Текст книги "Агент «Коршун» (СИ)"

Автор книги: Жозефина Лорес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Это был испуганная душа фрау Штрохейм.

Я осторожно подставил ладонь, и узоры с руки мягко обвили ее, успокаивая, убаюкивая. Сгусток теплел, его дрожь постепенно стихала. Теперь нужно было сделать самое сложное – вернуть ее в поток вечности, чтобы душа женщины могла обрести покой.

Но пустота внутри доспеха снова заныла, теперь уже с оттенком отчаяния. Он снова был один. И я почувствовал, как его «внимание» переключается на меня. На мой собственный страх, на мою жизнь. Раздался оглушительный лязг, рыцарь фон Ортель сделал решительный шаг вперед, и его металлическая рука рванулась к моей шее.

Я отпрыгнул назад, сердце бешено заколотилось в груди. Мор с громким карканьем взмыл вверх, бросаясь на доспех, но его клюв лишь беспомощно цокнул по стали шлема.

Мысль пронеслась мгновенно: нельзя уничтожить. Можно только наполнить. Но чем? И тогда до меня дошло. Памятью. Не одной, а многими. Той, которой со мной делились духи.

Я отскочил еще на шаг, избегая очередного захвата, и снова закрыл глаза, вспоминая голоса. Голос пирата с Ямайки, певший песню о родном острове. Шепот сибирской шаманки, рассказывающей о травах. Плач гувернантки о несбывшейся любви. Я выпустил их всех наружу, не словами, а теплыми, живыми воспоминаниями о том, что значит быть живым.

Галерея наполнилась гулом. Воздух затрепетал от множества голосов, запахов, ощущений. Доспех замер. Его вытянутая рука медленно опустилась. Пустота за забралом, казалось, вслушивалась в этот хаос жизни.

Я продолжал стоять с закрытыми глазами, отдавая ему все, что мог, – эхо чужих жизней, чужих сердец. Это не была одна большая эмоция. Это была мозаика из тысяч маленьких, и вместе они создавали что-то большее – историю жизни.

Раздался протяжный лязг. Я открыл глаза.

Доспех рыцаря фон Ортеля стоял на своем месте, в той же позе, в какой его и установили реставраторы. Но что-то в нем изменилось. Исчезло то напряженное ожидание, та хищная готовность. Теперь он был просто древним, красивым металлом, хранящим загадку.

Узоры на моей руке перестали шевелиться. Я тяжело дышал, чувствуя невероятную усталость, будто отдал частицу себя. Морриг спустился ко мне на плечо и тихо дотронулся клювом виска, проверяя, все ли в порядке.

Я посмотрел на доспех.

– Теперь ты не один, – хрипло сказал я.

– У тебя есть, о чем помнить. Словно все они вместе с тобой.

Остаток ночи я провел, сидя на холодном полу напротив него, завершая ритуал освобождения души фрау Штрохейм. Это была несложная, но длительная работа. А когда первые лучи солнца, упали в узкое окно-бойницу, в галерее наконец воцарилась тишина. Спокойная, а не тяжелая и гнетущая, что была здесь ночью. Пустота внутри доспеха больше не ныла от голода.

Я спустился вниз, чувствуя каждую мышцу в спине. Менеджер, не спавший, судя по всему, всю ночь, бросился ко мне.

– Все кончено, – сказал я ему на чистом немецком, том самом, что остался мне от солдата.

– Он больше никого не тронет. Просто… иногда рассказывайте гостям не только о битвах и подвигах. Рассказывайте о том, что рыцари тоже тосковали по дому. Скучали по запаху хлеба из печи, по смеху детей, по теплу очага. О том, что прежде всего, они были людьми. Со своими страхами, болью, любовью.

Он смотрел на меня, не до конца понимая сути, но кивал, соглашаясь с непререкаемым авторитетом агента МАБР. Этого было достаточно. Ему нужен был результат, а не объяснения.

Я позволил себе позавтракать в замковом ресторане. Затем мы с Мором сели в машину и поехали в аэропорт. Мне не хотелось оставаться в этом замке, застывшем в своем величии и печали дольше необходимого.

По дороге я чувствовал легкую, почти невесомую грусть. И где-то глубоко внутри – эхо, неслышные остальным вибрации тоски и одиночества. Отголосок чужой тоски и одиночества, растянувшегося на века. Фон Ортель, пока я уговаривал его и взывал к его забытой человечности, передал мне малую часть себя. Крошечный осколок своей холодной пустоты.

