Текст книги "Агент «Коршун» (СИ)"

Автор книги: Жозефина Лорес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

Когда часы пробили полночь, Илса неожиданно смахнула со стола крошки хлеба и положила на деревянную поверхность свою ладонь.

– Ну что, шаман, – сказала она, прищурив свои зеленые глаза, – может, продолжим праздник у меня? У меня как раз есть бутылка виски, которую подарил один фо-а из холодного шотландского озера. Говорит, от него мутит меньше, чем от обычного.

Ее ворон каркнул одобрительно и уронил мне на колено перо – черное, с синеватым отливом, будто выкрашенное в цвет самайнской ночи.

В Москву я возвращался через два дня – с легким похмельем, счастливой усталостью в мышцах и тем самым клочком шерсти в кармане. А еще – с необычным чувством легкости, будто кто-то действительно забрал мои старые сны, оставив место для новых.

И теперь, когда я закрываю глаза перед сном, я иногда чувствую, как что-то мягкое и теплое касается моей щеки. Лёгкое, почти невесомое маленькое существо сворачивается клубком у меня на груди и греется моим теплом. Оно не причиняет боли и дискомфорта, но иногда, в особенно тихие ночи, мне кажется, что я слышу тихое блеяние.

Оно безопасно для меня, оно смотрит мои сны со мной и охраняет мой сон. По-моему, я совершил неплохую сделку.

С тех пор мы с Илсой находимся в странном танце – то сближаясь, то отдаляясь. Раз в несколько месяцев наши маршруты случайно пересекаются – то в Берлине, где расследуем дело о оживших каменных горгульях, то в Праге, где ищем пропавшего алхимика.

Мы проводим вместе несколько жарких ночей, полных смеха, виски и магии, а потом снова расходимся – она в свой дождливый Эдинбург, я в вечно спешащую Москву.

Илса говорит, что не вынесет московских зим – слишком снежных, слишком долгих. Ей нужен запах моря и крики чаек под окнами. А я не могу представить себя среди этих узких улочек и вечного тумана, где даже днем фонари горят тусклым желтым светом.

– Когда-нибудь, – шепчет она мне на прощание, обнимая так крепко, будто пытается впечатать в память, – мы найдем город, который устроит нас обоих.

– Может, Стамбул? – предлагаю я.

– Или Вена, – смеется она.

Но пока мы оба знаем правду – ни один город не сможет удержать нас надолго. Мы – как те духи, что бродят между мирами, не принадлежа ни одному из них до конца.

И все же где-то в глубине души я верю, что однажды мы проснемся в одном месте – будь то квартира с видом на московские высотки или старый дом у шотландского залива – и поймем, что готовы променять все дороги на одну-единственную, ведущую домой.

А пока... пока мы просто берем от этих встреч все, что можем.

И иногда, когда я один в своей московской квартире, а за окном воет метель, я достаю из кармана старое воронье перо – черное, с синеватым отливом – и кладу его на подоконник.

И, кажется, ветер в ответ завывает чуть тише.

Франция. Мёртвый портье

Я прилетел в Париж 13 февраля – Илса только что закрыла здесь дело о призраке в катакомбах, и у нас выдалось три дня на то, чтобы забыть о работе. Но Париж, особенно в канун Дня святого Валентина, никогда не забывает о магии.

Мы поселились в крохотном отеле «Au Clair de Lune» – пять этажей кривых лестниц, облупившиеся обои с позолотой и окна, в которых отражались только крыши Монмартра. Дом XVII века с фасадом цвета выцветшей лаванды прятался в переулке за площадью Пигаль. Над входом скрипела на ветру старая вывеска с косо нарисованной луной. Улица была тихой, несмотря на соседство с шумными бульварами. Здесь даже снег лежал неровными островками в углах, будто его специально не расчищали, чтобы сохранить зимнее очарование.

Внутри отель пах старым деревом, розовым маслом и самую малость сыростью. Зайдя, я сразу подумал про призрак какой-нибудь куртизанки, которая когда-то жила здесь. Наш номер был под самой крышей, с широкой кроватью и чугунной ванной на ножках.

Илса уже ждала меня, развалившись на кровати с балдахином – настоящем музейном экспонате.

