Текст книги "Агент «Коршун» (СИ)"

Автор книги: Жозефина Лорес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

Перед отъездом я заставил Ярмо сжечь все записки с желаниями в чугунной печке. Бумага горела неохотно, но огонь победил.

– Это отменит договор? – Ярмо смотрел на меня с последней надеждой, его руки дрожали так, что он едва держал кочергу.

– Нет, – я был честен.

– Но теперь Йоулупукки придет за платой только к вам с женой. Ваша дочь и ее дети не пострадают.

Он кивнул. Понял.

На прощание я оставил ему оберег – крошечную фигурку лося, вырезанную из рябины. Когда я клал ее на стол, дерево на секунду стало теплым.

– Если ночью под Новый год услышите звон колокольчиков... держите это в руке. И ни в коем случае не выходите на улицу.

Через месяц я узнал, что Лиина попала в аварию на своей Volvo, отделалась травмами, и осталась жива. Квартира Саары в Хельсинки сгорела дотла, никто из соседей не пострадал. Круизный лайнер, на котором плыл Туомас попал в шторм, его смыло за борт. Повезло, что выловили.

А в канун Нового года... долги списали с Ярмо. Его нашли утром в сарае. Живого. Но... Он больше не мог говорить. И странно улыбался. А на полу лежала рябиновая фигурка, расколотая пополам.

После я немного поковырялся в наших архивах и узнал о семнадцати подобных случаях: рыбаки из Турку, учительница из Тампере, целая семья из Инари... Все они думали, что обманули систему. Все ошибались. Последней жертвой стал бизнесмен из Хельсинки – в 2018 году он загадал миллион евро, а через месяц его нашли в камине... с мешком золы на голове. Самый старый случай датирован 1893 годом – тогда за носком охотились трое братьев-золотоискателей. Нашли только их рукавицы, набитые сосновыми иголками и зубами.

Все желания всегда исполняются буквально, превращая мечты в кошмары. Не стоит желать то, за что не сможешь заплатить.

3

Наверное, нужно объяснить, почему я, как правило, работаю один. Ведь обычно, как большинство и уверено, агенты работают парами. Но не я…

Каждый раз, когда меня спрашивают об этом, мои пальцы сами собой тянутся к шраму на левой руке – звездообразному следу от ножа Олега. Пять лет прошло, а рана все еще болит перед дождем.

Я и мой напарник Олег отправились на вызов, пришедший из Владивостока. Тогда, в конце ноября, портовый город окутал густой туман – не обычный, а липкий, оставляющий на коже ощущение чьих-то пальцев. Мы шли по пустынной набережной, где фонари мерцали, как свечи на поминальном столе. Наш объект – старый склад с вывеской «Рыбпром» вырастал из тумана темной громадиной.

– Ты чувствуешь? – Олег остановился, сжимая в руке оберег – медного дракона, которого я подарил ему на день рождения.

Его пальцы побелели от напряжения.

– Здесь пахнет…

– Гнилыми мандаринами, – закончил я за него.

Так пахнет магия их Хулудао – китайских чернокнижников из этого региона.

Мы вошли внутрь.

Склад оказался пустым, если не считать ржавых рыболовных сетей, свисавших с потолка, будто паутина какого-то гигантского существа. Еще груда лежала около одной из стен. В центре склада маслянисто поблескивала лужа воды, в которой плавал…

Детский ботинок. Красный, с развязанным оборванным на конце шнурком. Мне стало жутко.

– Алекс, – Олег указал на стены.

Они были исписаны иероглифами, но не чернилами – чем-то темным и липким.

– Это свежая кровь, – прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Не старше часа. Детская.

В этот момент сети над нами вздрогнули.

Олег первым заметил «его» – существо: наполовину слизняк, наполовину человек со странно вытянутыми руками. Он отделился от стены, где прятался в тени Его рот был слишком большим, заполненным рядами крошечных зубов.

– Беги! – крикнул я, выхватывая свой заговоренный нож с костяной ручкой.

Но Олег не двинулся с места. Потом я понял почему…

– Алекс… – когда он обернулся, я увидел, как его глаза затягивает молочная пленка.

Его улыбка была самой страшной вещью, которую я видел – неестественно широкая, будто кто-то разрезал ему щеки от уха до уха.

