Текст книги "Агент «Коршун» (СИ)"

Автор книги: Жозефина Лорес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

– Вы давно его знаете?

Он бросил на меня быстрый взгляд.

– Иногда, когда туристы особые приезжают. Не просто туристы погулять, и не водку пить да шашлыки жарить, а с вопросами… с духовными, что ли… Те, кто слышал про местных шаманов. Которые хотят… поговорить. Посоветоваться. Или просто прикоснуться. Я к Степану Егорычу обращаюсь. Он не отказывается. Придет, поговорит. Деньги не берет. Говорит, что, если человек ищет, ему помогать надо. Но… у себя дома таких не принимает. Не любит.

Я кивнул. Это было похоже на деда.

– А много таких? Кто ищет шамана? – спросила Илса.

Иван пожал плечами.

– По-разному. То пусто, то густо. В основном летом. Из больших городов едут. Усталые. Запутавшиеся. Некоторые искренние. Некоторые – просто экзотики хотят. Степан Егорыч это чувствует. Первых выслушает, поможет как может. Вторых… вежливо попросит не заниматься ерундой. Он прямой. Уважают его за это.

– А вы… – Иван снова замялся.

– Вы теперь вместо него будете? Шаманить?

Вопрос был задан без подвоха, просто из практического любопытства. Я потер руку там, где были узоры.

– Видимо, да, – ответил я уклончиво.

– Но не сразу…

Машина свернула на более узкую дорогу. Справа временами открывался вид на Байкал. Илса молчала, глядя в окно. Я чувствовал ее внимание. Она словно впитывала энергию места, его историю.

– Вот и Листвянка, – сказал Иван, замедляя ход.

Мы въехали в село. Несколько улиц с деревянными домами, многие – новые, с резными наличниками, явно перестроенные под гостевые. Но были и старые избы. Тишина. Такая тишина по сравнению с мегаполисом. Мы проехали мимо причала, где в темноте качались на воде несколько лодок, мимо сувенирной лавки с закрытыми ставнями.

Дом деда стоял на отшибе. Даже не в конце улицы, а еще дальше. Почти сразу за ним начинался лес. Дед владел большим участком земли, на котором было даже небольшое озерцо. Я рассказал об этом Илсе еще в самолете. Дом на участке дед построил новый лет двадцать назад, взамен старой избы. Бабушка Лукерья успела пожить в новом доме недолго. Успела его обжить, а потом… потом ее не стало. Но я знал, что ее дух остался. Рядом с дедом и помогает она ему как может.

«УАЗ» преодолел последний подъем и остановился перед забором профнастила. Ворота были открыты настежь. За забором, в конце длинной, укатанной дорожки, стоял дом.

Илса тихо ахнула.

Дом был именно таким, каким я его помнил с детства. Большой, двухэтажный из толстенных, темных от времени бревен. Высокий каменный фундамент, сложенный из местного байкальского камня, серого с белыми прожилками. Крыша – крутая, двускатная, крытая темно-красной металлочерепицей. Из трубы печной, что торчала из середины крыши, струился тонкий, почти невидимый дымок, растворяясь в прохладном вечернем воздухе. Окна первого этажа были большими, с массивными ставнями. На втором этаже – окна поменьше, с резными наличниками, в которых угадывалась рука мастера. Дом выглядел живым. Словно огромный зверь, прикорнувший у края леса.

– Красивое место, мне нравится, – заключила Илса, и в ее голосе прозвучала нота искреннего одобрения.

Меня обрадовали эти слова.

– Дому давно нужна хозяйка, – сказал я, глядя на дом.

– Бабушка умерла довольно давно, дед живет один.

– Прибыли, – сказал Иван, глуша двигатель.

– Сейчас вещи достану.

Мы вылезли из машины. Я успел забыть, какой тут воздух. Пахло дымом, хвоей, близкой озерной водой. Вечностью… Этот набор запахов вернул меня в детство. Тишина, но не мертвая. Шелест листьев на ветру, отдаленный крик птицы, возможно, чайки, и где-то в отдалении – плеск воды Байкала.

Морриг взлетел с моего плеча и уселся наверху одного из столбов, держащих ворота. Он вращал головой, осматривая все вокруг.

Иван тем временем уже вытащил наш багаж из багажника, поставив чемоданы и сумки рядом с нами.