– Ну как, нравится? Говорят, здесь останавливался сам Ван Гог. Правда, не уточняют, живым или уже в виде призрака, – она подмигнула.

В этот момент ее ворон Морриг, или просто Морри, как она называла его в моменты особой нежности, взлетел на дубовую балку балдахина. Дерево жалобно скрипнуло под его весом.

– Привет, старина, – кивнул я.

Мор ответил мне многозначительным карканьем. Черные глаза фамильяра, блестящие, как полированный обсидиан, изучали меня с привычным скепсисом. Я знал, если что-то пойдет не так, именно Мор первым даст знать об этом. Вороны всегда чувствуют подвох раньше людей. Даже таких, как мы.

Я бросил сумку и подошел к окну. Где-то внизу, по мостовой, уже гуляли влюбленные парочки, ища уединения и милый ресторанчик для ужина. В наших планах тоже значился романтический ужин, но работа нашла нас раньше, чем мы успели открыть бутыль вина за встречу. Мор встрепенулся и повернул голову к входной двери. За ней раздались торопливые шаги, а затем в нее настойчиво постучали. Пришлось открывать…

Старый мсье Ренар, портье с лицом старого боксера, лежал на полу в подсобке с двумя аккуратными дырочками на шее. Рядом разбитая чашка и лужа кофе. Кто-то застал его врасплох. На его лице застыло выражение странного облегчения.

– Полиция передала дело в МАБР, – сказала Илса, читая документ на своем планшете.

– Но так как мы уже здесь...

Я вздохнул. Хохломские узоры на моей правой руке уже слегка шевелились.

– Ладно, – пробормотал я, – но только после ужина.

Ужин принесли из ближайшего «Quick». Есть его пришлось буквально на ходу.

Мы начали с осмотра места. Подсобка пахла плесенью и старыми газетами, но под этим запахом угадывалось что-то еще – сладковатый, почти аптечный аромат, каких-то благовоний. Может это просто был местный освежитель воздуха? На полу не было ни капли крови, чистота казалась практически стерильной, если не считать разлитого кофе и осколков чашки. В комнаты валялся осколок зеркала. Странно, что его не убрали вместе с остальным мусором. Я автоматически отметил это, решив, что это ошибка персонала.

– Смотри, – Илса присела на корточки рядом с телом и показала на кусочек сложенного бумажного листа, торчавший из кармана пиджака портье.

Бумага пожелтела по краям, будто ее много раз разворачивали и снова складывали. Я натянул на руку токую кожаную перчатку, ведь никогда не знаешь, что может оказаться заговоренным, и аккуратно извлек находку.

Развернув листок, я увидел строчки, нацарапанные шариковой ручкой.

«...и если вампир выпьет кровь грешника, он обретет покой...»

– Тебе о чем-нибудь это говорит? – передал я листок подруге.

Она покачала головой. Мор, заглядывающий в подсобку из коридора резко каркнул, будто предупреждая об опасности.

Вернувшись в номер, нам пришлось отложить романтические планы. Илса лежала на кровати и проглядывала досье Ренара на своем планшете, которое ей прислали из полиции. Я устроился за крохотным письменным столом и погрузился в электронную библиотеку МАБР, пытаясь отыскать нужную цитату.

– Вот черт, – пробормотал я через полчаса, когда экран вдруг погас на секунду, а потом снова включился, сам открыв книгу «Легенды Пер-Лашеза» на нужной странице.

Случайно ткнув в ссылку, я попал сразу на нужную страницу. Видимо и на чужбине, духи вели меня.

– Мсье Ренар был не просто портье, – в этот момент произнесла Илса.

– В 70-х он возглавлял банду «Серые крысы». Они грабили магазины, но однажды им не повезло с охранником очередного бутика. Они оставили после себя пару трупов. Здесь есть отчет. Их долго искали и жертв, в итоге, было больше.

– Вот как... Оказывается, у нашего «приятеля» была бурная молодость, – я откинулся на стуле, показывая ей экран.

– А вот и наша цитата. Полная версия: «Если вампир, проклятый за свои преступления, выпьет кровь грешника, чьи злодеяния превзошли его собственные, то обретет покой и сможет наконец умереть».

