Текст книги "Агент «Коршун» (СИ)"

Автор книги: Жозефина Лорес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Жозефина Лорес
Агент "Коршун"

1

Меня зовут Алекс «Коршун». Я – агент МАБР.

Точнее, Международного Магического Агентства Быстрого Реагирования – но мы между собой называем его просто МАБР. Если точнее – «Можем Арестовать Бога, Реально», но это уже внутренний фольклор.

Я долго молчал, потому что начальство не слишком жалует болтливых сотрудников. Особенно тех, кто любит рассказывать о «подвигах» в соцсетях. Наш кодекс – «Видел странное? Забудь. Столкнулся с необъяснимым? молчи. Выжил? Радуйся и не задавай вопросов».

Но в последнее время во мне проснулось что-то вроде «литературного зуда». Наверное, сказались годы странствий по проклятым местам, где каждый второй дом – с привидениями, а каждый третий артефакт норовит выпить твою душу через соломинку.

Так что я решил «запечатлеть свои приключения» – не в официальных отчетах, там все сухо и безлико: «Объект № 17452-К нейтрализован, угроза устранена», а живым языком.

Не жду славы и признания – если честно, мне хватит и того что кто-то, прочитав это, не полезет ночью в запретное место или хотя бы перед этим купит нормальный оберег, а не дешевый сувенир из лавки у входа.

Но главное – я хочу, чтобы кто-то из обычных людей узнал правду.

Потому что, если завтра я не вернусь из очередной командировки, если мой след внезапно оборвется в каком-нибудь подземелье или на чердаке старого дома…

Кто-то должен понимать, что это был не просто несчастный случай.

А теперь – поехали… По странам, городам, местам силы. Туда, куда посылало меня мое начальство и людская глупость.

P.S. Если вы читаете это, значит цензура МАБР еще не добралась до моего блога. Наслаждайтесь, пока можете.

Египет. Проклятие фараона

Я всегда брал с собой оберег – старую деревянную ложку с хохломской росписью. Ей лет сто, если не больше. Дед вырезал её из корня сибирского кедра, а бабка расписала вручную – золотые завитки по червонному фону, алые ягоды рябины, тончайшие травные узоры. Казалось бы, ерунда – кухонная утварь против древних проклятий. Но мой дед, последний шаман нашего рода, вручая её мне перед смертью, сказал хриплым шёпотом: «Русский узор – как заговор. Каждый завиток – слово защиты, каждая ягода – капля крови предков. Чужую магию отведёт, свою – усилит. Только помни: однажды она исчерпает свою силу и узоры поблекнут».

И вот я стою у подножия пирамиды Хеопса, перекатывая в кармане тёплую ложку. Её гладкая поверхность отполирована временем и моими пальцами – за десять лет работы в МАБР я привык поглаживать её в моменты напряжения. Горячий ветер пустыни бьёт в лицо, несёт с собой песок и шепот древних духов. Они кружат вокруг меня, невидимые, но ощутимые – как лёгкие касания паутины на коже.

Меня срочно вызвали из Москвы по экстренному поводу. Американский турист, Майкл Грин, двадцатипятилетний блогер с каналом про «мистические места мира», пробрался ночью в закрытую зону пирамиды – хотел сделать «эксклюзивные кадры для нового ролика». По его бредовому плану, он должен был провести там ночь, снять «духов фараонов» на инфракрасную камеру и утром выйти с триумфом.

Но нашли его только через двое суток.

В узком коридоре, ведущем к усыпальнице фараона, он лежал в неестественной позе – руки вывернуты, как у марионетки, рот растянут в гримасе, которая могла быть и улыбкой, и криком. Он был жив, но его глаза... Глаза стали чёрными, как смоль, без белка, без зрачков – просто две дыры в лице. А изо рта лилась бессвязная речь на языке, которого не знал ни один из лингвистов, вызванных египетскими властями.

Местные колдуны пытались помочь – шептали заклинания, жгли благовония, даже принесли в жертву черного петуха. Но когда у того вытекли глаза, а изо рта пошла чёрная жижа, они развели руками.

Тогда и позвонили в МАБР.