Существо закричало что-то на древнем китайском диалекте.

– Ни дэ лингхун дянг ши во де йонгншенг диу чхэнг! [Твоя душа завершит мое бессмертие!]

Эти слова врезались мне в память. А Олег… Шагнул навстречу к нему. Я схватил его за куртку, но он неожиданно сильно рванулся в перед. Затем развернулся и всадил мне в руку свой нож. Я успел ее подставить в последний момент. Его нож также был заговоренным. Я свалился на пол, корчась от боли.

Я до сих пор слышу, как хрустнули его кости, когда существо обвило его, как удав. Как он кричал – не только от боли, а от чего-то худшего. Помню, как существо, закончив трапезу, повернуло ко мне свою голову…

И ушло. Оставило меня в живых.

И самое страшное… Он все еще жив. Иногда, когда я вхожу в транс или вызываю духов, я слышу его голос.

– Алекс… вытащи меня…

Но я не могу. Потому что то, что говорит – это не Олег. А то, что осталось от него на том складе.

А самое невыносимое – это я виноват в том, что с ним случилось. Это я не проверил почту, перед выходом. В ней наши «умники» прислали предупреждение о китайцах. Мы с Олегом полагали, что происходящее в городе имеет другую причину. Я должен был проверить почту. Должен… но не стал.

Тогда, то существо, «сожрав» Олега, беспрепятственно убралось со склада, пока я валялся в отключке от боли. Очнувшись мне осталось только доложить начальству…

В том ноябре во Владивостоке пропало десять детей. Никого из них так и не нашли. Анализ крови со стен склада показал ДНК нескольких пропавших. Следы переродившегося чернокнижника затерялись где-то в Китае. Его обязательно достанут, я получу свою месть, но это не вернет мне друга.

Каждый год 30 ноября я получаю письмо без обратного адреса. От конверта всегда исходит легкий запах гнилых мандаринов. В нем – фотография Олега. Он стоит на том складе. И с каждым годом на фото он все ближе к двери… Я знаю, что когда-то «он» придет ко мне…

Нового напарника я брать отказался наотрез. Мне хватает сожаления и боли, к новым я еще не готов.

Китай. Наложница и нефритовый лотос

Я забрал в офисе деньги и билет в Чэнду с пометкой «Срочно. Код 8». В МАБР коды выше пятого не сулят ничего хорошего. Последний раз я получал «восьмерку» пять лет назад – перед тем роковым вызовом во Владивосток.

Когда самолет заходил на посадку, сквозь разорванные облака я разглядел странное свечение над городом – зеленоватое, как свет гнилушек в темноте. Обычный человек и не заметит, а все, у кого есть хоть толика силы, очень чутко различают цвета ауры человеческих поселений. Чэнду светился ядовито-изумрудным – цветом застоявшейся магии и неупокоенных мертвецов.

Китайцы неохотно выносят свои проблемы на международный уровень, но согласно подписанным соглашениям, сверхъестественные случаи замалчивать не имеют права. Нехотя, но сообщили в МАБР.

Пока я летел, успел просмотреть досье и прочитать известную к этому времени информацию. Досье было скудным, но красноречивым.

«Объект: Нефритовая шпилька длиной 17 см.

Узор: Три переплетенных лотоса (символ реинкарнации в местном фольклоре).

Жертва: Ли Цзюнь, 42 года, прораб строительной компании.»

Ее нашли рабочие при сносе старых трущоб. Обычная нефритовая шпилька с узором в виде сплетенных лотосов. Показывали по местному ТВ – счастливый прораб в каске улыбался в камеру, держа артефакт в потных пальцах.

Через три дня он проснулся с нефритовыми ногтями. К полудню его кожа начала отливать матовым зеленым блеском. К вечеру он перестал дышать, но продолжал улыбаться той же блаженной улыбкой.

Китайские коллеги из четвертого отдела магического надзора, те самые «товарищи в темных костюмах», забрали артефакт через три часа после обнаружения. Через несколько дней по тому же адресу они увезли и труп прораба.

Я ехал в такси из аэропорта, размышляя, что это может быть за артефакт. За окном машины мелькнул рекламный щит с изображением древнего дворца. Слоган гласил: «Чэнду – город 4000-летней культуры». Я невольно усмехнулся. Интересно, столько лет нужно, чтобы простое проклятие превратилось в нечто большее?