Но это было не страшно и не опасно для меня, просто очень печально. Я жив. Я дышу. И скоро живые эмоции, шум аэропорта, голос Илсы в телефоне и клекот Моррига стерли эти чужие ощущения. Они стали еще одной тенью в моей коллекции, еще одним воспоминанием, которым я делюсь с вами.

6

Стоя под ледяным душем в здании МАБР после очередного вызова, я смотрел, как по моей правой руке бегут упругие волны. Узоры хохломы извивались, реагируя на остаточную энергию призрака с вокзала. И вдруг поймал себя на мысли: многие мои коллеги видят лишь лысого громилу с татуировкой, который умеет договариваться с призраками. Они не понимают, почему я веду себя именно так, почему иногда слушаю тишину, почему разговариваю с пустотой, почему предпочитаю действовать убеждением, а не силой.

Пришло время рассказать. Для понимания.

Все началось в Сибири, в доме под Зимой, где снег лежит по полгода, а иней на окнах складывается в лики духов. Мой дед Степан – последний инициированный шаман в нашем роду. Настоящий, тот, что прошел обряд умирания и возрождения. А я… я пока лишь тень от его силы. Потомственный, но не состоявшийся. Потому что шаманская линия прервалась на моем отце. Получать наследие от деда мне будет сложно и… больнее. Но, все же я тоже шаман.

Мой отец, Михаил, сбежал от этой судьбы. Мечтал о большом городе, о журналистике, о нормальной жизни. Он женился на маме, родились мы с сестрой. Но духи не отпускают так просто. Однажды за рулем его настиг транс, тот самый, от которого дед всегда предостерегал. В машине выжил только я.

Так я оказался в старом доме под Зимой. Вместе с дедом меня воспитывала бабушка Лукерья. Не обыкновенная женщина, а ведьма. Потому что шаману без ведьмы как без рук. Она научила меня слушать шепот трав, понимать язык ветра, видеть нити между мирами. А дед – тому, как не сойти с ума от этого всего.

Узоры на моей руке – не просто защита. Это часть нашего договора с духами предков. Живая «хохлома», которая дышит вместе со мной. Когда она шевелится, я чувствую то же, что чувствовал дед, и многие поколения шаманов до него. То же, что чувствовала бабушка, собирая травы под полной луной.

Я не инициирован до конца, потому что дед еще жив, а я не хочу всей тяжести дара. Моя работа в МАБР – это подготовка к будущему. Каждый призрак, каждый монстр, каждая сущность – мои уроки. Я стараюсь не «ломать» их без необходимости, я видел к чему приводит борьба с собственной природой. Многие из них не могут по-другому, не знают. Я договариваюсь, как учила бабушка.

Возможно, если бы кто-то тогда объяснил отцу, что его дар не проклятие, а наследие… Если бы он понял, что духов не нужно бояться, с ними нужно говорить… Всё могло сложиться иначе. Дед не смог подобрать нужные слова. Я знаю, что он винит в произошедшем только себя. Он несет в себе эту тяжесть и боль много лет. Я не в силах освободить его от них. А с тех пор, как не стало бабушки ему еще хуже. Да, ее дух до сих пор рядом с ним. Говорит, подсказывает, утешает… И знаю, что если бы не я, он давно ушел бы к ней… за ней.

Зачем рассказываю об этом… Не для жалости. Чтобы вы знали: за каждым моим действием стоит не просто суровый агент МАБР. Стоит мальчик из сибирской глухомани, воспитанный шаманом и ведьмой. Мужчина, который несет в себе боль потери и мудрость предков. И который до сих пор учится принимать свое наследие, чтобы однажды, когда придет время, стать тем, кем должен быть.

Турция. Шепот золота

Весной у нас с Илсой совпали графики, и мы выкроили целую неделю на ленивый отдых. Выбор пал на Аланью. Мы забронировали отель «Lonicera», расположенный у самого подножия гор, с террасами, спускающимися к Средиземному морю.

Мы прилетели разными рейсами с разницей в пару часов. Я приземлился раньше, прошел паспортный контроль, купил бутылку воды в дьюти-фри и устроился ждать у выхода в зоне прилета. Через сорок минут появилась Илса. Она катила небольшой черный чемодан на колесиках, а на его ручке восседал Морриг. Крупный черный ворон сидел невозмутимо, словно так и должно быть. На Илсе были потертые джинсы, простая белая футболка и солнцезащитные очки. Джинсы, купальник и Морриг – в этом была вся ее суть. Я усмехнулся и пошел к ним навстречу.