Охранники пропустили меня внутрь без лишних вопросов, но их глаза выдавали животный страх. Старший из них, коренастый египтянин с седыми висками, нервно перебирал четки, когда я предъявлял удостоверение МАБР. Его пальцы дрожали, а взгляд упорно избегал темного прохода за моей спиной.

– Там... там что-то есть, – прошептал он по-арабски, но я прекрасно понял.

Его товарищ, молодой парень с лицом, покрытым испариной, судорожно закивал.

Первый же шаг внутрь пирамиды ударил по легким. Воздух был не просто спертым – он словно состоял из миллионов мельчайших частиц времени прошедшего её постройки. Четыре тысячи лет спрессовали и заперли внутри. Я непроизвольно закашлялся, и эхо разнеслось по коридорам, наверняка разбудив что-то спящее. В ответ по спине пробежал холодок, хотя температура здесь держалась на отметке «+40».

Достав оберег, я ощутил, как дерево стало теплым в моей ладони. Проведя пальцами по замысловатым золотым узорам, я увидел, как они вспыхнули тусклым, но отчетливым светом – сначала алые ягоды, затем травяные завитки. Свет пульсировал в такт моему сердцебиению, становясь ярче, когда я поворачивался к темному проходу слева.

Центральная камера встретила меня хаосом современного вторжения: пустые пластиковые бутылки, смятые сигаретные пачки – все это валялось у подножия древнего саркофага, который теперь стоял пустым. Но энергия... Она висела в воздухе густым медовым сиропом, прилипая к коже, заполняя рот сладковатым привкусом тлена. Я опустился на колени, и камень под ладонями оказался неожиданно теплым, почти живым.

Закрыв глаза, я отпустил сознание в поток. Картина возникла мгновенно, будто ждала этого момента:

Майкл, румяный от возбуждения, с фонариком в зубах. Я даже разглядел брекеты на его передних зубах. Его голос, запыхавшийся от адреналина: «Друзья, вы не поверите, где я! Это же полный...». Фонарик выхватывает из темноты стену, покрытую иероглифами. Но что-то не так – знаки светятся слабым зеленоватым светом. Его палец, украшенный модным силиконовым кольцом, протягивается к стене... В момент касания иероглифы оживают, извиваются как черви, а из камня вырывается черная масса. Она не просто бьет ему в лицо – она вливается в глаза, в рот, в уши, как жидкий дым, и я чувствую его ужас, потому что на миг становлюсь им...

Я дергаюсь, открывая глаза. Ладони горят, а на каменном полу, где они только что лежали, остались два четких отпечатка – мои, но покрытые тонким слоем черной сажи, которая тут же осыпается вниз.

– Проклятие. Настоящее, древнее, – говорю я вслух, и слова падают в тишину, как камни в колодец.

Где-то в глубине пирамиды что-то отвечает мне тихим, скребущим звуком, будто огромные когти проводят по камню.

Я начал работать.

Обычные ритуалы очищения не помогали – ни святая вода, ни ладан, ни даже древние египетские заклинания местных колдунов. Майкл лежал в каирской больнице имени Аль-Хусейна, прикованный к койке кожаными ремнями. Его тело выгибалось в неестественных позах, будто невидимый кукловод дергал за нити. Каждые пятнадцать минут его сотрясали судороги такой силы, что медперсонал боялся подходить близко – в прошлый раз он сломал медбрату два ребра, ударив его коленом в грудь. Ремень не выдержал. Порвался и освободившейся ногой блогер нанес удар, который не посрамил бы и бывалого каратиста.

Врачи в белых халатах только разводили руками.

– Энцефалит? Менингит? Может, редкая форма эпилепсии? – их шепот сливался в монотонный гул.

Но я-то видел правду: черные прожилки под кожей Майкла пульсировали в такт какому-то древнему ритму, а в зрачках, когда они на секунду появлялись среди черноты, мелькали золотые искры – точь-в-точь как иероглифы на той проклятой стене.

Я знал, что нужно идти глубже – туда, куда не ступала нога ни одного туриста. Туда, где «Оно» ждало. Где-то в сердце пирамиды, за ложными проходами и каменными ловушками, в месте, которое не значилось ни на одной археологической карте.