Когда я приехал на место, где нашли заколку, предварительно забрав ее из спецхранилища (артефакт лежал в двойном чехле: шелковый мешочек с вышитыми заклинаниями, внешний кожаный футляр с серебряными застежками), от трущоб остался только неглубокий котлован. На дне виднелись остатки каких-то древних развалин. Отдельные черепицы, куски колонн, ступеньки лестницы, вросшей в землю. Я спустился вниз, чтобы осмотреть их. Обошел периметр, сфотографировал на телефон фрагменты росписи – на одном из обломков четко просматривалось изображение женщины, играющей на гутине. Рядом с последней уцелевшей ступенькой лежала бронзовая табличка, покрытая зеленой патиной.

Я закатал рукав – мои шаманские узоры оставались неподвижными. Поднял табличку, смахнул землю ладонью – и тут же отдернул руку. Металл был теплым.

Я перевернул табличку в руках. Крупные иероглифы гласили «Золотая рыбка», ниже, едва различимо, было выгравировано: «Дом Юй Кин, наложницы наместника Чхан Сень». Бывало хутуны в китайских городах носили поэтические названия, но это...

Мои узоры вдруг резко зашевелились, образуя на предплечье знакомый узор – предупреждение об опасности. В табличке сохранились остатки древнего заклинания – я почувствовал их как покалывание в кончиках пальцев.

– Ладно, спросим у духов, – пробормотал я, ощущая, как по спине бегут мурашки.

Я положил табличку на землю, рядом вытащенную из чехла заколку. Достал из сумки свой походный бубен и ритуальные принадлежности. Расстелил рядом свой коврик с вытканными оберегами. Очертил круг своим ножом с костяной ручкой. Сел и ударил в бубен…

Первый удар бубна прозвучал глухо, будто я бил по вате. Второй – отозвался эхом в котловане. На третий удар... Заколка засветилась изнутри. Из нефритовых лотосов выползли тонкие зеленые нити, потянувшиеся к табличке. Воздух наполнился музыкой циня.

– Кто тревожит сон Юй Кин? – прошелестело рядом, и воздух наполнился ароматом жасмина.

Она материализовалась в клубах тумана – высокая, с лицом фарфоровой куклы, идеально симметричным и неподвижным. Ее наряд династии Мин переливался странными оттенками: при каждом движении шелк менял цвет от бледно-зеленого до кроваво-красного.

Но когда она повернулась, я увидел второе лицо на затылке – живое, искаженное гримасой вечной боли. Его губы шевелились, повторяя слова основного рта с опозданием в полсекунды, создавая жутковатое эхо.

– Зачем ты позвал? – ее голос звенел.

Ее пальцы, слишком длинные, с зелеными ногтями, попытались коснулись моего лица, но обережный круг не позволил. Она зашипела и отпрянула.

– Хочешь узнать о моей коллекции?

Она засмеялась. Звонко, пронзительно. За ее спиной в тумане проступили фигуры – десятки людей, большинство молодые девушки в старинных китайских одеждах, их лица сохранили выражения ужаса в момент смерти. Среди фигур я узнал и прораба – его улыбка была теперь вечной.

Мое сознание заполнили обрывки ее памяти, как куски разбитого китайского панно. Некоторые фрагменты отсутствовали, но картина была ясна.

Юй Кин была не просто наложницей – она происходила из рода шаманок с горы Эмэйшань. Когда Чхан Сень, наместник Чэнду, привез ее в свой дворец, он не подозревал, что она не простая женщина. Первые два года он боготворил только ее. Но когда он начал поглядывать на служанок и выбрал себе еще несколько наложниц, ее ревность вспыхнула с силой пожара в бамбуковой роще.

Однажды на рынке она увидела у мастера-ювелира нефритовую шпильку необычной работы – три лотоса, переплетенных так, что их стебли образовывали знак бесконечности. В тот же день Чхан Сень, все еще находящийся под чарами, подарил ей эту заколку.

Той же ночью Кин провела ритуал, и заколка стала орудием мести.

