Текст книги "Речной Князь. Книга 3 (СИ)"

Автор книги: Afael

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

К тому времени, как солнце перевалило через макушку, «Навь» была загружена под завязку. Три мачты поднимались в вечернее небо, канаты расходились от них шатром к широким русленям на бортах, и закатное солнце золотило свежее дерево палубы.

Тридцать мужиков стояли на берегу с оружием и многие в броне. Шутка ли, лишняя дюжина кольчуг и шлемов – серьёзная сила. Волк уже расставил своих – дружинники знали, кому куда, самострелы были распределены, каждый пристрелялся к своему, запасные тетивы лежали в сухих чехлах, а болты были пересчитаны трижды.

Я стоял чуть в стороне, у старой перевёрнутой лодки, и смотрел на «Навь», когда ко мне подошли Дарья и Зоя.

Дарья шла первой, с тем выражением лица, с каким она делала всё в жизни, будь то замес теста или проводы мужиков на верную гибель. Зоя шла следом, тихая, в чистом платье, пряча руки в складках ткани.

Дарья остановилась передо мной, посмотрела снизу вверх, и глаза у неё были сухими, но подбородок мелко дрожал, как ни старалась она это скрыть.

– Вот что я тебе скажу, Кормчий, – произнесла она голосом, каким обычно раздавала указания на поварне, и от этого привычного тона у меня отчего-то защемило в груди. – Вы там на своей Прорве делайте что знаете, я в мужицкие дела лезть не стану, но если ты мне этих оглоедов обратно не приведёшь – я тебя на том свете найду и половником так огрею, что Чернобог заплачет. Усёк?

– Усёк, Дарья.

Она кивнула, шагнула ко мне и осенила обережным знаком, прошептав что-то себе под нос – заговор, из тех, что бабки передают от матери к дочери и в которые верят крепче, чем в любого бога. Потом отступила, уступая место Зое, отвернулась к воде и украдкой провела рукавом по глазам, думая, что никто не видит.

Зоя стояла передо мной и молчала. Слова были не нужны, потому что всё было в её глазах – и страх, и гордость, и та упрямая вера, которая держит женщин на ногах, пока их мужики уходят туда, откуда могут не вернуться.

Я взял её за руки. Пальцы у неё были ледяные, несмотря на тёплый вечер, и дрожали так, что пришлось сжать их крепче.

– Не плачь, – сказал я, и сам удивился тому, как спокойно звучит голос. – Мы не просто пограбить идём. Я иду искать место для нового дома. Такое городище поставим, так укрепим – ни один князь со своим уставом к нам больше не сунется. Ждите. Вернусь с победой и новым Гнездом.

Зоя кивнула, высвободила руку, быстро коснулась моей щеки – и отступила.

– Иди, Кормчий, – сказала она тихо. – Река ждать не будет.

Я поднялся на борт «Нави» по широким сходням, чувствуя под ногами крепкое, чуть пружинящее дерево. Мужики расходились по местам – гребцы по банкам и постам, дружинники к бортам, Щукарь к мачтам, Бес и Рыжий к канатам. Гнус, разумеется, торчал на носу, потому что не мог упустить случая помахать берегу.

Я встал на потесь. Дерево руля легло в ладони привычно и правильно. Дар тихо загудел в затылке, отрисовывая глубину под килем и течение

– По местам! – рявкнул Бурилом с носа. – Отходим!

Мужики на берегу скинули канаты и «Навь» качнулась, освобождаясь от привязи.

– Косой на корме – поднять! – скомандовал я. – Волк, Клещ – центральный готовь! Рыжий – передний!

Полотнища поползли вверх по мачтам. Первым развернулся косой на кормовой мачте – хлопнул, поймал ветер и натянулся. За ним пошёл прямой на гроте. Когда он наполнился, «Навь» вздрогнула всем корпусом, будто огромный зверь проснулся и подтянулся, готовясь к прыжку. Последним встал передний на носовой жерди.