Чертовы любители древностей! Сколько у меня уже было подобных случаев. Я сбился со счета. У каждого агента есть, что вспомнить на эту тему. Неподготовленные, без защиты и должных знаний, эти блогеры-фиговеры лезут туда, куда лезть категорически не следует. А нам потом выковыривай их самих и их разум из цепкой хватки потустороннего.

Ладно, я был чуточку зол, но работу это не отменяло.

Перед тем как шагнуть в темноту, я снова взял в руки хохломскую ложку. Ее узоры уже потускнели – золото поблекло, алые ягоды стали бледно-розовыми. Я прошептал заговор деда, и последние капли силы из оберега перетекли в мои пальцы, став теплыми.

Стены пирамиды дышали. Буквально. Я прислонился спиной к холодному камню и почувствовал, как он медленно набухает подо мной, затем с шипением выдыхает – словно огромное каменное легкое. Ветер, которого здесь не могло быть, шелестел в узких коридорах, принося с собой обрывки шепота на мертвом языке. Тени играли со мной – когда я поворачивался, они застывали, но краем глаза я видел, как они изгибаются, тянутся к моим пяткам, словно пробуя на вкус.

Дойдя до запечатанного прохода – того самого, где нашли Майкла, я остановился. Камень был ледяным, но под пальцами пульсировал, как живой. На поверхности проступили капли влаги, хотя влажность здесь не превышала двадцати процентов. Я провел ладонью по швам между плитами, они казались теплыми и... липкими, будто покрытыми свежей смолой.

– Покажи мне, – прошептал я, и мое дыхание оставило на камне иней, хотя в пирамиде было жарко.

Тогда стена расступилась. Не со скрипом и не со взрывом – она просто перестала быть твердой. Камень потек, как густой мед, образуя арку, за которой виднелся слабый зеленоватый свет. Оттуда пахнуло чем-то старым – не просто древним, а принадлежащим другому времени, другой реальности. Запах горячего металла, мирры и чего-то кислого, будто испорченного молока.

Я сделал шаг вперед, и стена сомкнулась за моей спиной с тихим хлюпающим звуком. Теперь пути назад не было.

За ней оказалась комната, которой не было ни на одном плане пирамиды. Она была слишком большой, слишком неправильной. Геометрия стен искривлялась, будто пространство здесь подчинялось другим законам. Пол под ногами был покрыт слоем черного песка, который хрустел, как старые сухие кости под сапогами. В воздухе висели золотистые пылинки, медленно вращающиеся в невидимых потоках.

В центре стоял саркофаг – не величественный золотой, как в царских гробницах, а черный, матовый, словно вырезанный из куска ночного неба. Его поверхность поглощала свет – фонарь в моей руке внезапно потускнел, будто свет лампочки стыдливо отпрянул от этого творения. По бокам саркофага лежали десятка три мумий – простых людей, возможно рабов, судя по остаткам одежды. Их руки были протянуты к центру в мольбе или предсмертной агонии.

Над саркофагом висело «Оно» – сгусток тьмы, переливающийся всеми оттенками черного, как нефтяная лужа под палящим солнцем. Оно пульсировало, то сжимаясь до размеров человеческого сердца, то растекаясь по потолку, как живой дым. В его глубине мелькали лица – древних египтян, современных людей, всех, кто когда-либо осмелился потревожить его покой.

– Ты пришел за его Ка, – прошелестел голос в моей голове.

Это не были слова – скорее, идея, вползшая в сознание, как червь в яблоко. Голос звучал на всех языках сразу и ни на одном конкретно, отдаваясь в висках металлическим звоном.

Я не ответил. Вместо этого я достал ложку – последнюю нить, связывающую меня с родной землей. Ее узоры почти полностью потускнели, лишь несколько золотых линий еще слабо светились. Я резко воткнул ее в черный песок перед собой, и он зашипел, будто раскаленное железо в воде.

– Русская магия против египетской. Давай проверим, чья сильнее, – прошептал я, и в голосе зазвучали отголоски дедовых заговоров.