– Спасибо огромное, Иван, – я пожал ему руку.

– Не стоит. Передавайте привет Степану Егорычу. Если что – я на турбазе. Телефон у вас есть.

Он кивнул, сел в «УАЗ» и, развернувшись, медленно покатил назад.

Мы остались одни. И тут я увидел идущего к нам деда. Он шел медленно. Опираясь на палку – простую, суковатую ветку. Я не видел его два года. Тогда он держался прямо, говорил громко, глаза сверкали озорством. Теперь…

Теперь он был меньше... Будто ссохся, съежился внутри своей стеганой куртки и штанов. Шел, переставляя ноги с видимым усилием, будто каждый шаг давался ценой большого напряжения. Но голова была поднята высоко. И даже в сумерках я увидел его взгляд. Пристальный, изучающий, не стареющий.

Сердце у меня сжалось. От боли и понимания. Он и правда сильно сдал. Ждал сколько мог и тянул время для меня.

Илса стояла рядом неподвижно, наблюдая. Я почувствовал, как ее внимание сфокусировалось на старике, как она «сканирует» его, как ведьма сканирует другое магическое существо.

Дед дошел до нас, остановился в двух шагах. Его дыхание было чуть слышным, свистящим. Он перевел взгляд с меня на Илсу. И тут она, не говоря ни слова, сделала медленный, почтительный поклон. Склонила голову и слегка наклонилась вперед, как кланяются старшему, уважаемому коллеге по ремеслу.

Дед замер на секунду, молча смерил ее взглядом. Таким же пронзительным, будто рентгеновским, взглядом, что я помнил с детства. Взглядом, который видел не лицо, а душу. Или, как говорил дед, внутреннюю силу, суть.

Потом его губы дрогнули в едва уловимой усмешке.

– И тебе здравствуй. Чувствую… Сильна, – сказал он хрипло.

– Не кланяйся, ведьма. Я не идол. И не начальник. Как равная пришла – на равных и будем, – твердо добавил он.

Он перевел взгляд на меня. Глаза, запавшие, все еще были ярко-голубыми, как вода Байкала в ясный день.

– Здравствуй, внучек. Спасибо, что быстро приехали.

– Здравствуй, дед, – выдохнул я.

Ком стоял в горле.

Он шагнул ко мне, отставив палку, и обхватил мою голову своими руками. Подержал, кивнул. А затем обнял. Проверка силы и признание родства.

– Будто бы еще вырос, – пробормотал он, отпуская меня.

– И крепкий какой… Но внутри… шумно. Как на базаре. Городской шум в тебе сидит.

Он снова оперся на палку.

– Ну, идемте в дом, – сказал он просто и, развернувшись, пошел обратно к крыльцу, не дожидаясь нас.

И в этот момент Морриг, видимо, возмущенный тем, что его проигнорировали, громко и четко каркнул. Дед остановился, обернулся. Его улыбка стала чуть шире.

– Да, заметил я тебя, пернатый, заметил.

Он снова посмотрел на Илсу.

– Знатная птица. Хорошим помощником будет.

Морриг, услышав последнюю фразу, каркнул одобрительно и слетел со столба, опять усевшись мне на плечо. Мы взяли свой багаж и пошли за дедом к дому. Дорожка была вымощена камнями, и между булыжников пробивалась первая трава. Илса шла рядом, ее взгляд скользил по двору, по окружающему лесу. Она была сосредоточена. Дом вблизи казался еще больше. Бревна, темные от времени и непогоды, были покрыты мелкими трещинами. Над тяжелой, дубовой дверью висел резной камень в виде стилизованного лося. А над косяком, на самой притолоке, был вырезан знак. Что-то вроде круга с лучами, похожий на солнце. Я до сих пор помнил, как увидел его впервые.

Поднялись на крыльцо. Дед уже ждал у открытой двери, пропуская нас вперед. Илса на пороге вдруг замерла. Поставила свою сумку на пол крыльца, оставила чемодан. Я остановился, ожидая. Дед посмотрел на нее, потом на меня, и кивнул, как бы говоря: «Жди».

Илса стояла, глядя в полумрак сеней. Ее губы шевельнулись. Она что-то бормотала. Очень тихо, почти беззвучно. Не на русском. На том странном, певучем языке, который иногда проскальзывал в ее заклинаниях. Она слегка наклонила голову, приложила раскрытую ладонь к косяку двери, но не касаясь его, и замерла на несколько секунд.