Три белых крыла, которых никто на этой реке ещё не видел.

«Навь» пошла.

На берегу закричали, замахали руками, платками, шапками. Гнус махал в ответ и орал что-то невразумительное, пока Волк не дёрнул его за рубаху и не усадил на место.

Я вёл «Навь» через горлышко. Скалы проплывали мимо бортов, а впереди распахнулась широкая река с тёмной полосой леса на дальнем берегу. Ветер дул ровно, паруса тянули, и «Навь» набирала ход, разрезая воду с тихим шипением, от которого по спине пробегала дрожь. Этот звук означал – всё, пути назад нет.

Дозорный на вышке бил в било прощальный ритм, провожающий ватагу в поход. Удары разносились над плёсом, отражались от скал и уносились вверх, в розовеющее небо.

А за кормой и горлышком, за тихим плёсом, стояла на берегу Зоя и смотрела вслед, пока паруса «Нави» не растворились в закатном золоте.

Впереди нас ждала Чёртова Прорва.

Глава 7

Парус туго грудь надул, мачта гнёт дугу,

Не поклонимся мы в ноги лютому врагу.

До Змеиных зубов мы долетели так, что у Щукаря отвисла челюсть.

Ветер дул в корму ровно и мощно, все три паруса стояли тугими пузьями, и «Навь» шла по реке с такой скоростью, что береговые ивы сливались в сплошную зелёную полосу. Вода шипела под днищем, кипела за кормой белым бурунным хвостом.

То, на что раньше, на вёслах, уходило полдня выматывающей работы, «Навь» проглотила играючи. Мужики, сидевшие на банках с убранными вёслами, только крутили головами, глядя, как берега несутся мимо, и переглядывались с тем ошалелым выражением, какое бывает у человека, впервые в жизни оседлавшего чужую лошадь и обнаружившего, что она летит галопом.

– Вот это мы дали, – выдохнул Гнус, вцепившись в борт на носу и щурясь от встречного ветра. – Вот это махина прёт! Ярик, мы так до моря к обеду доберёмся!

– До моря не надо, – бросил я, не отпуская потеси. – До Зубов бы дотянуть, не развалившись.

Щукарь, который всю дорогу простоял у центральной мачты, прислушиваясь к скрипу дерева и гулу канатов, повернулся ко мне и проворчал:

– Не развалится. Я эту Навь рубил на века, не на один поход. Но скажу тебе, Малёк, – старик почесал бороду и уставился на натянутые паруса, – когда ты мне эту дурь с тремя тряпками на одном корыте показывал, я думал, ты рехнулся, а оно вон как летит. Тьфу на тебя. Сглазишь ещё.

Он сплюнул за борт – на удачу – и снова уткнулся вперёд, делая вид, что ему всё равно, но я видел, как его корявые пальцы гладили ошкуренное дерево. Так гладят породистую собаку, которая впервые показала себя на охоте.

Зубы я почуял раньше, чем увидел. Через потесь пришло знакомое ощущение – река впереди сжималась, ускорялась, и дно вставало на дыбы, выпирая камнями.

– Паруса долой! – скомандовал я. – Все три! Живо!

Мужики кинулись к фалам. Носовой сполз первым, за ним косой на корме, и последним, опустился бык. «Навь» сразу потеряла ход, присела в воду и пошла тише, подхваченная одним только течением.

– Вёсла на воду! – рявкнул Бурилом с носа, и гребцы навалились, выравнивая ход.

Я закрыл глаза и отпустил Дар на полную ширину. Река развернулась передо мной до последнего камня – основное русло сужалось, а прямо по курсу из дна вырастали пороги и камни. Стрежень вился между ними узкой змеёй.

– Правое весло – табань! Левое – загребай! – скомандовал я, и «Навь» послушно повернула нос в горловину порога.

Первый камень прошёл по правому борту в двух ладонях от обшивки. Я чувствовал его и довернул чуть левее. «Навь» обошла его, едва не чиркнув кормой.