Тьма взревела. Это был звук, от которого задрожали стены и посыпалась древняя штукатурка. Оно ринулось на меня, приняв форму гигантской пасти с сотнями кинжалообразных зубов. Но хохломские узоры вспыхнули последним, отчаянным золотым светом. Из ложки тонкой нитью вырвались алые лозы, сплетаясь в барьер – они пахли родной землей, дымком русской печи и свежескошенной травой.

Я ухватился за эту нить света, за последние капли силы, оставшиеся в обереге. В голове всплыли слова деда, бабушкины сказки, детские страхи и взрослая ярость. И ударил.

Воздух взорвался. Каменные стены затряслись, с потолка посыпались остатки штукатурки, смешанные с чем-то черным и липким. Я чувствовал, как проклятие сопротивляется – его когти впивались в мое сознание, вырывая куски памяти. Перед глазами поплыли картины: мой дом в Сибири, охваченный пламенем, лицо деда, искаженное предсмертной мукой, знакомые, превращающиеся в пыль...

Но, где-то в глубине, под всеми этими видениями, я нашел то что искал – тонкую золотую нить, связывающую меня с родной землей. И потянул.

– Уходи, – прошептал я, и в этот момент ложка в моих руках поблекла и превратилась в обычный столовый прибор.

Последний толчок – и тьма разлетелась на миллионы черных осколков. Они зависли в воздухе на мгновение, затем рухнули на пол, превратившись в обычную пыль. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием и тихим шелестом – это черный песок медленно стекал в трещины между плитами, будто пирамида втягивала в себя остатки проклятия.

Обессиленный, я стоял, тяжело дыша, пытаясь протолкнуть в легкие внезапно потяжелевший воздух.

Когда я выбрался наружу, первые лучи солнца золотили вершину пирамиды, словно древние боги показывали, что все еще здесь. Воздух был свежим после ночи, пахнущим речной водой и цветущими акациями. Охранники у входа переглянулись, увидев меня – моя одежда была покрыта странным черным налетом, а в глазах, должно быть, еще светились отголоски ночной магии.

– Получилось? – прошептал один из них.

Я молча кивнул.

В больнице Аль-Хусейна царила утренняя суета. Медсестры в белых халатах разносили завтраки, а по коридорам разносился смешанный аромат кофе и дезинфицирующих средств. Майкл сидел на кровати, бледный, но уже без следов той черноты в глазах. Его руки дрожали, когда он подносил к губам пластиковый стакан с водой.

– Что... что со мной было? – спросил он, моргая нормальными, человеческими глазами голубого цвета.

Его голос звучал хрипло, будто он неделю не пил воды, или пил, но не воду. На тумбочке рядом лежали вещи: разряженный телефон, потертый паспорт и странный амулет в виде жука-скарабея, который теперь был расколот пополам.

Я устало опустился на стул рядом.

– Вы подхватили редкую инфекцию, – соврал я, отмечая про себя, как легко сейчас лгу.

– Тропическая лихорадка, осложненная обезвоживанием. Но теперь все в порядке.

Майкл машинально потрогал свое горло, где еще виднелись синяки от невидимых пальцев.

– Мне снились... сны. Очень странные. Я был кем-то другим, и...

Он замолчал, увидев мое выражение лица. Я устал, и мне было сложно контролировать проявление эмоций. Скука, недовольство и усталость. Все это явственно сложилось в выражение – «да, мне насрать, что ты там видел во сне…».

На прощание я положил ему на тумбочку свою хохломскую ложку – теперь это был просто кусок дерева с едва различимыми следами былой росписи. Узоры полностью потускнели, свою работу она сделала. Майкл взял ее в руки с недоумением, но почему-то крепко сжал, будто инстинктивно чувствуя ее ценность.

Зачем я оставил ему память о деде. Не знаю… Мне показалось, что так будет правильно. Да, и кто знает, может в ближайшее время я увижу ролик на тему «эти странные русские…»?

Такси в аэропорт ехало по оживающему Каиру. Уличные торговцы раскладывали свой товар, а дети в школьной форме перебегали дорогу. Обычная жизнь, обычный мир.

