Текст книги "Баба Нюра против каменного века (СИ)"

Автор книги: Женечка Тимошкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Глава 5
Огонь не дается

К пещере я подходила с опаской, как к чужому дому, в котором, может статься, есть хозяин. Подобрала по дороге сук потолще, сухой, увесистый, не бог весть какое оружие, а всё веселее с палкой, чем с голыми руками. Ваньку хотела оставить в гнезде, велела знаком сидеть, да куда там. Увязался следом, держась за подол сорочки, ступая мягко и бесшумно, как умеют одни только лесные да битые жизнью дети.

Лаз был узкий, пришлось пригнуться. Изнутри пахнуло сухим застоявшимся духом, землёй и старым зверем. Я замерла на пороге, послушала. Тихо. Бросила внутрь камешек, подождала. Никто не рыкнул, не шевельнулся. Тогда я сунулась внутрь, держа палку наготове.

Пещера оказалась невелика, шагов десять в глубину, но сухая, с песчаным полом и высоким сводом, под которым можно было встать в полный рост. В дальнем углу белели обглоданные кости да валялся клок свалявшейся шерсти. Жил тут прежде кто-то, зверь немалый, но, видать, давно съехал. Может, сгинул, может, перебрался на другие квартиры. Я порадовалась, что разминулись. Подумала мельком, что хозяин может однажды и вернуться, не обрадовавшись постояльцам, но решила тревожиться об этом, когда придёт время. Тревог на сегодня хватало и без того.

Зато стены. Настоящие каменные стены, сухой пол, один узкий вход, который на ночь можно заложить. После открытого навеса это были царские палаты.

– Ну, Ванька, – сказала я, – принимай хоромы. Тут и будем жить.

Первым делом я нас напоила и про запас набрала воды в рот, в сотый раз пожалев, что нет хоть какого худого горшка. У того же ручья, в сырой кромке, приметила знакомые плоские листья. Рогоз, наш палочник-камыш. Я обрадовалась ему, как родне. Корневища у рогоза толстые, крахмалистые, сытные, про это я и в детстве знала, и в голодные годы едала, и в том самом телефоне после видела. Накопала их руками, ободрала пальцы о землю и камни, отмыла в ручье. Сырые они вязкие, не сахар, но в брюхо ложатся. Мы сгрызли по корневищу, я и Ванька, сидя на пороге нового дома, и впервые со вчерашнего дня у меня внутри потеплело не от чувств, а от еды. Малость, а всё же.

А вот без огня нам было не житьё. Без огня ни согреться по-людски, ни сварить, ни испечь те же корневища, чтоб не давиться сырьём, ни отвадить зверя от входа. Огонь всему голова. И добыть его я была обязана сегодня, до темноты, пока сухо и светло.

Спичек, ясное дело, не водилось. Кремня, чтоб высечь искру, я ещё не сыскала и не знала, где его тут искать. Оставался способ старый, как сам человек: трением. Я его сто раз видела на тех роликах, лёжа ночами в тёплой московской постели, и думала тогда снисходительно: эка невидаль, палочка о палочку. Дура старая. Ну да теперь поучимся.

Был у меня, правда, один козырь. Тот самый сыромятный ремень, которым прикрутили Ваньку к камню, я там не бросила, смотала и сунула за пояс сорочки, по дурной хозяйской привычке не разбрасываться добром. И вот он сгодился. Из ремня выходила тетива для лучкового сверла, а с лучком дело идёт куда легче, чем гонять палку в голых ладонях.

Дальше начались мои университеты. Для огня нужно дерево, и не всякое, а сухое до звона, мёртвое, но не гнилое, не отсыревшее. А кругом после снегов всё было волглое, набрякшее талой водой. Я облазила весь склон. Искала стоячий сухостой, выломила из-под коры мёртвой сосны сердцевину, что посуше, подобрала плоскую дощечку на основу и крепкий сухой стерженёк на сверло. Надрала бересты, насобирала прошлогодней сухой травы и пуха с отцветших былинок, всё, что могло заняться от первой искры, и держала это под сорочкой, у самого тела, в тепле и сухости. Знала твёрдо: трут должен быть сух, как порох, иначе всё впустую.

К полудню я сладила свой снаряд. Лучок из гибкой ветки да ремня, сверло, дощечка с выдолбленной ямкой, под ямку подложила сухой листок принимать уголёк. Прижала сверло сверху камнем с выемкой, накинула тетиву, повела лучком взад-вперёд. Сверло закрутилось.

И ничего.

То есть ровным счётом ничего. Я пилила и пилила, пока пот не залил глаза, пока не загорелись плечи, а в ямке только тёрлось, пахло горелым деревом, курился жидкий дымок, дразнил, обещал и гас. Тетива соскакивала. Сверло выскакивало из гнезда и улетало в сторону. Дощечка, как я её ни выбирала, всё оказывалась сыроватой внутри, не звенела, а вяло тлела по краю и стыла. А ладони мои, молодые, мягкие, непривычные к черенку, я в кровь ободрала о ремень, и они горели тем самым огнём, какого я никак не могла добыть из дерева.