– Прямо! Навались!

Течение подхватило корабль и потащило вперёд, а дальше началась тяжёлая работа. Я ворочал потесью непрерывно, командовал гребцами, и «Навь» шла через Зубы, как медведь через бурелом. Все же она была больше нашего «Змея».

Камни проплывали мимо бортов, иногда так близко, что Лыко, сидевший на крайнем весле, мог бы дотянуться рукой. Вода кипела вокруг, белая пена захлёстывала через борт. Мужики на вёслах работали мокрые с головы до пят, ругаясь сквозь зубы на каждом гребке.

Дважды днище скрежетнуло по подводной скале. Палуба отозвалась таким гулом, что Гнус на носу присел от ужаса, а Щукарь побелел и вцепился в мачту, бормоча проклятия. Но каждый раз «Навь» соскальзывала с камня и шла дальше. Дубина и Щукарь, зная что мы пойдем на Прорву, набили на днище вдоль киля толстые дубовые полозья, и то, что распороло бы обычную ладью, лишь содрало щепу с защитной накладки.

Последний клык прошёл слева, обдав нас фонтаном ледяных брызг, и река вдруг расступилась, раздалась вширь. Течение успокоилось, перестав трепать корабль, как собака треплет тряпку.

Вышли.

Гребцы попадали с банок, тяжело дыша. Бурилом стоял на носу, мокрый до нитки, и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже видел после коряжника.

Щукарь отлепился от мачты, осмотрел борта и повернулся ко мне.

– Твои уши целы, Малёк, – сказал он с мрачным удовлетворением. – Пока целы. Но если ты мне ещё раз так по камням протащишь мою красавицу – я тебе их всё-таки оторву и Дарье на серьги пущу.

– Договорились, Щукарь, – усмехнулся я и кивнул на мачты. – Ставим паруса. Дальше река чистая. Полетим.

И полетели.

Когда все три паруса встали и наполнились ветром, «Навь» рванулась вперёд с такой силой, что мужиков, не успевших ухватиться, качнуло на банках. Вода зашумела под днищем, за кормой вскипел белый бурунный хвост, и берега снова понеслись мимо.

Вёсла убрали – они были не нужны, ветер делал всю работу. Какое-то время ватага просто сидела, оглушённая скоростью и тишиной, в которой гудел только натянутый такелаж. Первым отмер Лыко. Он вскочил на банку, широко оскалился, ударил кулаком себя в кольчужную грудь и затянул старую ушкуйную, которую пели деды, когда ловили попутняк:

– Вёсла суши, братцы, неча спины гнуть!

Мужики встрепенулись. Сивый и Рубец первыми грохнули сапогами по доскам палубы, задавая ритм, и три десятка глоток радостно рявкнули в ответ:

– Вольный ветер-батька нам дует в грудь!

– Эй, лети, наша лодья, режь крутой волной! – надрывался Лыко, размахивая руками.

– Мы идём по реченьке за чужой казной! – грохнула ватага так, что чайки шарахнулись от мачт.

– Прячь, купец-боярин, злато-серебро!

– Щас придём на палубу щупать всё нутро!

Песня покатилась над водой, отбиваемая в такт ногами по настилу. Тридцать мужиков, привыкших рвать жилы на гребле от рассвета до заката, орали во всю глотку, выплёскивая страх порогов и пьянея от скорости.

Клещ и Бугай сначала ёрзали на банках, поглядывая на убранные вёсла, будто им чего-то не хватало, потом привалились к бортам и уставились на воду с выражением мужиков, которых впервые в жизни везут, а не они везут.

Гнус, разумеется, торчал на носу. Он сидел верхом на форштевне, свесив ноги по обоим бортам, и свистел встречным рыбакам, которые попадались всё чаще, потому что мы вышли на большую воду, на главное русло, где жизнь кипела от берега до берега.

И вот тут началось самое занятное.