Дед стоял рядом, опираясь на палку, и наблюдал. В его глазах читалось понимание и… одобрение.

– Она чувствует, – тихо сказал он мне, – что дом чужой ведьме принадлежал. Правильно, у Лукерьи дозволения войти просит. Умная девка.

Я смотрел на Илсу с волнением. Это было важнее любых слов, любых представлений. Это был первый, настоящий тест. И она его сейчас проходила.

Через минуту, может, две, она выпрямилась, вздохнула, подняла сумку и переступила порог. Мы с дедом вошли следом. Я втащил в сени все чемоданы.

Дом внутри был просторным и очень светлым. Большая русская печь в углу, деревянные полы, покрытые домоткаными дорожками. Мебель – простая, добротная, большей частью самодельная. Книжные полки, ломящиеся от книг. Илса положила сумку на стул и огляделась. Выражение ее лица было задумчивым, сосредоточенным.

– Ну? – тихо спросил дед, обращаясь к ней.

– Она добрая, – так же тихо ответила Илса.

– Сильная. И… устала. Но не против. Она рада, что в доме снова будет живая хозяйка.

Дед кивнул, и мне показалось, как в его глазах мелькнул отголосок боли.

– Так и есть. Лукерья всегда была радушной. Ну, раз дозволение есть, проходи, располагайся. Алексей, покажи ей вашу комнату. Наверху, та что большая...

Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Комната была просторной, с высоким потолком. Широкая массивная деревянная кровать, накрытая стеганным лоскутным покрывалом. Два кресла у окна. Лосиная шкура на стене. Комод с глиняной вазой. И вид из окон – на верхушки кедров и, в просвете между ними, на серебристую гладь маленького лесного озера. В этой комнате жили дед с бабушкой. А теперь дед отдал ее нам…

– Вот, – сказал я.

Илса подошла к окну, посмотрела.

– Красиво. Очень.

– Дед говорит, это озеро – Глаз. Видит многое.

Я сел на кровать. Я волновался, это было глупо, но я не мог успокоиться.

– Илс… как ты? Нормально? Не давит?

Она обернулась ко мне, и на ее лице появилась теплая, успокаивающая улыбка.

– Алекс, перестань. Я в порядке. Да, дом… с историей. Полон памяти. Но это хорошая память. И его хозяйка – добрая. Две ведьмы всегда смогут договориться. Особенно если одна из них уже на той стороне, а другая… любит ее внука.

Она подошла, обняла меня за талию, прижалась лбом к груди.

– Все будет хорошо. Дыши.

Я обнял ее, вдыхая запах ее волос – смесь шампуня и ее любимых духов. И правда, стало немного легче.

Потом мы спустились вниз. Дед накрыл на стол в гостиной – комнате, совмещенной с кухней. Простая еда: отварная картошка в мундире, соленые грибы, которые дед собирал и солил всегда сам, ржаной хлеб, сало, чай из трав, собранных тут же неподалеку от дома. Но все было невероятно вкусным, настоящим.

Морриг устроился на подоконнике приоткрытого окна. Он с интересом оглядывал двор, лес, но не предпринимал попыток улететь. Как будто понимал, что это теперь его территория, которую нужно изучить.

Мы ели молча первые несколько минут. Потом дед отпил чаю и взглянул на меня.

– Как дорога?

– Нормально, Иван встретил, спасибо ему.

– Иван – хороший мужик, – кивнул дед.

– Не лезет, где не надо. Помогает, когда просишь. Редкое качество.

– Он сказал, что ты иногда консультируешь его гостей.

– Иногда. Людям нужно иногда поговорить с тем, кто видит мир не только глазами.

Он помолчал.

– А как в Москве? Работа ваша… – он сделал неопределенный жест рукой.

– Мне дали отпуск. Длительный.

– Это правильно, – сказал дед просто.

– Здесь теперь твое место. Надолго.

Илса стала расспрашивать деда о селе, о Байкале, о том, как здесь живут зимой. Дед отвечал охотно, подробно, но без лишних эмоций. Говорил о рыбалке, о том, как по льду ходят, о ветрах – баргузине и култуке, которые могут перевернуть судьбу, если их не уважать. Это был обычный разговор родственников, которые давно не виделись и осторожно нащупывают почву для общения.