Первым меня, как всегда, поприветствовал Мор. Он оглушительно каркнул, привлекая внимание окружающих, и перепорхнул с чемодана на мое подставленное предплечье. Его когти плотно обхватили мою руку, но так, чтобы не поцарапать. Я наклонился, поцеловал Илсу, уловив знакомый запах ее духов.

– Перелет нормальный? – спросил я, забирая у нее чемодан.

– Сносно, – ответила она, снимая очки.

– Мор напугал стюардессу, которая слишком навязчиво предлагала орешки.

Мы вышли на улицу, где нас уже поджидало заказанное такси. Водитель, сразу обратил внимание на «мою птичку». Я коротко объяснил, что это ручной ворон, и что он будет вести себя прилично. Он кивнул и сказал, что в Турции любят всех животных.

Дорога от аэропорта до отеля заняла около часа. Мы ехали по живописному шоссе, с одной стороны которого тянулись апельсиновые рощи, а с другой – мелькали виды моря. Май вступил в свои права. Воздух был густым и теплым, пахнущим цветущим жасмином, хвойной смолой и соленой морской свежестью. Я опустил стекло, и ветер наполнил салон машины.

«Lonicera» оказался именно таким, каким мы его представляли: белоснежное здание в османском стиле с арочными окнами, утопающее в зелени. Нас поселили в номер на первом этаже с выходом на собственную террасу, с которой по каменным ступеням можно было спуститься прямо к бассейну и дальше – к пляжу.

Первый день мы посвятили исключительно акклиматизации и ничегонеделанью. Илса, чья кожа от природы была очень светлой, с самого утра заняла место под большим соломенным зонтом у бассейна, намазалась кремом с максимальной защитой и устроилась с книгой. Я же, наоборот, предпочитал воду. Средиземное море в мае еще прохладное, но вполне подходящее для плавания. Оно было удивительно чистым и прозрачным. Я долго плавал, нырял, лежал на спине, глядя в безоблачное небо. Правую руку, покрытую хохломскими узорами, я держал на поверхности. Орнамент лениво шевелился, ощущая лишь чистую, здоровую энергетику моря. Никаких скрытых угроз, никакой подводной тьмы. Здесь было безопасно.

На четвертый день, несколько пресытившись пляжным отдыхом, мы решили съездить на экскурсию. Илса давно хотела посмотреть на традиционные османские ювелирные техники, и мы выбрали фабрику золотых украшений «Gold Master» в соседнем поселке Конаклы. Я надеялся найти для нее какое-нибудь украшение. Простое, элегантное, без лишней вычурности, но с характером. Такой талисман, который будет напоминать ей обо мне, где бы она ни находилась, в каком бы мрачном уголке Эдинбурга или за его пределами ни работала.

Фабрика представляла собой современное одноэтажное здание с большими панорамными окнами. Внутри был просторный, прохладный зал-галерея с многочисленными витринами. В них под ярким светом софитов мерцали и переливались сотни золотых изделий: от массивных цепей до тончайших серег-паутинок. Воздух гудел от работы системы кондиционирования и приглушенных голосов экскурсоводов, водивших небольшие группы туристов.

Пока Илса с интересом разглядывала коллекцию «султанских орнаментов», я примерил несколько мужских браслетов. И именно в этот момент почувствовал нечто странное. На руке, под кожей, возник легкий, едва заметный зуд. Я взглянул на нее: узоры, до этого бывшие статичными, начали медленно, еле-еле видимо шевелиться. Это было настороженное беспокойство, а не предупреждение об опасности.

Я нахмурился и окинул зал внимательным взглядом. Ничего явно подозрительного: довольные туристы, улыбающиеся продавцы, сверкающие стеллажи. Но зуд не унимался. Более того, я начал понимать, что исходит он не от какого-то конкретного человека или предмета в витрине. Он словно витал в самом воздухе. Это был фоновый шум, очень старый и приглушенный.

Под предлогом интереса к производственному процессу я отклонился от основной группы и прошел в соседний цех, куда также водили экскурсантов. Это было большое помещение с печами для плавки, станками и вытяжками. И там, в углу, за защитным стеклом, как музейный экспонат, стоял один старый предмет.

Старинная изложница – каменная форма для выплавки ювелирных заготовок. Она была темно-серого цвета, с выщербленными краями. И по ее боковой поверхности были высечены символы. Я присмотрелся. Это были не просто геометрические узоры. Я не узнавал их точно, но их стиль, их начертание вызывали смутную память. Они напомнили мне знаки, которые иногда видишь на старых оберегах, связанных с металлургией. Знаки тех, кто в древности умел плавить не только металл. Бабушка Лукерья как-то вскользь упоминала о таких практиках – о плавильщиках, способных вытягивать и переплавлять самую суть, душу.