Первую рыбацкую лодку мы обогнали у песчаной косы. Два мужика в долблёнке тянули сеть, и когда «Навь» пронеслась мимо них в тридцати шагах, подняв волну, от которой долблёнку замотало как щепку, оба выронили снасть и уставились нам вслед с такими лицами, будто увидели, как по реке идёт изба на курьих ножках. Три паруса, широкие крылья-русленя по бортам, и ни одного весла на воде – для людей, которые всю жизнь знали только прямой парус и гребную тягу, это было наваждение.

Один из рыбаков, не отрывая глаз от нашей кормы, перекрестился двумя перстами. Второй так и остался сидеть с раскрытым ртом, пока сеть тихо уползала обратно в воду.

– Гляди, Ярик! – заржал Гнус с носа. – Крестится! Думает, нечистая сила по реке поехала!

– А ты ему помаши, – хмыкнул Бес, не открывая глаз. – Пусть окончательно обделается.

Гнус радостно замахал обеими руками и заорал что-то приветственное, от чего рыбак в долблёнке перекрестился повторно, уже быстрее и старательнее.

Дальше – больше. За следующей излучиной мы нагнали купеческую ладью, ползущую по течению на двадцати вёслах. Гребцы надрывались, загребные хрипели, задавая ритм, но пузатая ладья всё равно тащилась со скоростью пешехода, увязшего в грязи по колено. «Навь» обошла её, легко и небрежно, даже не замедлившись. На купеческой палубе побросали вёсла и повскакивали с мест, тыча в нашу сторону пальцами. Охрана, четверо бородатых мужиков с луками, похватала оружие и сбилась на корме, не понимая, что за зверь промчался мимо и чего от него ждать.

Толстый купец, в богатой шапке, вылез из-под навеса на корме и долго смотрел нам вслед, прикрывая ладонью глаза от солнца. Его загребные тоже уставились на три белых паруса, уносящихся вниз по реке.

– Привыкнут, – сказал Бурилом, наблюдая за купцом через плечо. – Не сразу, но привыкнут, а пока пусть байки по реке разносят. Нам же лучше – чем страшнее слухи, тем охотнее купцы будут платить, лишь бы мимо проскочить.

– Или вообще ходить перестанут, – буркнул Волк.

– Не перестанут, – я покачал головой, удерживая корабль на курсе. – Купец – он как вода, всегда дырку найдёт. Можно его напугать, можно ограбить, но торговать он не перестанет, потому что жадность сильнее страха. Просто будет больше платить за охрану и дороже продавать товар.

К полудню мы обогнали ещё три ладьи и две рыбацких артели. На каждой повторялась та же картина – вытянутые лица, раскрытые рты, обережные знаки и крестные знамения. Все же христианство пришло сюда, просто ватагу не коснулось.

К вечеру, я был уверен, слухи о «Нави» доберутся до каждой пристани и каждого кабака на реке, обрастая подробностями, от которых Гнус пришёл бы в восторг.

Мужики на палубе тем временем обживались и весело переговаривались. Всё никак привыкнуть не могли к тому что можно не рвать жилы. Щукарь бродил от мачты к мачте, трогал канаты, проверял узлы, и по тому, как он хмурился без тревоги было понятно, что «Навь» ведёт себя хорошо и старик, хоть и не признается в этом даже под пыткой, втайне доволен своей работой.

Река текла, солнце катилось по небу, ветер не стихал, и «Навь» глотала версту за верстой, легко и жадно. То расстояние, на которое обычная ватага на вёслах потратила бы три дня каторжной гребли, мы прошли за один световой день, от рассвета до заката. Мужики на банках до сих пор не могли до конца поверить, что это правда.

К вечеру впереди по левому берегу показались дымы. Целая россыпь серых столбов, поднимающихся над лесом в розовеющее небо. Вскоре должна была показаться Зелёная Глотка – княжья застава с цепями через русло и толпой вооруженных гридней, которым купцы платили мыт.