В аэропорту меня уже ждало новое задание. Сообщение от начальства было кратким: рейс такой-то, ждут тебя там-то… Я вздохнул, потянулся за новым оберегом в кармане – маленькой матрешкой, расписанной моей бабушкой. Ее краски еще ярко сияли в утреннем свете.

Сходил в камеру хранения и забрал свой вместительный и потрёпанный чемодан на колесиках с десятком ярких наклеек. Внутри него лежали необходимые в работе вещи. Если бы кто-нибудь заглянул внутрь, то очень удивился бы. Но содержимое не видели даже служащие таможни. Мой зеленый паспорт позволял беспрепятственно проходить все кордоны и пункты досмотра. Никаких строгих правил!

Самолет набирал высоту, оставляя позади пирамиды, которые снова стали просто туристической достопримечательностью. Но где-то в их глубине, я знал, стены снова медленно смыкались, готовясь явить миру нового незваного гостя.

Надеюсь, что разгребать новые проблемы отправят не меня!

2

Мое настоящее имя Алексей Воротов, но все зовут меня «Коршуном». Тридцать лет, метр девяносто два, под сотню кило – не каждый дверной проём для меня удобен. Глаза, говорят, серые, как ствол старого нагана – ни эмоций, ни страха. Бреюсь налысо не для красоты, после одного мерзкого случая с духом, который цеплялся за волосы, как репейник, понял: практичность важнее имиджа. На моем затылке тату в виде обережного круга со славянскими рунами. Да, это работает лучше бронежилета.

Почему «Коршун»? Во-первых, потому что в Бурятии в 2018 году один пернатый ублюдок, ритуальный посланник местной нечисти, оставил мне на плече автограф когтями. Шрам до сих пор иногда ноет перед грозой. Во-вторых, потому что я не люблю входить в «тёмные подвалы» сходу – сначала три дня кружу, как хищник, изучаю слабые места, ищу следы предыдущих жертв. А потом бью наверняка.

За время работы я получил несколько особых примет.

Правая рука в хохломских узорах – не просто тату, а живая защита. Когда рядом что-то нечистое, они начинают шевелиться. Снежана, секретарша шефа, утверждает, что «как будто черви… фу…» Не знаю, меня не выворачивает.

Шрамы на плече – это уже от пса, теневого. Лион, 2021 год. Сука прокусила мне куртку, как бумагу.

А вот серьга в ухе – не пижонство, а ловушка. Колокольчик звякнет – значит, рядом кто-то шепчет из иного мира.

Я не верю в добрых духов. В моей работе их не бывает. При себе всегда ношу несколько вещей. Складной нож с рукоятью из лосиной кости – режет и живую плоть, и потустороннюю дрянь. Фляжку с «огненной водой» – наполовину спирт, наполовину настой чертополоха. Для дезинфекции ран, нервов и потусторонней гнили. А еще маленький мешочек с обыкновенной мелкой солью. И она не для еды.

Я устал, что большинство считает, будто магия и волшебство – прекрасные сказки и спасение от всего на свете. Нет! Ко мне она повернулась кривой стороной. Магия – это грязная работа. Кто-то должен выгребать этот хлев, пока обычные люди верят в радужных единорогов. Хорошо хоть платят прилично…

После того египетского дела я стал видеть в темноте на тридцать семь процентов лучше. Наши «умники» сделали замеры. Звучит круто, но теперь в темноте в людных местах приходится носить темные очки, чтобы не пугать обывателей легким свечением зрачка.

Если вдруг встретите в каком-нибудь интересном месте высокого лысого мужика с татуировками – не пугайтесь. Это, скорее всего, – я.

Финляндия. Город, где сбываются мечты

Мои походные ботинки – те самые, в которых я ходил и по болотам Полесья, и по пескам Каира, впервые ступили на белый лапландский снег. Кожаные, с усиленной подошвой от алтайских шаманов (тестировал на вампирских кладбищах под Львовом), они были не особенно теплыми для заполярья, но я надеялся не слишком задерживаться на открытом воздухе.