Рядом висела скромная табличка: «Исторический артефакт. Найден на территории фабрики во время строительства». Но я видел больше. Вокруг этого камня воздух слегка дрожал, как над асфальтом в знойный день. От него тянуло едва уловимым холодком и остывшим пеплом. И тогда до меня дошло: фабрика стояла на месте чего-то гораздо более древнего. На месте старой плавильни или кузницы.

И эта изложница была не обычным камнем. Она была якорем. Точкой, которая удерживала здесь то, что не должно было задерживаться. Духов тех, чьи жизни, чьи силы, чьи судьбы когда-то были «перемолоты» здесь, чтобы их энергию и сущность можно было впоследствии «вплавить» в металл и в украшения. Это была жестокая алхимия.

В этот момент ко мне подошла Илса. В руках она держала изящную золотую подвеску в виде полумесяца, в изгиб которого был вставлен крошечный, но яркий рубин.

– Нравится? – спросила она, протягивая ее мне.

– Да, – кивнул я, все еще не отрывая взгляда от изложницы.

– Нам придется задержаться здесь. Ненадолго.

Она тихо вздохнула. Она знала, что, когда я так говорю, наш отдых на время превращается в работу.

– Снова работа? – в ее голосе прозвучала легкая усталость.

– Не совсем, – я провел ладонью по правой руке, где узоры теперь двигались активнее.

– Скорее… требуется чистка. Здесь остались следы. Очень старая боль. Мне нужно связаться с местным отделением МАБР. Странно, что они не проверили это место, учитывая его историю и поток людей.

Я отошел в сторону и сделал звонок через наше фирменное приложение. Диалог с региональным офисом был кратким и предсказуемым. Да, они в курсе истории места, но считали его «неактивным». Поскольку мы уже на месте и «проявили чувствительность к «Остаточному Эмоциональному Эху», как это сухо обозначили в протоколе, работа поручалась нам. Они связались с руководством фабрики и обеспечили нам разрешение на вечерний доступ.

Основная экскурсия закончилась, туристы разъехались. Мы вернулись в отель, и я взял свой ритуальный бубен, аккуратно упакованный в чехол. Илса, конечно, забрала Мора. Мы вызвали такси и поехали обратно в Конаклы. Чтобы убить время до наступления темноты, мы поужинали в небольшом семейном ресторанчике, прогулялись по почти пустынному в этот час пляжу. Морриг с удовольствием копался клювом в мокром песке, выискивая ракушки.

Когда окончательно стемнело и огни на фабрике погасли, кроме дежурного освещения, мы вернулись к главному входу. Нас уже ждал ночной сторож, получивший указание от руководства. Он молча кивнул, впустил нас и удалился в свою будку, явно не желая знать подробностей.

Зал галереи в полумраке выглядел иначе. Мерцание золота в витринах сменилось тусклыми отсветами, отбрасываемыми аварийными лампами. Мы прошли в цех. Воздух вокруг камня него казался еще более густым.

Я подошел и прикоснулся ладонью к холодной, шершавой поверхности. В тот же миг узоры на моей руке вспыхнули жаром. И из глубины камня, сквозь толщу времени и гранит, донесся тихий, многоголосый стон. Это не был один голос. Это были десятки, если не сотни, слившихся в один тягучий, отчаянный шепот. Шепот полный боли, растерянности и тоски. Это были те самые духи, чьи жизни, мечты, страхи и сама сущность были когда-то насильственно извлечены и переплавлены в сияние золота. Они были потерянными, запертыми, раздробленными и неспособными двигаться дальше.

Морриг, до этого момента тихо сидевший на спинке стула, взлетел. Он описал в воздухе круг и опустился прямо на камень. Он расправил свои большие черные крылья, вытянул шею и издал низкое, протяжное, вибрирующее карканье. Этот звук, неестественный для человеческого уха, прорезал тишину цеха. Шепот из камня на мгновение затих, подавленный этой вибрацией.

Я начал говорить. Не заклинания Я произносил слова, которые когда-то слышал от своей бабушки, Лукерьи. Говорил о том, что всему приходит конец, что даже самая сильная боль когда-нибудь отпускает, что цепь, держащая их здесь, может быть разорвана, если всем вместе приложить усилия. Я говорил с ними о свободе, о высоком небе, в которое они смогут подняться, о шуме близкого моря, которое никому не принадлежит.