Для любого ушкуйника Глотка означала петлю на ближайшем дереве. А для тех, кто ещё и спалил Городец, – петлю с особым усердием.

– Глотка, – тихо сказал Бес, вглядываясь в далёкие дымы. – Вёрст пять, может, шесть.

– Не дойдём, – сказал я. – Нам туда не надо.

Впереди река разваливалась надвое. Основное русло уходило прямо, к Глотке, а вправо отгибался второй рукав. Такой же мощный, полноводный, с сильным собственным течением, которое тянуло воду в сторону от главного фарватера. Полноценная речная дорога, широкая настолько, что три «Нави» прошли бы бок о бок и не задели бы друг друга бортами. Вода в рукаве бежала напористо, закручиваясь крупными водоворотами у самой развилки, где два потока рвали друг у друга русло.

Этот рукав делал огромную дугу и снова возвращаясь к основному руслу ниже Глотки, а посередине этой дуги, в самом её чреве, лежала Чёртова Прорва. По этой дороге не ходил никто – потому что идти по ней означало пройти через Прорву. Замкнутый круг, но и идеальный чёрный ход для тех, кому хватит безумия сунуться.

– Поворачиваем, – скомандовал я, наваливаясь на потесь. – Уходим в рукав.

«Навь» послушно забрала вправо, и течение развилки подхватило её, потянуло в рукав, как в широкую воронку.

Глотка с её дымами, цепями и княжьими мытниками осталась по левому борту и медленно уплыла за излучину. Мы шли другой дорогой.

Первые вёрсты рукав вёл себя смирно. Он был широкий, глубокий, с ровным течением, несущим «Навь» вперёд без всякого усилия. Высокие, поросшие густым ельником берега стояли по обоим бортам. Теперь нам не попадалось ни одной лодки, ни одного дымка на берегу. Мёртвая вода, по которой давно никто не ходил.

А потом рукав начал козлить.

На ровном месте, безо всякого ветра, вода вдруг вспучивалась горбом, будто кто-то толкал её снизу кулаком, и тут же опадала, оставляя круговерть мелких водоворотов. Течение, катящееся ровно, вдруг дёргалось в сторону, как лошадь, шарахнувшаяся от змеи, и «Навь» рыскала на руле, заставляя меня впиваться в потесь. Бурунчики вскипали на гладкой воде там, где никаких камней не было, и пропадали, а на их месте возникали новые, и угадать, где вспучится следующий, было невозможно.

– Нечистое место, – сплюнул Рубец, поглаживая топорище. – Вода бесится, как порченая.

– Это Прорва дышит, – тихо сказал Бес. – Мы к ней подбираемся, и она нас чует.

Никто не ответил. Гнус, скалившийся и балагуривший на носу всю дорогу, молча перебрался на среднюю банку и сел, вцепившись в борт. Мужики гребли тихо, и над рукавом висела тишина, нарушаемая только плеском вёсел, скрипом уключин и странным бульканьем воды, которая жила своей собственной непонятной жизнью.

Я убрал большое полотнище и носовой треугольник, оставив один косой парус на кормовой мачте – рукав сужался, течение усиливалось, и лететь на полных парусах в неизвестность было бы самоубийством. «Навь» пошла тише. Я вёл её дальше, вслушиваясь в Дар, который звенел в голове всё тревожнее, предупреждая о том, что ждёт за следующей излучиной.

Первый остов мы увидели за поворотом.

Он торчал из воды у правого берега, вросший в песчаную отмель. Чёрный, обглоданный водой и временем скелет ладьи, от которой остались только рёбра шпангоутов и кусок кормы с обломком потеси. Доски обшивки давно сгнили или были содраны течением, и голый остов стоял в воде, как рука мертвеца, торчащая из могилы.

– Ладья, – негромко сказал Волк. – Большая была. Вёсел на двадцать, не меньше.

Никто не ответил. «Навь» прошла мимо, и остов медленно уплыл за корму.

А через полверсты мы увидели второй.