Илса медленно подняла глаза от экрана. В свете настольной лампы ее глаза казались черными. Привычная зелень ушла, значит Илса только что использовала какую-то свою ведьминскую способность.

– Значит, это не охота... Это казнь, – задумчиво произнесла она.

Я кивнул, соглашаясь.

– А где в Париже логово «упырей»? – добавил я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Илса хищно улыбнулась, и в этот момент тень от лампы сделала ее лицо резким, почти чужим.

– Вот как раз на кладбище Пер-Лашез есть крупное «гнездо», но обычно они соблюдают договоренности. Хотя...

Я не любил вылазки на древние кладбища. Там слишком много наглых духов, которые сразу чуют во мне шамана. Лезут, шепчут, кричат, требуют... Один раз в Праге меня чуть не сбили с ног толпой – все хотели, чтобы я передал весточки живым.

А особенно запомнился случай на Ольшанском кладбище. Духи там были особо настойчивые. Один – старик в выцветшей гимнастерке схватил меня за руку так крепко, что на утро остались синяки. Он умолял передать письмо внучке, которая, как я потом выяснил, уже сама стала бабушкой. Другой – молодая женщина с трагически перекошенным лицом все норовила сунуть мне в карман прядь волос, бормоча что-то о невыполненном обещании.

Хуже всего были дети. Они вились вокруг, дергали за одежду, и их тонкие голоски сливались в пронзительный гул. Одна девочка с обожженными руками упорно тащила меня к одному надгробию, пока я не пообещал найти ее куклу. Пришлось потом неделю разыскивать в архивах, кто похоронен в той могиле.

Это всегда сбивает со следа. Путает мысли. Каждый раз после таких вылазок я несколько дней приходил в себя, отмываясь от липкого ощущения чужих смертей. Но две аккуратные дырочки на шее мертвого мужчины говорили однозначно – вампир. А значит, на кладбище придется идти. Ночью.

Я заранее нервничал от мысли, с какими навязчивыми тенями придется иметь дело на Пер-Лашезе. Мы отправились туда ближе к полуночи. Мор сидел на моем плече, цепко впиваясь когтями в толстую кожу моей куртки. Туман висел между надгробиями плотной вуалью, скрывая дорожки, так что мы рисковали споткнуться и упасть в этой белесой дымке. Снега почти не было. В этом году зима случилась особенно дождливой и промозглой, без морозов и сильных снегопадов.

– Ты чувствуешь? – прошептала Илса, и ее голос прозвучал странно громко в этой тишине.

Я кивнул, привычно отмахнувшись от бледного призрака в цилиндре, который выглянул из-за ближайшего памятника и тут же исчез, словно его и не было. В воздухе висел тонкий, едва уловимый запах крови – не свежей, а старой, въевшейся в камни. Я прикрыл глаза и прошептал один из своих коротких шаманских заговоров. В темноте перед закрытыми веками вспыхнула искра – маленькая, как светлячок, и поплыла вперед, оставляя за собой слабый серебристый след.

Я двинулся за ней и тут же споткнулся о камень, торчащий из брусчатки. Пошатнулся, усилием воли задавив готовое вырваться ругательство. Мор взлетел с плеча и каркнул откуда-то сверху. Его крик эхом разнесся между склепами.

Илса тут же подхватила меня под руку. Ее высокая худая фигура в кожаном тренче цвета воронова крыла и высоких сапогах до колен резко выделялась на фоне кладбищенского тумана. Бледные волосы, собранные в небрежный хвост, длинный светлый шарф, намотанный вокруг шеи.

– Проводник. Ведет. Помоги не врезаться в какое-нибудь надгробие, – пояснил я, чувствуя, как ее пальцы впиваются мне в локоть.

– Веди нас, как там его... Сусанин, – усмехнулась моя ведьма, но в голосе слышалась напряженность.

Мы шли за огоньком еще минут десять, петляя между могил. Духи становились навязчивее: кто-то дергал меня за рукав, кто-то шептал на ухо что-то на забытом диалекте. А потом проводник вдруг резко свернул за угол и исчез.

Немного поплутав, мы вышли к старинному склепу в греческом стиле – массивному, с колоннами и полустертыми надписями на латыни. На его верхушке уже сидел Мор. Его глаза в темноте светились слабым голубым светом.