«Пхингдинг дэ шуэй, тхинг во хухуан

Ву гыэ йиньйинг йоу юэ шанг фэйсялай

Ды йи гыэ дуодзоу дэ ши син,

Ды ар гыэ дуодзоу дэ ши мэнг,

Ды сан гыэ дуодзоу дэ ши ай,

Ды сы гыэ дуодзоу дэ ши тхонгкху.

Ды ву гыэ суойоу тинг тхихуанчхэнг бинглэнг дыэ юйсыэ.

Шуюэ луо дзай тхайдие шанг, йоулинг бан дэ хуогуанг джао лянг даоджэ лу.

Шэй тхоу лыэ во дэ сингфу?

Дзай юэгуанг ся, во дэ даоли хэн дьендан

Джийоу ни кху лыэ, во цхайнэнг кхайши син дэ шэнгхуо.»

[ «Спокойная вода, я призываю тебя,

Пять теней приходят с луны.

Первая забирает сердце, вторая – сны,

Третья – любовь, четвертая – боль,

Пятая несет нефритовый покой.

Листья падают на ступени, призрачный огонь освещает путь,

Кто украл мою душу?

Под луной мой закон прост:

Твоими слезами я верну себе жизнь.»]

Когда она замечала интерес своего любовника к другой женщине, она старалась с ней подружится. Затем делала подарок – заговоренную нефритовую заколку.

– Этот нефрит из реки, где часто тонут красивые девушки, – шептала Кин, вытаскивая шпильку из черных волос очередной жертвы.

Все, кто пользовался заколкой, на третий день просыпались с нефритовыми ногтями. К вечеру их кожа становилась холодной, как речной камень. К утру – они превращалась в статую. Идеальную копию живого человека из полированного нефрита. Юй Кин расставляла их в своем тайном саду, создавая жутковатую галерею.

Не знаю, как она скрывала, куда исчезают девушки, и как прятала свою коллекцию в саду. Об этом она мне не поведала. Загадкой осталось и то, почему Чхан Сень далеко не сразу понял, что происходит. Но все же однажды он прозрел. Ужаснулся. Испугался. И подмешал в вино Кин яд. Он плакал, когда наблюдал, как умирает его любимая.

– Ты думал, это конец? – засмеялась умирающая шаманка.

Из ее рта выползла золотая дымка, принявшая форму рыбки.

– Моя душа перейдет в нефрит. И я буду возвращаться...

Наместник оказался мудрее, чем она предполагала. Он дотла сжег дом, в котором она жила вместе с ее трупом. Заколку закопал на пепелище, положив сверху зеркало Багуа. Но воры, рыскавшие среди руин, не боялись проклятых мест. Первым нашел артефакт Цзян-Воробей – карманник с золотыми руками. Он подарил шпильку своей любовнице...

Через неделю на базаре продавали новую диковинку – нефритовую статую.

Заколка путешествовала по Чэнду. Ее прятали в стене чайного дома. Закапывал во дворе тюрьмы ее начальник, потерявшим всю семью. Ее топили в колодце. Затем забыли в шкатулке под полом старинного дома. До того дня, когда экскаватор не сломал этот дом. А Юй Кин за столетие изголодалась.

И вот прораб улыбается в камеру, держа в руках находку.

– Я отпущу тебя, – сказал я, ощущая, как хохломской узор на моей руке пульсирует в такт ее дыханию.

Призрачная девушка застыла, ее второе лицо на затылке на мгновение замерло, перестав гримасничать.

– Ты совершила множество преступлений, но даже у таких, как ты, должен быть новый шанс на перерождение.

Не знаю, пожалел ли я ее потому что она была прекрасна, или потому что в глазах её второго лица читалась боль. Я провел обряд освобождения – «Речное прощение». Разорвал защитный круг ножом, освободив путь духам. Рассыпал по ветру смесь из лепестков хризантемы, соли и толченого нефрита. Прокричал заговор под ритм бубна.

Заколка на земле вздрогнула, как живая, и... потухла. Теперь это был просто изысканный артефакт династии Мин – прекрасный, но мертвый.

Я поднял ее, ощутив неожиданную тяжесть. Мастерство древнего ювелира действительно поражало. Каждый лепесток лотоса имел уникальную текстуру. В прожилках нефрита играл свет. На подвеске – два карпа, как символ супружеского счастья.