Это была большая купеческая ладья. Она сидела прямо посреди широкого, чистого на вид русла. Её переломило пополам. Задняя часть ушла под воду, а нос задрался вверх, опираясь на скрытую под мутной водой преграду.

Как она умудрилась найти смерть на такой гладкой воде?

Я привычно пустил Дар сквозь толщу воды вперёд, чтобы прощупать фарватер и вот тут по спине скользнул холодок.

Вода врала. Глазами я видел ровную струю, но Дар показывал совсем другое. Течение здесь начинало слоиться. Верхний поток шёл привычно и гладко, а под ним, у самого дна, вода закручивалась скрытыми петлями, таща за собой песок и намывая косы там, где их по речной науке быть не должно. Купец, видать, шёл уверенно, веря своим глазам, а река просто подставила ему под брюхо невидимую подножку из песка и развернула бортом прямо на скрытый под водой камень.

Это была ещё не Прорва. Так, только первые её признаки. Река только начинала «дурить», меняя правила игры на ходу.

Потом мы встретили остатки третьего судна. Что-то длинное и узкое. Явно боевое. Оно плотно сидело в илистой заводи, и сквозь его гнилые рёбра уже проросли молодые ивы.

Кораблей было немного. Дураков соваться в эту протоку почти не находилось, а те люди, кто всё же рискнул, остались здесь навсегда, обманутые хитрым дном.

Щукарь стоял у мачты и молчал, разглядывая обломки. Я видел, как он оценивает чужую работу – толщину обшивки, крепление шпангоутов. Это были хорошие корабли, построенные умелыми руками, но река проломила им днища, вырвала доски и выплюнула обглоданные кости на берег.

– Кормчий, – позвал Лыко, и в голосе его не было обычной ухмылки. – Ты это всё видишь?

– Вижу.

– И всё равно идём?

– Идём.

Лыко помолчал, переваривая. Потом кивнул, сплюнул за борт и сел обратно на банку, перехватив весло поудобнее. Рубец, сидевший рядом, посмотрел на обломки, потом на меня – и тоже взялся за весло, ничего не сказав. За ними подтянулись остальные.

Бурилом стоял на носу и смотрел туда, где рукав делал последний поворот перед тем, как река должна была раскрыть свою настоящую пасть. Лицо Атамана было спокойным. Напряжение выдавали только пальцы на рукояти топора. Наши шансы ему явно не нравились.

Прорва открылась за последним поворотом, и я понял, почему отсюда никто не возвращался.

Рукав, который до этого шёл ровно и широко, вдруг раздался в стороны, будто река разинула пасть. Берега разошлись на полверсты, а между ними лежало то, что язык не поворачивался назвать рекой. Это был живой, движущийся, меняющийся на глазах хаос. Водовороты крутились посреди русла, появляясь из ниоткуда и пропадая в никуда, а на их месте тут же вспухали новые, в другом месте. Песчаные косы выныривали из воды жёлтыми горбами, и пока я смотрел на одну, она оседала, размытая течением, а в двадцати шагах левее поднималась новая, которой мгновение назад не существовало. Камни-одинцы торчали из бурлящей пены. Вода разбивалась о них с рёвом, который я слышал ещё за излучиной, но принимал за ветер.

Я пустил Дар вперёд и похолодел.

Дно жило своей жизнью. Оно не менялось раз в сезон, как на обычной реке, где паводок намывает косы, а межень обнажает камни, – оно менялось прямо сейчас у меня на глазах. Песок полз по дну сплошным потоком, перекатываясь через камни и заполняя ямы, которые тут же размывались в другом месте. Течение металось – верхний слой тащил в одну сторону, нижний в другую, а между ними крутились невидимые жернова водоворотов, перемалывающие всё, что попадало внутрь. Стрежень, который я нащупал Даром, через десяток вздохов переставал существовать – дно под ним вспучивалось, и безопасная глубина превращалась в мель, а мель, по которой только что нельзя было пройти, проваливалась в яму.