Ванька сидел на корточках поодаль и смотрел на меня не мигая своими голубыми звериными глазами. Не понимал, что я творю. Может, думал, что бабка вовсе тронулась: трёт деревяшку о деревяшку и бранится. А я бранилась. Тихо, чтоб дитя не пугать, но от души, всеми словами, какие наслушалась за девяносто лет по детдомам да очередям.

Солнце пошло на закат, а огня у меня как не было, так и не было. Только горка истёртых деревяшек, ободранные ладони да злость. Я опустилась на порог, тяжело дыша, и честно себе сказала: не вышло. В первый день не вышло.

Ну и пусть. Я не из тех, кого первая неудача валит с ног. Перебрала в уме всё, что делала, и поняла, в чём загвоздка. Дерево. Дерево сырое, вот и вся беда. Звенящего сухого дерева на земле после талого снега не сыщешь, его надо добывать с умом: выламывать нутро из давно стоящего мёртвого ствола, из-под коры, куда вода не достала, и сушить ещё своим теплом за пазухой, день, а то и два. Завтра поищу как следует. И послезавтра, коли понадобится. Огонь от меня никуда не денется. Я упрямей всякого огня.

А ночь меж тем наваливалась, вторая наша ночь, и опять без тепла. Но теперь у нас были стены. Я заложила вход натасканным лапником и сушняком, оставив щель, нагребла в углу новое гнездо из листвы, и мы с Ванькой зарылись в него, как два сурка. В каменном мешке, без огня, наполовину голодные, но укрытые, живые и вместе.

А где-то снаружи, в темноте, хрустнула ветка. Потом ещё. Кто-то ходил подле нашей пещеры, мягко, неспешно, принюхиваясь. Я нашарила в темноте свой сук, перехватила покрепче и положила ладонь на спящего Ваньку. Глаза мои быстро привыкали к темноте. Сна в них не было ни в одном.

От автора. Если читается легко и тепло, буду рада вашей звёздочке. А комментарии я читаю все до одного, они мне как та самая полынь с клубникой. Женечка.

Глава 6
Дымок

Гость наш не ушёл до рассвета. Я лежала в темноте, обняв Ваньку, держа наготове сук, и слушала, как кто-то ходит вокруг, шуршит, обнюхивает заложенный лапником вход, скребёт когтем. И не один. Их было несколько, мелких, вёртких, я различала их по шагам. Спасибо, лаз был узок, а вход завален. Дважды кто-то совался в щель, и дважды я с рыком, не хуже звериного, тыкала туда палкой, и тварь отскакивала. Вот когда я особенно пожалела, что нет огня. Огня зверь боится пуще палки, огонь держит ночь на расстоянии. Без огня мы были просто тёплое мясо в каменном мешке, и это мясо всю ночь стерегло само себя.

Под утро они отстали. Когда серый свет процедился в щель, я осторожно разобрала завал и выбралась наружу, разминая кости, с палкой в руке. И почти сразу, чуть ниже по склону, у вывороченных корней старой ели, услыхала возню, злобное тявканье и тонкий, отчаянный писк.

Их было трое. Поджарые, серые, не то одичавшие собаки, не то здешние их сородичи, с впалыми после зимы боками. Они обступили выворотень и совались мордами под корни, рыча и щёлкая зубами, а оттуда, из тёмной щели, неслись писк и шипенье, такие слабые, что и не подумаешь, будто там ещё кто живой держится.

Кто-то маленький отбивался там до последнего.

Не знаю, что на меня нашло. Голова сказала: дура, безоружная баба, трое зверей, не лезь. А ноги уже несли. Я и всю жизнь не умела пройти мимо того, кого травят. Заорала во всю молодую глотку, страшно, в голос, как орала когда-то на шпану, что обижала моих детдомовских, и кинулась на стаю, махая палкой. Зверь не ждёт от добычи, чтоб она сама на него перла. Они шарахнулись. Я огрела одного по хребтине, он взвизгнул, и вся троица, поджав хвосты, порскнула в кусты. Огрызаясь, оглядываясь, но прочь.

Я отдышалась, сердце колотилось как бешеное, и полезла под корни смотреть, кого отбивала.

Там, в земляной норе, забившись в самый дальний угол, сидел котёнок. Крохотный, в две мои ладони, чёрный, как уголь, мокрый, перепачканный, тощий до того, что каждое ребрышко торчало. Один глаз заплыл, на боку запеклась кровь. Он шипел на меня, разевая розовую пасть с молочными иголками зубов, и трясся всем своим жалким тельцем, и всё равно шипел, готовый драться до конца с тем, кто во сто крат больше. Последний из выводка, должно быть. Матери и след простыл, братьев-сестёр звери, видать, уже прибрали, а этот вот, чёрный заморыш, отбивался и не сдавался.

– Ах ты ж, горе луковое, – сказала я ему тихо. – Весь в меня. Помирать собрался, а всё шипишь.