Но главное оставалось за кадром. Невысказанным.

В какой-то момент, я вдруг спросил.

– Дед, а где Васька? Не вижу его.

Всегда, в старом доме, а потом и здесь, всегда был кот. Огромный, пушистый, цвета дыма, с ярко-желтыми глазами. Василий. Он был не просто животным. Он был помощником, хранителем, стражем. Я помнил, как в детстве любил сидеть с ним в обнимку. Дед перестал есть. Вздохнул. Длинно, устало.

– Василий… ушел к Лукерье. Месяц назад.

Я почувствовал, как у меня похолодело внутри. Илса посмотрела на меня, потом на деда.

– Василий? Кто это?

Я с трудом разжал губы.

– Кот. Его… помощник. Страж. Когда дед камлает, общается с духами, Васька всегда рядом. Он проводит, защищает, предупреждает. Он… – голос срывался.

Я посмотрел на деда.

– Он ушел?

Степан кивнул, глядя куда-то мимо нас, в пространство у печи, где часто лежал кот.

– Устал. Прожил долго. Очень долго. Лукерья его нашла, выходила крохотным, когда мы еще в старом доме жили. Он вырос, ее пережил. Остался со мной. Помогал сильно. Но всему свое время. Месяц назад лег там, у печи, в последний раз и… все. Духом – к ней. Теперь они вдвоем. Ждут.

Он сказал это просто, без пафоса. Но в этих словах было все. Если дух кота-помощника ушел к духу жены-ведьмы, значит, они ждут и его. Хозяина, мужа… Значит, нити, связывающие шамана с этим миром, истончились до предела. Он уже одной ногой там, в мире духов, рядом с Лукерьей и Василием. Он ждал только меня. Чтобы передать то, что должно быть передано. Чтобы помочь мне пройти инициацию.

В комнате воцарилась тишина. Даже Морриг на подоконнике замер, перестав чистить перья.

– Я… понимаю, – наконец выдохнул я.

– Я знаю, что понимаешь, – тихо сказал дед.

– Потому и позвонил. Время пришло, внучек. Мое – уходить. Твое – принимать. Но об этом завтра. Сегодня вы устали. Я тоже. Пора спать.

Он медленно поднялся из-за стола.

– Илса, хозяйничай тут, не спрашивай можно или нет.

Она встала, чтобы убрать посуду.

– Завтра поговорим. Обо всем, – добавил он.

И он, не спеша, удалился в свою комнату на первом этаже. Мы молча убрали со стола, помыли посуду. Потом поднялись наверх, в нашу комнату. Было еще не поздно, но темнота за окнами была абсолютной. Только свет звезд и луны серебрил верхушки деревьев.

Мы легли. Я устал, но мозг отказывался отключаться. Картинки проносились перед глазами: дед на крыльце, его медленная походка, слова про кота…

– Алекс, – тихо позвала Илса в темноте.

– Мм?

– Этот кот… Василий. Он был… как Мор для тебя будет?

Я перевернулся на бок, чтобы видеть ее силуэт.

– Да. Кот – это частый помощник шамана. Он проводник в нижний мир, страж во время путешествий души, защитник от злых духов. Такого помощника, обычно дарит шаману его жена. Если она ведьма. Это как благословение. И оберег. И партнер.

Илса помолчала.

– Значит, твоя бабушка… Лукерья… дала деду кота. А я… даю тебе Мора.

– Выходит, что так. Надеюсь, что Мор с этим согласен.

Я усмехнулся в темноте.

– Ты же видел. Он с первого дня к тебе привязался. Да, он согласен. Он чувствует, что его место – с нами. Особенно теперь.

Со спинки кресла донеслось тихое карканье. Морриг явно одобрил ее слова.

Илса повернулась ко мне, обняла.

– Тогда все правильно. Все идет как должно. Кот ушел к своей хозяйке. Ворон нашел себе важное дело и хозяина. Круг замыкается.

Она помолчала.

– Мне страшно за тебя. Но я верю, что ты справишься.

– Я тоже страшно боюсь, – признался я шепотом.

– Боюсь не справиться. Боюсь, что дар не приживется. Боюсь, что дед… что он умрет, с осознанием, что я – неудачник.

– Он не умрет от разочарования, – возразила она твердо.

– Он уйдет, выполнив свой долг. А долг его – передать знание. А твой – принять. И ты примешь. Я в этом уверена.