Самолет тряхнуло при посадке так, что я уронил бутылку с водой, из которой хотел отпить. Она закатилась под соседнее сидение. Седой финн, всю дорогу смотревший их местный сериал «Полярный круг» посмотрел на меня неодобрительно.

– Anteeksi [Извините], – буркнул я, нагибаясь за бутылкой.

Рованиеми встретил меня снежной бурей, какой я не видел со времен дела в Норильске. Снег не падал, он словно висел в воздухе. Плохой признак…

Я вышел из здания аэропорта. Вдохнул морозный воздух. Он пах не только зимой – пахло как в детстве перед Новым годом, когда бабушка пекла пряники, а дед... Впрочем, неважно. Главное – здесь явно кто-то нарушил правила игры. И мне нужно было разобраться кто и почему, поэтому сумбурные детские воспоминания я сразу же отринул.

Таксист Юкка, улыбчивый мужик с красным обветренным лицом, напоминающим вяленую оленину, сразу начал болтать, пока я отряхивал снег с куртки.

– Добро пожаловать в город, где исполняются желания, – хрипло сказал он.

– Это реклама или предупреждение? – уточнил я.

– Констатация факта. Последний месяц – как в сказке. Люди получают то, о чем даже не мечтали. Но... Только родственники Ярмо Кеттунена. Остальным – как обычно.

Он хитро глянул на меня в зеркало заднего вида, ожидая реакции.

– У вас тут «Золотая Рыбка» объявилась?

По его лицу я понял, что Пушкина он не читал. Но таксист бодро продолжил, поправляя шапку с помпоном.

– Семью Кеттуненов весь город знает. Ярмо продавцом в туристическом магазине работает. Обычный мужик. А теперь у них...

Он перечислил, загибая пальцы на правой руке, второй он рулил, не опасаясь скользкой дороги.

– Жена Лиина – новое «Volvo». Дочь Саара – квартира в Хельсинки, якобы «от поклонника». Да какой там поклонник! Она толстая с кривыми ногами.

Я отметил про себя, что таксист, возможно, пытался когда-то приударить за Саарой.

– Брат его Туомас – билеты на морской круиз в почтовом ящике нашел!

Что ж, я все это уже знал из досье, которое было сохранено в моем айпаде. Все как в плохом рождественском фильме. Только я уже знал – такие подарки всегда имеют ценник. И расплачиваются обычно не те, кто их получает.

Когда мы проезжали мимо центральной площади, я заметил странное: все уличные фонари были украшены не нарядными гирляндами или лампочками, а связками с высушенными рыбьими головами. Понятия не имею, может когда-то они плавали в местной реке и озерах.

– Это что, местная традиция? – кивнул я на украшения.

Юкка вдруг резко затормозил.

– Этого... вчера еще не было.

Я напрягся. Кажется, последствия накроют город раньше, чем я ожидал. Мне необходимо было срочно разобраться в том, что произошло. Не просто так власти сообщили в МАБР.

Я поселился в гостинице «Северное сияние» – длинном бревенчатом доме, покрашенном в жёлтый цвет, который уже успел выцвести под полярными ветрами. На ресепшене висел колокольчик, судя по слоям пыли, последний раз в него звонили лет пять назад.

Ключ мне вручили настоящий, железный, тяжеленный – будто специально сделанный, чтобы громче греметь в тишине коридоров. Номер оказался небольшим, с большой кроватью и окном, выходящим прямо на дом Кеттуненов. Я заранее узнал, где их дом, и по счастью, рядом находилась гостиница. Удобно для наблюдения.

Следующие дни прошли в тягучем ожидании, характерном только для заполярной зимы. Рованиеми тонул в синеве.

Световой день длился не больше четырех часов. Солнце – бледное, без тепла – лишь ненадолго показывалось над горизонтом, окрашивая снег в кроваво-оранжевые тона, прежде чем снова исчезнуть. В остальное время город жил в вечных сумерках: не ночь, не день, а некое промежуточное состояние, когда тени становились длиннее обычного, а время текло медленнее.

Температура держалась на отметке «-20°C», но многие жители ходили без шапок, будто не замечая холода. Я наблюдал за семьей Кеттунен из своего номера, тихо радуясь, что сижу в тепле.