– Мда... – пробормотал я.

– Надеюсь, никто этого больше не видит. А то так и рождаются байки про крылатых пернатых монстров.

Мы с Илсой синхронно обернулись на легкий шорох сзади. Я выхватил свой нож с рукоятью из лосиной кости и сделал шаг вперед, заслоняя Илсу.

Он вышел из-за склепа – высокий, в выцветшем фраке, с лицом, напоминающим цветом белый мрамор надгробий. Лунный свет скользил по его чертам, подчеркивая неестественную гладкость кожи: ни морщин, ни пор, будто высеченный из камня.

– Вы пришли за мной, – сказал вампир.

Его голос звучал глухо, будто доносился из глубины склепа. Мы переглянулись. Упырь, вот так сдается сам? Выходит к агентам МАБР без уговоров, угроз и насилия?

Илса выглянула из-за моей спины, шагнула и стала рядом со мной. Ее пальцы слегка дрожали. Не от страха, а от напряжения, будто она чувствовала в воздухе что-то, чего я еще не уловил.

– Вы убили человека, – сказала она.

Без осуждения. Ровно, констатируя факт. Не поясняя кого именно, когда и где.

– И не одного, – «усмехнулся» вампир.

Его губы даже не дрогнули, в голосе прозвучала какая-то вселенская усталость, будто он произносил эту шутку не первый раз за столетия.

– Портье в «Au Clair de Lune», – подсказал я.

Глаза вампира вспыхнули красным – два кровавых уголька в бледном лице – и погасли.

– Да. Я.

– Зачем?

Илса вытащила из кармана найденный лист бумаги. Развернула его и показала вампиру.

– Из-за этого «рецепта»? Вы в него верите?

Вампир пожал плечами – движение было странно плавным, нечеловеческим.

– Не знаю, может быть. Я хочу проверить. Но выпил я его не поэтому.

– Расскажите нам…, – произнес я, чувствуя, как щекочет кожу узор на руке.

Он помедлил. Ветер шевельнул полы его фрака, и на мгновение показалось, что под тканью нет тела – лишь пустота и тень.

– Меня зовут Луи-Габриэль де Монтобан. Я – потомственный французский аристократ. Моя жизнь оборвалась в 1789 году, но я успел сделать пару законных наследников и... нескольких бастардов.

Его губы искривились в подобии улыбки.

– До двадцатого века из всех моих отпрысков дожила всего одна ветвь. Я следил за ними, за всеми людьми с моей кровью в жилах. Возможно, это сентиментально, но в моей «нежизни» это давало какую-то иллюзию продолжения.

Он замолчал, потом внезапно продолжил, и его голос стал резким, как скрежет стали по камню.

– Он убил мою внучку. В 1997-м. Очередное ограбление магазина, где жертвами стали случайные прохожие. Одна из них – девушка с моей кровью.

Вампир протянул вперед руку с зажатой в пальцах фотографией. Я пригляделся к черно-белому фото. Молодая женщина с короткими волосами. Сидит на ограждении фонтана и смеется. Глядя на нее, хотелось улыбаться. Вампир убрал фото в карман и продолжил.

– В те годы я спал. Как вы знаете, вампиры вынуждены периодически впадать в длительный сон. Когда я проснулся и решил узнать...

Голос его оборвался.

– Узнал…

Илса вдруг резко вдохнула. В тот же момент Мор спланировал с крыши склепа, тяжело взмахнув крыльями, и перелетел ближе к нам, усевшись на ржавую ограду соседней могилы. Его когти с лязгом скользнули по кованому железу.

– Вы не просто убили его, – прошептала Илса, – вы выпили его память.

Вампир кивнул, и в его глазах снова вспыхнул тот самый красный блеск. На этот раз он не погас, а медленно пульсировал.

– Чтобы знать наверняка. Я мог остановиться, но его память подтвердила мои выводы и расследование, – он сделал паузу.

Он перевел взгляд на ворона, который бочком-бочком медленно двигался к нему по ограде.

– Смелый... – обронил вампир, и в его голосе прозвучало что-то вроде усталого восхищения.