Ее уверенность была таким же оберегом, как и камень турмалина на ее пальце. Я притянул ее ближе, прижался губами к ее виску.

– Спасибо, что ты здесь.

– Где же мне еще быть? – она усмехнулась.

– Спокойной ночи, Алекс. Завтра будет сложный день.

Мы лежали, прижавшись друг к другу, слушая шум ветра за окном. Где-то скрипело, шуршало. И я почувствовал, что снова дома.

И засыпая, я почти физически ощущал чей-то доброжелательный взгляд из угла комнаты. Взгляд женщины с теплой улыбкой, и рядом с ней – тихое, мурлыканье большого пушистого кота. Они наблюдали. И ждали.

Россия. Зов духов

Проснулся я до рассвета. Резко, будто кто-то позвал по имени. Лежал, слушая тишину, но это была обманчивая тишина. В ней уже кипела жизнь. Илса спала рядом, повернувшись ко мне спиной, ее светлые волосы растрепались по подушке. Дышала ровно, глубоко. Я осторожно, стараясь не потревожить, приподнялся на локте и посмотрел на нее. Ее лицо в предрассветных сумерках казалось призрачным и умиротворенным. Я долго не мог поверить, что эта женщина, такая сильная и такая уязвимая одновременно, выбрала меня. И вот теперь она здесь, в этой сибирской глуши, со мной. В начале моего самого страшного и важного дня.

Мне не хотелось будить ее. Пусть спит. Ей тоже нужны силы. Я тихо слез с кровати, оделся, прислушиваясь к каждому шороху. Потом подошел к креслу у окна и сел.

За окном просыпался лес. Настоящая весна здесь только-только начиналась. Снег давно сошел, обнажив темную, влажную землю, покрытую прошлогодней хвоей и бурыми листьями. Деревья еще стояли голые. Сквозь череду стволов виднелась полоска воды – озеро «Глаз». Поверхность была спокойной, свинцово-серой. Отражала светлеющее небо. Легкая облачность в отражении выглядела грязными разводами. Было тепло и по-весеннему свежо.

Я закрыл глаза и перестал просто смотреть. Начал «слушать». Лес «заговорил».

Он был живым единым организмом. Я чувствовал его дыхание – легкий ветерок, гуляющий между стволами. Чувствовал его кровь – воду, проникающую из-под земли в корни. И чувствовал его обитателей. Вот там, в чащобе, метрах в трехстах к северо-востоку, тяжело и величественно ступал лось. Старый. Я ощущал его спокойную, размеренную мощь, тепло огромного тела, тяжелые рога, которые он пока лишь почесывал о кору сосны. В другой стороне, ближе к озеру, скользила быстрая, остра энергия. Лиса. Она кралась, вся – сосредоточенное внимание и голод. Ее мир сузился до запаха, до едва слышного шороха в траве. И я почувствовал ответную волну – сжавшийся комок ужаса. Заяц. Он притаился под корягой, замер, вжался в землю, всем нутром желая, чтобы его не нашли. Его страх был таким ярким, таким пряным, что я едва не открыл глаза. Но удержался. Вспомнил первые уроки. Шаман должен чувствовать все, даже чужой смертельный ужас, но не поддаваться ему. Быть свидетелем, а не участником.

Я переключил внимание на дом. Бревна, пропитанные дымом и памятью. Внизу, на первом этаже, уже ходил дед. Я почувствовал его не как образ, а как сгусток энергии. Теплый, потускневший, как угольки в остывающей печи. В нем была глубокая до костей доходящая усталость. И тоска. Тоска путника, который дошел до конца дороги и уже видит огни родного дома вдали. Он прощался. Прощался с этим лесом, с этим домом, с этим миром. И в этом прощании не было боли, только тихая, спокойная готовность.

Я открыл глаза. Лес за окном стал другим. Теперь я не просто видел деревья – я видел их суть, их возраст, их размеренную беседу с небом и землей.

Повернул голову к кровати. Илса все еще спала. Но на спинке второго кресла, напротив меня, сидел Морриг. Он не спал. Взгляд его черных бусин-глаз был прикован ко мне. В них читался почти человеческий вопрос. И понимание.

Я медленно протянул к нему руку. Морриг, не раздумывая, перепрыгнул с высокого подлокотника на мое предплечье. Он был тяжелым, и вместе с тем таким легким для меня.