Ирония судьбы.

Я сдал артефакт китайским коллегам. Они бережно упаковали его в деревянную резную шкатулку с шелковой подушкой внутри. Скоро она заняла свое место в зале «Искусство Мин» музея провинции Сычуань. Рядом с ней табличка: «Нефритовая шпилька, XV век. Мастерская в Чэнду.» Там нет ни слова о превращенных в статуи девушках, о слезах наместника, когда он отравил любовь всей своей жизни, восторге и воплях воров, находивших артефакт в разные века. Некоторые истории не рассказывают широкому кругу людей.

Самолет взлетел, оставляя Чэнду под крылом. Я смотрел на облака, размышляя. Была ли Юй Кин счастлива? Ведь даже в своем безумии она (я проверил архивы): никогда не трогала детей, щадила женщин с детьми и тех, кто был с мужчинами по принуждению.

Я заснул под гул двигателей, и мне приснился необычно реалистичный сон. Передо мной раскинулся сад невероятной красоты, где персиковые деревья одновременно цвели весенними цветами и осыпались осенними листьями. В пруду с хрустально-чистой водой плавали карпы с рубиновыми глазами.

Юй Кин сидела под персиковым деревом. Вокруг нее в изящном танце кружились те самые девушки, живые, с румянцем на щеках и смехом. Одна из них протянула мне фарфоровую пиалу с чаем.

– Пей, – произнесла Кин, и в ее голосе не осталось и следа былой ненависти и горечи.

– Это не чаша забвения, а дар благодарности.

Я сделал глоток, и на языке расцвел вкус зеленого чая: чистый, свежий и немного колючий.

Когда она повернулась, я заметил перемены: второе лицо на затылке исчезло. Ее улыбка, впервые за все время нашей странной знакомства, была по-настоящему человеческой – теплой и немного грустной.

– Ты дал мне покой и надежду... – прошептала она, и ее слова растворились в мелодичном звоне колокольчиков, прежде чем я успел что-то ответить.

Резкий толчок шасси о бетонную полосу Шереметьево вернул меня в реальность. В ушах еще звенел тот загадочный звон, а в кармане куртки я неожиданно нашел резной нефритовый шарик. Идеально круглый, диаметром примерно пять сантиметров. Неизвестный мастер искусно поместил один резной шарик в другой, так что получилась китайская «матрешка». Вещица словно показывала: вот один смысл, а вот внутри другой тайный. Не все так просто в жизни… Камень был теплым, будто его только что держали в ладонях. Я точно помнил, что перед посадкой в самолет ничего не было.

Прощальный подарок… Значит я все сделал правильно.

4

Может показаться, что наша служба работает неэффективно. Агенты из России едут в Китай или Египет, в то время как сотрудники из этих стран разъезжают по всему миру. Но в этом есть свой смысл. Каждый полевой агент должен столкнуться с магией разных народов, увидеть своими глазами существ, о которых в его родных краях только легенды рассказывают. Чем шире твои знания и богаче опыт, тем быстрее ты сориентируешься в нестандартной ситуации – а значит, выше шансы не только выжить, но и решить проблему, ради которой тебя вызвали.

Иногда происходят забавные случаи. Особенно когда агенты из далеких стран впервые приезжают в Россию, совершенно не представляя, с чем им предстоит столкнуться.

Помню один случай, уже ставший легендой в наших кругах. После завершения дела с некромантами и древним капищем мы сидели у костра на опушке леса, неподалеку от избушки Бабы-Яги. Она тогда помогла нам, хоть и неохотно. Мексиканские агенты, Хуан и Карлос, только что прибыли и были полны впечатлений. Они размахивали руками, рассказывая о Диа-де-лос-Муэртос – как их предки возвращаются в мир живых, как улицы городов наполняются скелетами в ярких одеждах, как алтари ломятся от текилы и сахарных черепов.

– Это же прекрасно! – воскликнул Хуан, его глаза блестели в отблесках костра.

– Они приходят не пугать, а праздновать с нами. Жизнь и смерть – одно целое!

Он достал из кармана небольшой черный агатовый череп, искусно вырезанный, с тончайшими деталями.

– Видите? Это не просто камень. Он помогает мне говорить с моими предками.