Продолжая рассказ, он сделал шаг вперед, и лунный свет упал на его руки – пальцы были испачканы чем-то темным, что я сначала принял за грязь, но потом понял: это была засохшая кровь.

– Я ведь не сразу нашел мерзавца. Мне пришлось... опрашивать свидетелей и полицейских.

Он произнес это слово с особой интонацией, и стало ясно, что его «опросы» вряд ли ограничивались вежливыми беседами.

– Потом я проверил всех членов банды. Все произошло слишком быстро, и воспоминания были противоречивыми.

Его губы искривились.

– Я не могу действовать днем, поэтому мое расследование длилось так долго.

Он помолчал, и в тишине стали слышны шорохи, доносящиеся со всех сторон кладбища.

– В тех словах, про грехи... Там есть один секрет. Грешник должен причинить истинную душевную боль вампиру.

Его голос сорвался, став вдруг став почти человеческим.

– Что ж... Все условия выполнены. Я оставил вам цитату как подсказку, и вы не подвели. Убейте меня, я готов и хочу умереть. Я очень устал... Мой род закончился. Я хочу освободиться...

Илса вздохнула, и я увидел, как она незаметно сжимает и разжимает кулаки – ее обычный жест, когда она нервничает.

– Мы не можем...

– Можете, я знаю! – резко выкрикнул Луи.

Я посмотрел на свои узоры. Они совершенно успокоились. Опасности от вампира не ощущалось.

– Ты прав... мы можем... – тихо ответил я, чувствуя тяжесть своего решения.

Мы вернулись в отель под утро, когда первые лучи солнца уже золотили крыши Монмартра. Уставшие и мрачные, мы брели по пустынным улицам, и даже Мор, обычно такой бойкий, молча сидел у меня на плече, лишь изредка пощелкивая клювом. Ворон остался на старом клене во дворе отеля. Илса сказала, что ему нужно полетать и развеяться. Нам бы тоже не мешало как-то поднять настроение, но единственное, на что хватало сил – это молча подняться по скрипучей лестнице.

Сходив по очереди в душ. Вода лилась то ледяная, то обжигающе горячая, и это бодрило. Мы заказали завтрак в номер. Только после свежих круасанов с хрустящей корочкой, яичницы с трюфелями и крепкого черного кофе нас немного «отпустило».

– Ты уверен, что он не укусил тебя? – притворно-серьезно спросила Илса, проводя прохладными пальцами по моей шее.

Ее ногти слегка царапали кожу. Я усмехнулся, чувствуя, как наконец-то расслабляюсь.

– Проверишь?

За окном полностью рассвело. Париж проснулся, и его захлестнула каждодневная суета: гудки машин, смех прохожих. День святого Валентина мы все-таки отметили, смягчив шоколадом, шампанским и любовью горечь нашей работы.

А на Пер-Лашезе, в старом склепе, теперь лежала лишь горсть пепла и потускневший золотой медальон с выгравированным именем «Луи-Габриэль».

5

Вас может удивлять, что я понимаю и разговариваю на нескольких языках. Это не то, что я учил в институте или по учебникам, помогла не зубрежка правил и не практика с носителями. Всё гораздо проще и сложнее одновременно. Это происходит само собой.

Когда духи приходят, а они приходят постоянно, они говорят на своих наречиях. Мансийский охотник, чей прах давно растворился в земле, шепчет мне на ухо предупреждение на языке, которому сотни лет. Я чувствую запах тайги и хруст снега под ногами. Китайская девушка из эпохи Тан, с лицом, как у фарфоровой куклы, плачет стихами, которые уже никто не помнит. Французский гренадер наполеоновской армии, до сих пор пахнущий порохом и кровью, ругается так, что даже парижский таксист покраснел бы.

Но в тонком мире, за той гранью, где их голоса становятся по-настоящему ясными, все эти языки – просто разные оттенки одного. Я их не учу. Я их слышу и… понимаю. И когда дух уходит, выполнив свою миссию или просто наговорившись, язык остается со мной, как отпечаток на сознании. Как будто я всегда его знал. Просто забыл и вдруг вспомнил.