– Скоро и тебе предстоит работа, дружище, – прошептал я, глядя ему в глаза.

– Твое посвящение. Не такое, как мое, но тоже важное. Тебе нужно быть сильным. Полетай пока. Разомни крылья. Позавтракай. Осмотри свои новые владения.

Он каркнул тихо, однозначное – «согласен». Я приподнялся, поднес его к оконной раме и приоткрыл створку. Холодный утренний воздух хлынул в комнату. Ворон взмахнул могучими крыльями и бесшумно выскользнул в проем. Я прикрыл окно, оставив маленькую щель. Подошел к кровати, наклонился и поцеловал Илсу в лоб. Она пошевелилась, сморщила нос и что-то пробормотала сквозь сон.

– Ммм… не уходи…

– Все в порядке, – сказал я шепотом.

– Спи. Мне не спится, я пойду прогуляюсь немного.

Илса, не открывая глаз, кивнула и уткнулась лицом в подушку, снова проваливаясь в сон. Я еще мгновение постоял над ней, потом развернулся и вышел из комнаты.

Лестница скрипела под ногами. Внизу пахло едой. Дед уже хозяйничал на кухне. Он положил на стол ковригу черного хлеба, нарезанную тонкими ломтиками домашнюю буженину, кусок сыра.

– Слышу, проснулся, – сказал дед, не оборачиваясь.

Его спина, в поношенной клетчатой рубахе, казалась мне такой же крепкой, как и в детстве.

– Иди умойся.

Я кивнул, хотя он этого не видел, и прошел в ванную. Я стоял под прохладным душем. Я видел, как вода, стекая по моему телу, уносила с собой тонкую, серую пелену – налет города, чужих тревог, чужих снов. Я становился чистым. Я был готов...

Вернувшись, я сел за стол. Дед уже разливал чай по большим фаянсовым кружкам. Он сел напротив, отломил кусок хлеба, медленно прожевал. Мы молчали. Тишина говорила больше слов. Дед допил свой чай, поставил кружку на стол и посмотрел на меня. Его глаза, казалось, видели не мое лицо, а что-то за моей спиной.

– Духи шепчут, внучек. Зовут, – сказал он тихо.

– Пора. Сегодня.

Я не удивился. Я и сам это знал. С того момента, как проснулся, во мне звучал тихий, настойчивый зов. Как далекий стон, ползущий над землей.

– Я тоже слышу, дед. Они собираются. Я чувствую, как они стекаются к месту силы.

Дед кивнул, его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз собрались морщинки.

– Боишься?

Я оторвал взгляд от кружки, посмотрел ему прямо в глаза. В их глубине я увидел отражение собственного страха, но также и уверенность во мне.

– Боюсь, – признался я честно.

– Но не самого ритуала. Не боли, не видений. Боюсь того, что останусь один. После…

Дед слегка улыбнулся, и эта улыбка на мгновение сделала его лицо снова молодым.

– Один не останешься, – сказал он просто.

– У тебя Илса. У тебя ворон. Да и стены дома… помогают. И мы с бабкой… в первое время будем рядом. Пока не освоишься.

У меня перехватило дыхание, к глазам подступили слезы. Я сглотнул, заставил дыхание выровняться, и коротко кивнул. Слова были не нужны.

Дед протянул через стол свою руку с узловатыми пальцами. Он накрыл своей ладонью мою руку, лежащую на столе. Его прикосновение было теплым и твердым.

– Вот и хорошо, внучек. Шаман… он должен уметь держать эмоции внутри. Если можешь держать свои – сможешь держать и духов. Будь сильным. Сегодня будем камлать. Духи примут тебя.

Мы доели завтрак неспешно, почти ритуально. Потом дед встал и не стал убирать со стола.

– Хозяйка проснется – все уберет, – сказал он с легкой усмешкой.

– Пусть привыкает.

Он вдруг прикрыл глаза, замер на секунду, потом открыл их.

– Вижу, твой помощник вернулся. Сыт и доволен.

Он подошел к окну, откинул крючок и распахнул створку. На подоконник бесшумно сел Морриг. В клюве у него болталась какая-то веточка. Он каркнул приветственно и принялся чистить перья.

– Одевайся, пора, – сказал дед.