Он покрутил череп перед нами, и на мгновение мне показалось, что в глубине его глазниц мелькнул огонек.

Баба-Яга хрустнула костяшками пальцев, и пламя костра вспыхнуло синим, почти белым светом.

– Дурачье, – прошипела она, и в ее голосе прозвучало что-то среднее между раздражением и презрением.

– У вас мертвые ходят, где хотят? Без спроса? Без проводника?

Она плюнула в огонь, и тот на мгновение погас, оставив нас в полной темноте. Когда пламя вернулось, ее лицо оказалось гораздо ближе – появились морщины, глаза стали темными провалами, как заброшенные колодцы.

– Мертвые – они как угли, – сказала она, медленно обводя нас взглядом.

– Вынешь из печи – либо обожжешься, либо дом спалишь. У нас, дураки, не праздник, а порядок. Навь – не улица для гуляний. А Явь – только для живых.

Хуан открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент из леса донесся треск – будто сотни сухих ветвей ломались одновременно. Баба-Яга резко повернула голову, как сова, уловившая шорох добычи.

– Чуете? – прошептала она.

– Вот они, ваши «гости». Трепал про свои праздники, камнем крутил. Теперь они тут. У меня же здесь двери кругом…

Мы обернулись. Между деревьями, в густых тенях, замерли силуэты – не яркие, праздничные скелеты, как описывали мексиканцы, а что-то гораздо более зловещее: расплывчатые, как дым, с глазами, полными неутолимого голода.

– Валите, – бросила Баба-Яга, хватая свою метлу.

– А вы, – она ткнула пальцем в сторону мексиканцев, – если еще раз приведете мертвяков в мой лес, я вас сама в Навь отправлю. Без возврата.

Мы побежали, пока не вырвались за пределы леса. Хуан потом долго оправдывался, говорил, что у них все иначе. Что у них смерть добрая, почти родная. Я не стал объяснять, что у нас она не добрая и не злая – она просто есть. И если забыть, что с ней шутки плохи, она обязательно напомнит.

С тех пор мексиканские агенты в Россию не ездят. Но ходят слухи, что у Хуана до сих пор хранится обгоревший человеческий череп с трещинами. Подарок, который Баба-Яга швырнула ему вдогонку. Со словами: «На память, дурачок».

Шотландия. Волки, овцы и ворон

Меня вызвали в Шотландию ранним утром 31 октября. Уже днем я прилетел в Эдинбург.

Туман цеплялся за рыжие склоны холмов, а дорога в городок Обан петляла между облетевшими вересковыми пустошами. Воздух пах мокрой шерстью и дымком – где-то уже жгли костры, готовясь к ночи, когда граница между мирами истончается до дыр.

Обан встретил меня пустынными улочками, затянутыми в серую дымку. Над каменными домами с покатыми крышами носились вороны. В витринах магазинов – тыквы с вырезанными лицами, связки чеснока и рябины, но ни души вокруг. Все уже собрались в пабах – встречать канун Самайна не в одиночку.

Паб «Волки и овцы» притулился на окраине, у самого леса. Старое здание из темного камня, с вывеской, где волк и овца пили эль за одним столом. Накануне здесь гуляли два десятка человек – местные фермеры в клетчатых рубахах, пара бледных туристов с фотоаппаратами, бармен с татуировкой кельтского узла на шее, похожей на петлю. Пили крепкий эль с медовым послевкусием, заедали овсяными лепешками, пели старые песни про пастухов и пропавших детей. А на рассвете их нашли – сидящими за столиками, с недопитыми кружками в руках. Все до одного седые. Ресницы побелели, словно припорошенные снегом, но на губах застыли улыбки – довольные, почти блаженные.

– Они не просыпаются, – сказала мне на пороге паба незнакомая женщина, агент МАБР из Эдинбурга.

Она стояла, кутаясь в болотного цвета пальто, и казалась хрупкой, как тростинка на ветру. Худая, почти прозрачная блондинка с волосами цвета выгоревшей соломы, собранными в небрежный пучок – пара прядей все время выбивалась и падала на лицо.

Ее зеленые глаза – не изумрудные, не морские, а скорее цвета молодых листьев чертополоха изучали меня с холодноватым любопытством. На левой скуле тянулся тонкий шрам, похожий на след от когтя.