Я видел дно, но толку от этого было, как от умения читать книгу, в которой буквы пляшут и меняются местами быстрее, чем успеваешь их разобрать.

– Мать честная, – выдохнул Гнус, и впервые за всё время, что я его знал, в его голосе не было ни тени балагурства. – Что это за дрянь, Ярик?

– Прорва, – сказал я.

Мужики на вёслах замерли, глядя на бурлящее месиво впереди. Водовороты крутились лениво и страшно.

– Тут не пройти, – сказал Волк, выдав трезвую оценку человека, который много лет ходил по рекам. – Ярик, тут ни одна лодка не пройдёт. Течение порвёт на тряпки.

– Пройдём, – сказал я, хотя сам ещё не понимал, как. – Но не сейчас. В лоб не возьмём. Думать надо и смотреть.

Я перевёл взгляд на правый берег, и то, что я увидел, заставило меня на мгновение забыть о Прорве.

Берег стоял высокий, обрывистый, поросший ельником, который спускался к самой воде тёмной непроглядной стеной. Но под обрывом, в тени деревьев, Дар нащупал глубокие заводи, укрытые от течения и от ветра, с песчаным дном и удобными пологими выходами к воде. Сам обрыв был из плотной глины, а выше, на плоской вершине, за ельником, угадывалась ровная площадка в несколько десятин, защищённая с трёх сторон оврагами, а с четвёртой – самой Прорвой, через которую ни один враг в здравом уме не полезет.

Идеальное место. Вода, лес, глина для строительства, естественная крепость, и на подходе – непроходимая река, которая сама несёт караул лучше любой стражи. Вот оно, новое Гнездо. Вот то место, ради которого стоило сюда идти.

Но сначала нужно пройти Прорву, а чтобы пройти Прорву, нужно понять, по каким законам она живёт, потому что лезть в эту мясорубку наобум означало повторить судьбу тех трёх кораблей, чьи кости гнили за нашей кормой.

– К берегу! – скомандовал я, наваливаясь на потесь. – Правый берег, к заводи! Будем причаливать и думать!

Бурилом рявкнул команду, мужики навалились на вёсла, и «Навь» начала забирать вправо, к тёмному обрыву.

И тут я почувствовал, как река схватила нас за горло.

Рывок, будто кто-то невидимый ухватил «Навь» за киль и дёрнул на себя. Корпус вдруг перестал слушаться руля. Потесь задрожала в руках, и я навалился на неё всем весом, пытаясь удержать курс, но рукоять рвалась из ладоней с такой силой, будто на том конце весла повис бык.

Мы попали в глубинный поток, затягивающий всё, что оказывалось в его полосе, прямо в бурлящий котёл. Пересекли невидимую черту, и поток подхватил «Навь», как щепку.

– Левый борт – табань! Правый – загребай! К берегу, к берегу!!! – заорал я.

Мужики рванули вёсла, но «Навь» не слушалась. Тридцать мужиков рвали жилы, упираясь ногами в распорки и наваливаясь на дерево так, что вёсла гнулись дугой, а корабль продолжал ползти к центру Прорвы. Стрежень тащил нас, и против его тяги тридцать вёсел были как тридцать соломинок против паводка.

Потесь рванулась из рук так, что мне едва не вывернуло плечи. Я навалился грудью, прижимая рукоять к рёбрам. Дерево руля дрожало, как живое. Я чувствовал через Дар, как дно под нами уходит из-под ног – ещё мгновение назад там был песок, а теперь чёрная яма и в эту яму утекала вода, закручиваясь воронкой, а нас тащило следом.

– Ах тыж бесова погань! – прохрипел я сквозь стиснутые зубы.

Бурилом обернулся, и я увидел его лицо – Атаман всё понял без слов. Впереди, в полусотне шагов, вода кипела белой пеной, разбиваясь о каменные клыки, торчащие из водоворота.

«Навь» несло прямо на них, и выгрести мы не могли.