Мы поднялись наверх. Я не стал будить Илсу, просто взял со стула заранее приготовленную одежду. Простые замшевые штаны темного цвета, простую рубаху из льна. Сверху – короткую меховую безрукавку. На ноги – замшевые высокие ботинки. Дед оделся почти так же, только его рубаха была поношенной, а на расшитой бусинами безрукавке кое-где виднелись старые латки.

Дед взял свой бубен. Он был большим, почти в полтора раза больше моего. Обод из упругой древесины кедра, обтянутый плотной кожей. На ней – выжженные, а частью нарисованными охрой знаки. Узор включал руны и карту миров: верхнего, среднего, нижнего, знаки духов-проводников, духов-хранителей. Бубен был тяжелым вовсе не от веса, а от силы, которая в нем дремала. Я взял свой. Он был существенно легче. Знаков на нем было не так много – только основные символы родовой силы, духов-хранителей и символы, которые дед нанес на него вчера вечером.

Морриг спланировал с подоконника и уселся мне на плечо. Его когти впились в мех безрукавки.

Мы вышли во двор. Дед, не оглядываясь, зашагал в обход дома, к задней калитке, ведущей прямо в лес. Я последовал за ним. Но перед самой калиткой я не удержался и обернулся. Посмотрел наверх, на окно нашей спальни.

Там, за стеклом, стояла Илса. Она уже проснулась. Створка окна была приоткрыта. Она смотрела на меня, ее лицо было бледным, глаза – огромными. Я увидел, как она судорожно, глубоко вздохнула, подняла руку и быстрым, отточенным движением начертила в воздухе перед собой знак. Что-то угловатое, с резкими линиями – обережный знак шотландских ведьм, защита и благословение в дорогу. Потом ее губы беззвучно сложились в слова: «Жду тебя…»

Я улыбнулся ей. Постарался, чтобы улыбка получилась уверенной, спокойной. Кивнул. И развернулся, чтобы войти в лес. Деревья сомкнулись за моей спиной, нас звало место силы.

Дед шел впереди неспешно, но уверенно. Он шел уверенно, по тропе, которую видел и чувствовал, а не пробился через чащу, как обычные люди. Я шел следом, стараясь ступать точно в его следы. Лес принимал нас. Молчаливый, внимательный. Я чувствовал, как за нами смыкаются ветви, как притихают птицы, как звери отступают в сторону, давая дорогу. Мы шли не одни. Вокруг, в полумраке между стволами, мелькали тени. Сопровождающие. Любопытствующие.

Мы миновали озеро. Сейчас, при дневном свете, оно казалось меньше и глубже. Вода была черной, бездонной. Я почувствовал, как из его глубины на нас устремился чей-то древний, холодный взгляд. Дух озера. Дед не остановился, лишь слегка склонил голову в сторону воды, отдавая дань уважения. Я сделал то же самое. Взгляд отступил, но ощущение наблюдения осталось.

Мы шли около часа. Солнце уже поднялось выше, пробивалось сквозь облака и голые ветви, отбрасывая на землю длинные, причудливые тени. И вот лес внезапно расступился перед поляной. Почти круглой формы, покрытая толстым, изумрудно-зеленым ковром мха. Мох был мягким, пружинистым под ногами, будто живой. По самому краю поляны, будто расставленные неведомой рукой, лежали огромные валуны, темные, поросшие лишайником. В самом центре – еще один камень, самый большой, плоский сверху, как стол. А вокруг него – три поменьше. В землю рядом с центральным камнем был воткнут шест. Толстый, крепкий, выше человеческого роста. Его украшали поблекшие от времени красные ленты, костяные и каменные подвески, пучки перьев, связки сухих трав и пушистые хвосты животных. Лисий, беличий, даже, как мне показалось, волчий. Это был образ Мирового Древа, столб, соединяющий миры.

Мы остановились у границы поляны, у самого края мшистого ковра. Дед оглянулся на меня, словно еще раз спрашивая: «Готов?» Затем шагнул на поляну и прошел к центральному камню. Я за ним. Он положил свой бубен на камень. Я последовал его примеру.

Дед повернулся ко мне. В его глазах не было ничего, кроме спокойствия и уверенности. Он шагнул ко мне, обнял. И как дед внука, и как один воин другого перед битвой. Я обнял его в ответ. Мы стояли так, может, минуту. Может, час. Время здесь, на поляне, уже текло иначе. Я понимал, что это прощание. Последнее, человеческое прощание. После него мы будем другими. Он – уходящим. Я – остающимся.