Ярмо. Каждый вечер около девяти он выходил из дома, держа в руках листок бумаги. Шёл к сараю – небольшой покосившейся постройке за домом. Возвращался через десять – пятнадцать минут. Бумажки в руках уже не было. Где-нибудь в российской глубинке можно было предположить, зачем человек с бумажкой пошел в отдельно стоящий сарай. Но здесь за полярным кругом никому не хотелось примерзнуть к стульчаку, поэтому о таком варианте я не думал.

Лиина. Её новый «Volvo XC60» стоял во дворе. Каждый день, она утром и вечером счищала с него снег. Но стоило ей отойти – и снег тут же покрывал машину снова, будто кто-то специально сыпал его сверху. Выглядело это странно и пугающе.

Саара. На ее новую квартиру я взглянуть не мог. А сама девушка оказалась вовсе не толстой и с ногами у нее было все в порядке. Мне удалось подслушать часть ее разговора с подружкой, в котором она хвасталась новой квартирой. Подруге она тоже рассказывала версию с богатым ухажером.

В первый же вечер, когда семья собралась за ужином, я заметил неладное. Через тонкие занавески были видны силуэты людей за столом. Как они двигаются, жестикулируют. Потом силуэты раздвоились, одни остались сидеть за столом, а другие встали и куда-то пошли. Затем на крыльцо вышел Ярмо, но в комнате его силуэт сидел за столом. Только через десять минут силуэты медленно растаяли, словно дым.

На четвертый день я решил проверить сарай. Мои шаги, обычно бесшумные, в тот раз производили много шума. Хруст снега, казалось, был слышен в соседних домах, будто кто-то специально усиливал звук. Я оглянулся – окна соседних домов оставались темными.

Сарай был старым, с покосившейся дверью. Замок – простой, ржавый. Я открыл его универсальной отмычкой, той самой, что когда-то спасла меня в катакомбах Парижа. Дверь скрипнула.

Внутри оказалось довольно просторно. По стенам стояли металлические стеллажи с инструментами и всяким хламом. Я даже не стал приглядываться, потому что сразу же заметил на деревянном полу грязные отпечатки мужских ботинок. Следы вели в дальний угол. Я аккуратно, стараясь не наступать на них, я прошел туда же.

На полке стояла нарядная рождественская коробка. На крышке – большой красный бант с зеленой каймой, слишком яркий для этого пыльного места. Крышка была чуть сдвинута, будто кто-то недавно заглядывал внутрь.

Я посветил в щель фонариком, а затем откинул крышку. На дне лежал одинокий полосатый носок. Носок!?

Красно-белый. С дыркой на большом пальце. Казалось бы, обычный...

– Санта-Клаус, что ли, обронил? – пробормотал я, внимательно разглядывая носок.

Я завернул рукав свитера, чтобы проверить свое «живое тату». Оно не шевелилось. Хороший знак, значит скорее всего опасности для меня не было. На руках у меня были тонкие кожаные перчатки, поэтому я рискнул взять носок за край.

Приподнял его, не вынимая из коробки полностью. Из дырки выпала скомканная в шарик бумажка. Запахло корицей и имбирем. Второй рукой я поднял бумажку. Неловко расправил пальцами одной руки.

«Хочу, чтобы Саара была счастлива»

По спине пробежал холодок. Кажется, я понял, что случилось…

Я опять проверил тату. Узоры медленно начали шевелится. Я знал – нужно уходить. Но теперь я понял, как работают желания...

На следующее утро я пришел в магазин «Лапландский туризм», где работал Ярмо. Честно сказать, проспал тот момент, когда он выходил из своего дома.

Магазин пах воском для лыж и сухим мотылем. Ярмо стоял за прилавком, протирая стеклянную витрину. Его руки дрожали так сильно, что тряпка оставляла извилистый мокрый след.

– Где вы нашли носок? – спросил я без предисловий.

Ярмо побледнел.

– Я... не знаю, о чем вы.

Я молча достал из кармана телефон, нашел фото и сунул ему под нос. Фото: рождественская коробка, открытый носок, бумажка с желанием.

– Я мог бы просто забрать его.