На ее плече сидел ворон. Огромный, с синеватым отливом на перьях. Он склонил голову набок, разглядывая меня одним черным, как смоль, глазом, в котором отражались и я, и тусклое шотландское небо, и что-то еще, может, мои прошлые грехи.

– Илса Макдугалл, – представилась она.

Ее голос звучал хрипловато. В углах рта пряталась едва заметная улыбка, будто она знала что-то такое, о чем я пока даже не догадывался. Ворон каркнул, вторя ей, и я понял, что передо мной не просто коллега, а целая команда. И, возможно, самые большие неприятности в моей жизни еще впереди.

– Ни следов заклятий, ни проклятий, – продолжила она, пропуская меня внутрь.

– Ничего, что можно было бы развеять или снять.

Я шагнул через порог, и запах ударил в нос – перегар, прокисшее пиво, мокрая шерсть и что-то еще...

Внутри было тихо. Солнечный свет, пробивавшийся через запыленные окна, ложился на седые головы. На полу валялись огарки свечей. На стене висел рогатый шлем – не бутафорский, а старый, с зазубринами и темными пятнами, похожими на засохшую кровь.

Я подошел к ближайшему столику, провел рукой над лицом мужчины в клетчатой рубахе. Его седые волосы шевелились, словно под дуновением невидимого ветра. А в зрачках, если приглядеться, плавали крошечные огоньки – словно отблески далеких костров где-то за границей этого мира.

– Они не просто пили, – пробормотал я, – они звали…

Илса нахмурилась.

– Что?

Я ткнул пальцем в одну из смятых салфеток, на которой можно было разглядеть написанные карандашом слова. Я взял бумажный комок и развернул. Прочитал. возникло странное ощущение.

– Их песни. Это не просто слова.

Они пели про пастухов и волков, про стада, что уходят в туман и не возвращаются. Они не знали, что повторяют старые заклинания – те, что использовали древние кельты, чтобы в Самайн открыть дверь между мирами.

А бармен... Я подошел к стойке. Его татуировка, тот самый кельтский узел, была не просто украшением. Это была печать. Сколько раз я уже встречал подобное… не знают, не разбираются и не хотят разбираться, но набивают себе на кожу «брутальные» узоры. Дураки….

– Кто он? – спросил я.

– Местный. Работает здесь лет десять.

– А до этого?

Илса пожала плечами. Я медленно провел пальцем по краю стойки. Дерево было теплым, будто живым.

– Они не просто выпивали. Они звали предков, – сказал я, – но открыли дверь не тем.

Я достал походный бубен – старый, обтянутый оленьей кожей, с выцветшими ленточками по ободу. Один из подарков деда. Первый удар прокатился по пабу гулом, заставив дрожать недопитые кружки на столах. Звук разлился по комнате, и тогда я увидел.

В уши влетели слова, будто их прошептали прямо в мозг. Голоса певших накануне все еще висели в воздухе, вплетенные в дым и запах эля.

«Where have you gone, oh shepherd boy?

Your sheep are lost in fog,

The wicked wolves have gone for them

And snatched away the flock.

But if on Samhain night you call their names

They'll hear and come back to the field to graze,

And so will others from beyond the…»

[ «Ой, где же ты, мой пастушок?

В туман ушли твои овцы,

А волки серые пришли

И унесли их за холмы...

Но если в ночь Самайна ты

Позовешь по именам их,

Они вернутся не одни —

Тех приведут, кто сами...»]

Песня обрывалась, как перерезанная нить. Они пели «о пастухах и волках», даже не понимая, что повторяют древнее заклинание вызова. Не метафору – инструкцию.

Я ударил в бубен второй раз – резко. И тогда из углов паба, из-под столов, даже из темных углов за стойкой выползли тени. Не призраки с человеческими лицами. Не предки.

Стадо.

Они двигались странной, прерывистой походкой, то сливаясь в единую массу, то распадаясь на отдельные фигуры. Их очертания дрожали, как воздух над костром. Иногда мелькали клочья шерсти, рогатые силуэты, слишком длинные пальцы, цепляющиеся за скамьи.

«Духи Самайна», – прошептал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. «Не мертвые. Не фейри. Те, что живут в промежутке.»