Дед отстранился. Его руки еще держали мои плечи. Он посмотрел мне в глаза, кивнул. Одним кивком сказав все: «Готов. Иди. Сядь».

Он показал на один из трех меньших камней, что стояли вокруг центрального. Я снял меховую безрукавку, аккуратно сложил ее и положил на свой камень. Потом сел на него сверху. Камень был холодным, но безрукавка смягчила холод и жесткость. Морриг, до этого молча сидевший на ветке одного из деревьев у поляны, взлетел и спикировал на верхушку шеста. Он устроился и замер, превратившись в черную, неподвижную статую с блестящими глазами.

Дед подошел к аккуратно сложенной пирамидке из сухих сучьев напротив камней. Он достал из кармана штанов обычную коробку спичек, чиркнул, поднес к сухой ветке. Огонь вспыхнул быстро, жадно, будто ждал этого момента. Дед раздул пламя, подложил еще веток. Костер разгорелся, запылал, наполняя поляну живым теплом и густым дымом.

Потом дед вернулся к центральному камню. Взглянул на меня. И сел на него. На свое место по праву. Он сидел прямо, положив руки на колени, и несколько секунд просто дышал. Глубоко, ровно. Затем он закрыл глаза. Запрокинул голову к небу. Его лицо обратилось вверх, к высоким облакам, к бесконечному куполу мира.

Он протянул руку, взял свой бубен. Поднял его. И ударил.

Это был удар по самой реальности. Глухой, низкий, вибрирующий гул, который разошелся по поляне, отразился от камней по краям и вернулся обратно, усиленный тихим эхом. Потом второй удар. Третий. Ритм родился сам собой – древний, первозданный, ритм сердца земли.

И дед запел.

Голос его был хрипловатым от возраста, но в нем была такая мощь, такая беспредельная глубина, что мне показалось, будто поет не человек, а сам лес, сама земля, само озеро. Он пел на языке, которого я давно выучил. Это был язык духов, язык ветра и воды, язык костра и камня.

Монотонный, неумолимый ритм бубна, вплетенн в шепот ветра в еще голых ветвях вторил его словам.

«Духи севера, духи юга,

Духи востока, духи запада!

Придите к огню, придите к кругу,

Услышьте голос старого шамана.

Я, седой как иней на скалах,

Я, чьи кости помнят холод зим,

Зову вас, могучие предки,

Сюда, где духи глядят глазами богов.»

Я сидел, завороженный, чувствуя, как с каждым ударом бубна, с каждым словом песни, мир вокруг начинает меняться. Воздух густел, становился тягучим, как мед. Краски выцветали. По краю поляны, из-за валунов, из леса пополз и стал подниматься туман. Ссерый, плотный, мерцающий изнутри бледными огнями. Он стелился по мху, закручиваясь воронками, медленно, но неотвратимо затягивая поляну в свое кольцо.

«Смотрите: стоит он, кровь моей крови,

Прямой как молодой кедр.

Его глаза уже видели духов,

Его сердце бьётся в ритме с лесом.»

Дед повернул голову в мою сторону, не открывая глаз. Его лицо было обращено ко мне, но я знал – он видит не меня. Он видит мою душу, мой дух, ту искру, что должна была сегодня разгореться в костер.

«Духи огня, духи воды,

Духи земли, духи воздуха —

Примите его, как приняли когда-то меня.

Дайте ему зрение, чтобы видеть незримое,

Дайте ему слух, чтобы слышать безмолвие.»

Ритм бубна участился. Дед бил в него теперь чаще, резче. Дым от костра, смешиваясь с туманом, закручивался в причудливые столбы. И в этом дыму, в этом тумане, начали проявляться фигуры.

Они выходили из леса, соскальзывали с валунов, поднимались из-под мха. Духи. Их было трудно разглядеть четко – они были сгустками света и тени, движения и цвета. Одни напоминали зверей: вот мелькнула тень с оленьими рогами, вот проползла змея, вот мелькнули горящие волчьи глаза. Другие были похожи на людей, но слишком высоких, слишком тонких, с лицами, скрытыми вуалью тумана. Третьи не имели формы вовсе – это были просто вихри энергии, искры, холодные или обжигающие.