Дед, настоящий, инициированный шаман, который знает и понимает гораздо больше меня, говорит, что это и дар, и проклятие одновременно. Мозг, даже мой, может вместить не больше двадцати таких «отпечатков». Дальше начинается перегрузка: начинаешь их путать, слова наслаиваются друг на друга, сложно удерживать внимание, реальность расплывается. Существуют старинные методики борьбы с этими трудностями, но мне пока они, к счастью, не актуальны. Я уже набрал тринадцать языков. Осталось семь свободных мест – как слоты в оперативной памяти компьютера, который нельзя «проапгрейдить».

Сейчас в моем активе, если это можно так назвать: русский (мой родной, единственный, выученный обычным путем), древнерусский (от одного из предков-стрельцов по бабушкиной линии), китайский (от придворного чиновника династии Мин), английский (от буйного повешенного пирата), французский (от тихой гувернантки в доме какого-то российского аристократа), немецкий (от молодого солдата, так и не вернувшегося из-под Сталинграда), а еще финский, польский, арабский, итальянский, испанский и четыре сибирских наречия.

Иногда это проявляется самым неожиданным образом. Я просыпаюсь среди ночи с чужой фразой, засевшей мне в мозг, которой не понимаю, пока сознание не прояснится, и я не вспомню, чей именно голос звучал в темноте. Илса говорит, что бывает, я разговариваю во сне на разных языках. Причем, это не монологи, а полноценные диалоги. Я разговариваю с духами, спорю с кем-то, кого она не видит. Хорошо, что она – ведьма, и ее эта моя особенность совершенно не пугает, а лишь умиляет и заставляет накрывать меня во сне теплым одеялом.

Так что я – не продвинутый лингвист и не гений-полиглот. Я самый обыкновенный шаман, точнее, пока еще не прошедший полную инициацию. И все мои знания – не более чем эхо. И за каждым эхом, за каждым словом, стоит чья-то неоконченная история, чья-то боль, тоска или просто тихий шепок, который ищет, того, кто его услышит.

Германия. Пустой рыцарь

Вызов пришел под утро, вырвав меня из объятий приятного сна, где мы с Илсой гуляли по цветущим вересковым полям. На телефоне светилась метка сообщения. Открыв его, я узнал место, куда мне предстояло отправиться – Германия, земля Рейнланд-Пфальц. Городок Кохем на берегу Мозеля. И над ним – замок Райхсбург.

Дополнительная информация в лаконичном стиле шефа.

«Займись делом! Замок-отель. Оживший доспех. Мертвая гостья. Подробности узнаешь на месте. Разберись.»

Илса была на другом конце Европы, ее срочно вызвали в Рим. Там в одном из палаццо разыгрался полтергейст. Наследник, во владения которого перешел дворец, панически боялся ворон. Илса ругалась, но вынуждена была оставить Моррига со мной. Так что на новое задание я полетел с пернатым помощником. Мор устроил настоящую истерику в аэропорту и в итоге умостился на подголовнике моего кресла в самолете, нагло каркая и перебивая рассказ стюардессы о том, как надевать маску.

Место происшествия встретило нас холодным, промозглым ветром с реки. Замок Райхсбург гордо высился на холме, как и подобает настоящей крепости – каменный, с остроконечными башенками, поросший плющом. Внутри пахло стариной, воском для мебели и деньгами. Очень большими деньгами.

Менеджер, бледный как мел, повел меня в ту самую галерею, где нашли тело женщины – длинный мрачный коридор, увешанный гобеленами и оружием.

– Вот этот, – его пальцы дрожали, указывая на латного великана с опущенным забралом.

– Рыцарь фон Ортель. Фрау Штрохейм на прошлой неделе несколько раз говорила, что именно он… шевелился. Утверждала, что даже шагнул к ней. Мы не верили, пока ее не нашли здесь утром. Без видимых повреждений, но с таким выражением лица… – он замолчал, сглотнув.

– Охрана утверждает, что камеры в эту ночь вели себя странно. Запись прерывалась ровно на три минуты. А когда восстановилась, ее уже не было в живых.

Я подошел ближе. Доспех был внушительных размеров, явно создавался для человека высокого роста и мощного для того времени телосложения. Сталь была качественной, с тонкой гравировкой по краям наплечников, но время оставило на ней свои следы: рыжие подтеки ржавчины, мелкие сколы.