Илса схватила меня за рукав. Ее ворон каркнул, расправив крылья.

– Что это?

– Они открыли дверь. И в нее поспешили войти «другие».

Эти существа – вечные скитальцы между мирами. Они не злые. Они голодные. Голодные до тепла человеческих воспоминаний, до прожитых лет, до снов, которые крадут, оставляя взамен седину и пустые глаза с отражением чужих костров.

Я сел на липкий от пива пол, поставил бубен между ног.

– Ты что делаешь? – голос Илсы дрожал. Ее ворон замер, настороженно наблюдая за теневым стадом, которое медленно окружало нас.

– Договариваюсь, – ответил я и ударил в бубен в третий раз.

Удар прозвучал как хлопок двери между мирами – тот самый резкий, окончательный звук, после которого уже нельзя вернуться назад. Я вошел в транс, но на этот раз все было иначе. Вместо привычной черноты передо мной развернулся странный пейзаж – будто я смотрел сквозь мутное стекло на мир, где все было сделано из дыма и теней. Воздух дрожал, как нагретый асфальт в зной, и сквозь эту дрожь проступали образы.

Старый пастух с посохом, покрытым рунами, вел свое призрачное стадо сквозь молочный туман. Овцы блеяли человеческими голосами, а их шерсть мерцала. Где-то в стороне дети с бледными лицами играли у костра, бросая в пламя не дрова, а собственные пальцы – те отрастали снова. Женщины в длинных серых одеждах сидели кружком, вытягивая из своих седых кос пряди и сплетали их в бесконечное полотно, которое тут же расползалось на клочья ветром. Этот мир жил по своим законам, бессмысленным с человеческой точки зрения.

Духи окружили меня плотным кольцом. Они не говорили – они блеяли, шептали на языке, которого никогда не существовало. Но я понимал.

– Они не виноваты, – сказал я, обращаясь к самому большому силуэту, в котором угадывались очертания рогатого пастуха.

– Они не знали, что поют заклинание.

Тени зашевелились. В воздухе запахло мокрой шерстью и золой.

– Возьмите мои сны за год вместо их лет, – предложил я.

– У меня их много, и они «вкусные». У шамана других не бывает. А у них – семьи, дети, недожитые жизни.

На мгновение воцарилась тишина. Потом самый большой силуэт шагнул вперед. Из тени протянулась рука – точнее, нечто, напоминающее руку, только с слишком длинными пальцами.

Оно коснулось моего лба. Боль была острой и быстрой, как укус зимнего ветра. В глазах потемнело, и я увидел – нет, почувствовал, как что-то уходит. Как будто кто-то выдергивает нити из клубка моих воспоминаний. Детские сны. Первая любовь. Страхи подростка. Все это утекало куда-то во тьму, а взамен...

Взамен я почувствовал их голод. Бесконечный, как шотландские туманы.

Они согласились. У меня в кармане появился клочок шерсти – серовато-белый, будто вырванный из старой овечьей шкуры. Мягкий, пахнущий овцой. Оберег.

Люди начали просыпаться, когда я уже сворачивал бубен. Они ничего не помнили – только странный сон про танцы у костра. Бармен проводил нас до двери, его лицо в утреннем свете казалось осунувшимся, постаревшим на десяток лет. Перед тем как мы вышли, он сунул мне в руку монету – потертую медяшку с почти стершимся профилем какого-то короля.

– Для мертвых, – пробормотал он, и его глаза на мгновение отразили тусклый свет так, будто в глубине зрачков тлели угольки.

– Чтобы не приставали по дороге.

Я обернулся, чтобы что-то сказать, но тяжелая дубовая дверь паба уже захлопнулась с глухим стуком, будто сама поспешила отгородиться от нас.

Самайн я отметил этой же ночью в Эдинбурге, в маленькой таверне у подножия замка, вместе с Илсой и ее вороном. Птица сидела на спинке моего стула и время от времени клевала меня в затылок, будто проверяя на прочность. Мы пили темный эль с привкусом патоки и вереска, а за окном ветер гнал по мостовой опавшие листья. Илса рассказывала шотландские байки о пропавших детях, которые возвращались домой через сто лет, не постарев ни на день, а я – московские истории о домовых, что крадут носки и требуют за них выкуп в виде печенья.