Илса, стоя рядом, тихо, почти шепотом, начала напевать старую гэльскую песню о возвращении домой, о долгой дороге и о свете в конце пути. Ее голос завораживал.

Я достал бубен. Кожа на моей правой руке пылала, резонируя со стонами, что исходили от камня. Я ударил по бубну ладонью и по цеху разнесся низкий, гулкий звук. Затем еще удар, и еще. Я не бил в ритме какого-то конкретного обряда. Я просто создавал вибрацию, волну, которая должна была расшатать эти древние оковы.

Морриг, стоя на камне, начал ритмично раскачиваться в такт ударам. Он больше не каркал, а издавал странные, булькающие звуки, словно говорил на древнем языке.

Шепот из жернова снова поднялся, но теперь в нем послышались нотки не только боли, но и надежды, и страха перед неизвестностью. Я продолжал говорить, обращаясь к ним уже не как к единой массе, а как к множеству отдельных судеб.

– Золото больше не держит вас, – говорил я, и удары бубна подчеркивали каждую фразу.

– Оно лежит в витринах. Оно свободно. Почему вы – нет?

Илса, закончив песню, подошла ближе. Она не прикасалась к камню, но протянула руку, и Мор перепорхнул с камня к ней. В тот же миг тончайшие, почти невидимые нити холодного света потянулись от каменной повверхности к ворону. Они обвивались вокруг его лап, словно струйки дыма, и Морриг встряхнулся, отбрасывая от себя эти нити. Они разлетелись и начали тускнеть, растворяясь в воздухе.

Изложница начала меняться. Ее серая поверхность стала светлеть. Шепот превратился в нарастающий гул, а затем в чистый, высокий звук, похожий на звон хрусталя. Он длился всего мгновение, а затем сменился абсолютной, оглушительной тишиной.

Дрожание воздуха вокруг камня исчезло. Давление, которое я чувствовал все это время, ушло. Узоры на моей руке успокоились, жар сменился приятным теплом. Камень теперь был просто камнем. Древним, молчаливым артефактом, а не якорем.

Морриг тяжело вздохнул, расправил крылья и снова каркнул, но на этот раз его голос звучал обычно, даже немного устало. Он перелетел на мое плечо и ткнулся клювом в воротник куртки.

Мы молча вышли из цеха. Сторож, встретив нас у выхода, лишь кивнул, и по его лицу было видно, что ему стало заметно легче, хотя он и не понимал почему.

Дорога обратно в отель прошла в молчании. Мы смотрели в окно такси на проплывающие в ночи огни. В номере я налил нам по бокалу холодного белого вина. Мы вышли на террасу. Море шумело внизу, его темная вода отсвечивала от далеких огней на берегу. Я обнял Илсу за плечи, и мы стояли так, слушая, как море забирает в себя последние отголоски древнего шепота, превращая его в вечный, умиротворяющий шум прибоя.

Больше ни шагу из отеля на сомнительные экскурсии.

Мы лежали на шезлонгах у самого края бассейна. Илса дремала под широкополой шляпой, положив руку мне на грудь. Её пальцы время от времени вздрагивали, может быть, во сне она снова слышала тот шёпот из камня. На запястье ведьмы поблескивал новенький золотой браслет с подвеской. Украшения в качестве благодарности за работу мне прислали хозяева фабрики.

Морриг устроился в тени на спинке моего шезлонга. Он прищурил один чёрный блестящий глаз, наблюдая за ящерицей, греющейся на камне. Я смотрел на него и думал о том, как странно переплетаются судьбы в нашем мире. Сибирский шаман, шотландская ведьма и её говорящий ворон отдыхают на турецком побережье.

Я закрыл глаза и прислушался. Детский смех у бассейна, плеск воды, далёкие крики чаек. Илса проснулась, потянулась, и ее шляпа упала вниз.

– Я проспала весь день? – ее голос был хриплым после сна.

– Только самое жаркое время, – ответил я, – как раз можно идти ужинать.

Потом мы шли к ресторану, расположенному дальше от основных зданий отеля, у самого прибоя. Морриг летел за нами, его чёрные крылья на фоне розовеющего неба казались ещё темнее. Закат в Аланье – это спектакль, где главные роли у моря и гор. А сегодня вечером в этом спектакле есть место и для нас. Просто для нас – обычных людей, туристов восторженных окружающей красотой.

И пусть весь шепот потустороннего подождет.