и потрескивали сырые ветки в огне.

– Значит, не одни мы тут, – сказал Бурилом. – Лесные люди. Сколько их, как думаешь?

– Не знаю, – ответил Волк. – Следов не оставляют. Ходят как духи. Но нас видят, это точно. С самого начала видят.

Бурилом помолчал, глядя в огонь. Потом поднял голову и обвёл взглядом лагерь, лес, берег. Лицо у него было спокойное и жёсткое.

– Придут ночью, – сказал он. – Резать сонных. Так всегда делают лесные, у них другой повадки нет. Ждут, пока чужаки уснут, и режут в темноте.

– Может, не придут, – сказал Рыжий. – Может, просто смотрят. Мало ли, любопытные.

– Любопытные не мажут идолов свежей кровью, когда чужаки встали лагерем на их земле, – отрезал Бурилом. – Это подготовка. Они у своих богов благословение просят, прежде чем глотки резать. Я такое уже видел.

Никто не стал спорить. Бурилом повидал столько, сколько остальным хватило бы на три жизни.

– Делаем так, – Атаман заговорил тише, и мужики наклонились ближе. – До темноты ведём себя как обычно. Жрём, пьём, устраиваемся на ночь. Пусть думают, что мы ничего не заметили. Как стемнеет – выкладываем у костра чурбаки и мешки под плащами. Куклы сделаем, чтоб издали казалось, будто спим. Пару человек оставим сидеть, чтобы они точно убедились что мы не ушли. Живые отвлекают. Сами берём оружие и уходим в лес, в темноту. Ложимся полукругом вокруг лагеря и ждём. Рожи не забудьте вымазать, чтобы не светить. Я лягу у самого лагеря, чтобы подстраховать