– Когда был изготовлен этот доспех? – спросил я, не отводя взгляда от стали.

– В пятнадцатом веке, насколько я знаю. Его нашли в подвалах замка во время реставрации. Документов на него почти не сохранилось. Только имя последнего владельца рыцаря – Вальтер фон Ортель. Говорят, он погиб где-то на востоке, во время одного из походов.

Я кивнул, медленно обходя доспех.

– Мне потребуется остаться здесь на ночь, – сказал я, поворачиваясь к менеджеру.

– Одному. И чтобы никто не поднимался на этот этаж после заката. Ни при каких обстоятельствах.

Он побледнел еще сильнее, но кивнул.

– Конечно. Я предупрежу охрану. Вам нужно какое-то дополнительное оборудование? Освещение?

– Ничего, – ответил я, – только тишина.

Когда он ушел, я остался один в длинном коридоре с рядами безмолвных доспехов и пристальным взглядом пустого забрала фон Ортеля. Я подошел ближе. Холодная сталь молчала. Но стоило мне провести пальцами по нагрудной кирасе, как узоры на моей правой руке взволнованно зашевелились, закрутились в тревожные спирали.

– Что-то здесь есть, – пробормотал я себе под нос.

Морриг с недовольным карканьем вспорхнул под потолок на одну из деревянных балок, чтобы было удобнее наблюдать.

Я закрыл глаза, позволив сознанию коснуться металла. И тут же на меня обрушился вихрь образов. Не крики, не слова, а чистый, нефильтрованный ужас. Женский испуганный вздох. И… гулкая, всепоглощающая пустота. Не злоба, не ненависть. Пустота, которая хочет заполниться.

Я резко отдернул руку, будто обжегся. Узоры на руке медленно успокаивались.

– Это не призрак, – сказал я себе тихо.

– Это что-то другое.

Ночью я остался в галерее один. Охрана, получившая строжайший приказ не беспокоить «специалиста по аномалиям», обходила этот этаж за километр. Я сидел на холодном каменном полу, прислонившись к стене напротив злополучного доспеха, и ждал. Мор дремал у меня на колене.

Тишина была абсолютной. Даже духи этого места, а их здесь должно было быть немало, затаились. И от этого было еще страшнее. Вскоре я услышал тихий, металлический лязг. Как будто кто-то внутри доспеха глубоко вздохнул и пошевелился.

Я открыл глаза. Доспех фон Ортеля стоял на своем месте. Но его правая рука, которая до этого была опущена вдоль тела, теперь была слегка согнута в локте. Положение пальцев на металлической перчатке изменилось, теперь они будто сжимали невидимую рукоять меча, а не расслабленно висели вдоль тела.

Воздух в галерее стал густым, тяжелым. Узоры на моей руке снова пришли в движение. Они натянулись в сторону доспеха, чувствуя угрозу. Я медленно поднялся на ноги, не сводя глаз с пустого забрала.

– Кто ты? – спросил я вслух, и мой голос глухо отозвался под сводами.

– Что тебе нужно?

Ответа не последовало. Но доспех двинулся. Это был не шаг, а скорее смещение, едва заметный сдвиг всего корпуса в мою сторону. Холодная пустота за забралом будто бы уставилась на меня.

Я сосредоточился, позволив восприятию расшириться, и тогда почувствовал это. Не злобу. Голод. Древний, всепоглощающий, идущий из самой глубины. И одиночество, такое полное и безграничное, что от него сжималось горло. Он веками стоял здесь, немой свидетель, впитывая отголоски жизней, проходивших мимо. Сначала обитатели замка – их ярость, интриги, короткие радости. Потом туристы и постояльцы отеля – их мимолетные восторги, усталость, тщеславие. Он спал, погруженный в этот гул, пока что-то не сдвинулось. Последней каплей стала яркая эмоция той женщины – ее страх.

Он не убивал ее преднамеренно. Ее собственное сердце не выдержало чистого, концентрированного ужаса. А он… он действовал инстинктивно, как пустота, стремящаяся быть заполненной. Он втянул в себя ее последнюю эмоцию, ее панику, а за ней потянулось и все остальное – воспоминания, само ощущение бытия, душа. Чтобы заглушить вечный голод и пустоту. Хотя бы на время.