Я сделал паузу, давая ему понять, что сарай уже проверен.

– Но мне интересно... как вы узнали, как его использовать?

Ярмо дрожал, но что удивительно – не возмутился моим вторжением в сарай. Вместо этого он вдруг всхлипнул, как ребенок. Его глаза метались по магазину, выискивая свидетелей.

Магазин в этот ранний час был пуст. Да и я перед входом накинул на дверь заклинание «входа нет» – старый трюк, которому меня научили в Карпатах.

– Ну же, – я навис над ним, используя свой рост.

Щуплый Ярмо «сломался» и выпалил.

– Я нашел его в лесу, у старой сосны. Он... светился. Я подумал – может, кто-то потерял. Принес домой.

Он замолчал, глотая воздух.

– Потерял радиоактивный, светящийся носок и вы его домой? Серьезно? – прорычал я.

Он вжал голову в плечи.

– Мне бабушка рассказывала... Йоулупукки иногда теряет носки. Если найдешь – считай, повезло. Желания можно исполнить.

«Как же, теряет...», – подумал я. «Специально бросает, проверяет людишек. «Кто был плохим мальчиком в этом году? Кто хочет решить свои проблемы за счет других?» Этот носок – не подарок, а ловушка. Йоулупукки никогда не дарит ничего просто так – он лишь проверяет, кто готов платить чужой ценой за свои желания.

Ярмо явно засыпал в детстве под сказку и не слышал её окончания.

– А потом... Лиина сказала: «Хочу новую машину». Я шутки ради написал это на бумажке, сунул в носок... Наутро во дворе стоит Volvo.

– И сколько желаний вы уже загадали? – задал я главный вопрос.

– Пять. Но... – он облизал пересохшие губы, – после третьего носок стал холодным, как лед. А вчера... когда я загадал дом у озера, из него выпал зуб.

Я нахмурился.

– Чей?

– Не знаю. Но он был черным. На человеческий похож…

Он затрясся еще сильнее.

Носок оказался не просто артефактом. Это был «Подарок Йоулупукки» – но не того доброго деда, что приносит подарки детям, а его древнего предшественника, того, кто брал плату за исполнение желаний. Зубами. Ушами. Здоровьем. Душой. Сначала кого-то рядом, а затем того, кто загадывал.

Каждое исполненное желание съедало кусочек души того, кто загадывал. А зуб был первым предупреждением. Ярмо и его семья уже были в долгу.

Когда я объяснил это Ярмо, он стал белее снега за окном.

– Заберите его! – закричал он.

Собственно, за этим я и приехал.

Я забрал носок, завернув его в холст, заговоренный саамскими шаманами еще в 1932 году – ткань пахла дымом и смолой, а по краям были вышиты руны, которые жгли пальцы даже через перчатки.

Провел короткий обряд очищения прямо в гостиничном номере. Надеюсь, постояльцы не жаловались на гулкие удары бубна и монотонное пение за стеной. Особенно когда в середине ритуала все лампочки в «Северном сиянии» вдруг погасли, а из крана в ванной хлынула вода ржавого цвета с запахом гвоздики.

Выйти в лес для полноценного обряда я не решился – мои ботинки, такие надежные обычно, были совершенно не приспособлены к здешним морозам.

Затем я отвез носок в магический спецхран Финляндии.

Дорога до Хельсинки заняла двенадцать часов. Хранилище находилось под старым маяком на скалистом островке. Чтобы попасть внутрь, пришлось долго узнавать какой в этот день пароль.

– Kuin pakkanen pihalla [Как мороз на дворе], – моим голосом тоже можно было заморозить.

Внутри пахло морской солью. Прохладно, несмотря на отопление. Хранитель – пожилой финн – принял носок, вытряхнул из моего холста и завернул в похожий.

– Объект Y-24592? – спросил он, сверяясь с каталогом.

– Да. Не стирать. Не гладить. Не желать, – иронично ответил я.

Финн даже не улыбнулся. Оказалось, это уже третий такой носок, найденный за последние пятьдесят лет. Я понадеялся, что в ближайшие годы никто не найдет еще один такой же.