Я сделал шаг вперед, подняв руку. Узоры на ней пульсировали, создавая вокруг меня слабое защитное «поле».

– Я не твой враг, – сказал я, обращаясь к тому, что скрывалось в стали.

– Я могу помочь. Но тебе нужно отпустить ее.

Доспех замер, его угрожающая поза немного смягчилась. Казалось, он не просто слушает, а впервые за долгое время действительно слышит. И в тишине я уловил слабый-слабый звук похожий на эхо далекого женского плача. А он не спешил ее отпускать. Призрачный плач не стихал. Он не хотел отдавать свое приобретение. Единственное, что согревало его изнутри после столетий забвения.

Я медленно выдохнул, оценивая масштаб работы. Убедить. Не сломать, а именно убедить. Это будет сложно. Очень сложно.

Мор, сидевший на моем плече нервно перебирал лапами, его черное оперение взъерошилось. Он чувствовал то же, что и я – эту ненасытную, бездонную пустоту, исходившую от доспехов.

– Ладно, фон Ортель, – тихо сказал я, медленно приближаясь.

– Давай договоримся. Ты отпускаешь ту женщину, а я… я найду тебе другой способ не быть пустым.

Ответом был тихий, леденящий душу скрежет – доспех сделал еще один шаг ко мне. Его металлические пальцы сжались, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это не была злоба. Это был голод. Древний, слепой, выросший на одиночестве. Я закрыл глаза, отсекая видимую угрозу, и попытался сделать то, что у меня получалось лучше всего – слушать. Пробиться сквозь толщу времени и металла к тому, что осталось внутри.

«Er hob das Schwert in dunkler Nacht,

Sein Herz vom Krieg zur Macht gebracht.

Der Feind voll Wut, die Schlacht entbrannt,

Der Ritter steht – kein Rückzug an!

Zerbrochen ist der Schild, doch er steht,

„Für König und Treue!“ sein Ruf noch fleht.

Sein Name weht durch Zeit und Wind,

Die Ehre lebt, das Wappen sind.

[Он поднял меч в темноте ночной,

Сердце его закалено войной.

Битва сурова, свирепствует враг.

Рыцарь не может отступить назад!

Разбит его щит, но сам он стоит,

«За короля! За верность! – он хрипло кричит.

И имя его в веках прозвучит,

Честь не забыта, герб не забыт.]»

До меня донеслось эхо. Обрывки ощущений, а не мысли или слова. Холод стали на горячей от пота коже. Тяжесть ноши. Запах страха и крови. Затем, всепоглощающая, оглушающая тишина одиночества. Сотни лет стоять в темноте, быть лишь экспонатом, пока мимо тебя проходят чужие жизни. Кто-то останавливается, трогает рукой железо доспеха. Смеется, глядя на форму, крепления и шнуровку. Отпускает шутки.

Он не был злым. Он был забытым. Когда-то храбрый рыцарь, защитник чести, о чьих ратных подвигах слагали песни. Потом их забыли, и песни, и подвиги. Даже имя его знали лишь немногие. То, что осталось в доспехах, долго по крупицам копило энергию. Страх фрау Штрохейм лучом света в вечной тьме добавил все, чего не доставало. Он потянулся к нему, как растение к солнцу, и вобрал в себя. Без злого умысла. Просто потому, что больше не мог стоять пустым.

Я открыл глаза. Доспех стоял в двух шагах, замерший в ожидании. Пустое забрало смотрело прямо на меня.

– Я понимаю, – прошептал я.

– Но ты не можешь брать чужое, тем более душу. Это не твой путь. Ты же воин, защитник…

Я медленно протянул к нему руку.

– Дай мне то, что ты забрал.

Металлическая грудь доспеха с глухим стуком поднялась и опустилась, будто внутри кто-то вздохнул. Из-под забрала послышался тихий, протяжный звук, похожий на стон. И тогда я увидел его – бледный, дрожащий сгусток света, медленно выплывающий из щели между кирасой и наплечником. Он часто пульсировал, как испуганное сердце, и от него исходил чистый, незамутненный ужас.