Жить ему оставалось, по всему, недолго. Но я за свой век столько выходила тех, кому жить не оставалось, что рука сама потянулась. Взяла его, шипящего и кусачего, бережно, в горсть, сунула за пазуху, к теплу, к сердцу. Он было рванулся, оцарапал, потом притих, почуяв тепло, и замер, мелко дрожа.

В пещеру я вернулась с прибытком: чёрный заморыш за пазухой и охапка дельного сухого дерева под мышкой, того самого, что выломала по дороге из нутра давно стоящей мёртвой ели, сухого, звонкого, какого мне вчера так не хватало. Ванька проснулся, сел, ощетинился было на чужой запах, а как увидел котёнка, замер. Глаза круглые. Он, верно, и не знал, что бывают такие маленькие звери, которых не надо бояться. Протянул было палец, котёнок зашипел, мальчишка отдёрнул руку и вдруг засмеялся. Коротко, сипло, будто сам испугался этого звука. Впервые я услышала, как он смеётся. Двое найдёнышей разглядывали друг друга, битый мальчишка и битый котёнок, а я смотрела на них и отвернулась, чтоб не показать, как защипало в глазах.

Но рассиживаться было некогда. Теперь у меня на руках было уже двое стылых, малых и беспомощных, и огонь стал нужен не просто, а позарез. Я вытряхнула из-за пазухи высохший за ночь трут, разложила добытое сухое дерево и принялась за дело сызнова, наученная вчерашним.

И на этот раз дерево было правильное. Звенящее. Сухое до самой сердцевины. Я выбрала дощечку, прорезала острым камнем рядом с ямкой щёлку, чтоб уголёк было куда падать, подложила сухой бересты. Накинула тетиву, уперла сверло, прижала сверху камнем и повела лучком, ровно, не частя, всем телом, как качают воду, без конца, забыв про сорванные ладони.

Запахло горелым. В ямке зачернело, задымило, гуще вчерашнего, сильнее. Я не дала себе обрадоваться, не сбавила, гнала и гнала лучок, пока дым не повалил столбом. Тогда остановилась, бережно отвела сверло. В щёлке, на бересте, лежала крохотная чёрная горошина и тлела. Уголёк. Живой огненный уголёк, добытый мной из мёртвого дерева своими руками.

Я переложила его, не дыша, в приготовленное гнездо из сухой травы и пуха, свернула в горсть и стала дуть. Тихо, ровно, снизу. Гнездо задымило, потеплело в ладонях, дым повалил в лицо, ел глаза, а я дула и шептала, как маленькому: ну, давай, родимый, давай, ну. И оно вспыхнуло. Полыхнуло жёлтым, обожгло пальцы, я едва успела сунуть пылающий комок под шалашик из бересты и щепы.

Огонь занялся.

Я сидела на корточках у первого своего огня и ревела в три ручья, как девчонка, чего за собой не помнила лет шестьдесят. Слёзы текли, а я их не утирала, занята была: подкладывала, нянчила слабое пламя, растила его, как растят всё живое. Огонь рос. Лизал щепу, брался за веточки потолще, выпускал в каменный свод первый ласковый дым. По стенам пещеры заплясал тёплый рыжий свет, и впервые наше холодное логово стало похоже на жильё.

Ванька подобрался ближе, заворожённый, и тянул к теплу синие ладошки. Из-за пазухи у меня высунул чёрную мордочку котёнок, повёл носом на дым и тепло. Я усадила обоих поближе к огню, накрыла халатом, а сама села рядом, грея руки, в которые наконец вернулась добытая из дерева жизнь.

Котёнок выполз ко мне на колени, потянулся к огню чёрным носом, к самому дыму, и зажмурился от удовольствия.

– Дымок, – сказала я, погладив его по тощей чёрной спинке. – Будешь Дымок. На дым вон как потянулся, чертёнок. Ну, живи теперь, Дымок. Втроём-то оно сподручнее.

И впервые за эти страшные дни я поверила по-настоящему, что мы и впрямь прорвёмся. Раз есть огонь, будет и всё остальное. Огонь всему голова.

Глава 7
Ванькина наука

Дни пошли за днями, и огонь стал сердцем нашего дома. Я научилась его беречь: на ночь загребала угли в золу, и к утру они тлели, оживая от первой же горсти бересты, так что добывать пламя лучком мне больше не пришлось. У огня всё переменилось. Те же корневища рогоза, печённые в горячей золе, оказались не чета сырым, мягкие, сладковатые, почти как картоха. Я пекла их каждый вечер, и Ванька наедался горячего и засыпал сытый, чего, видать, не знавал отродясь. Дымок отъедался, обживал чёрной разбойничьей мордой нашу пещеру, рана на боку затягивалась. Жильё наше понемногу обрастало теплом, дымом и тремя дыханиями.

Только одними корешками да первой зеленью, что лезла теперь по прогалинам, сыт не будешь. Я это видела по Ваньке. Мальчишка отъелся было на горячем, а потом снова сделался вялый, тонкий, кожа да кости. Растущему телу нужно мясо. И мне нужно, чтоб не свалиться, ведь на мне теперь двое. И котёнку молоко да мясо нужны, а где их взять. Без мяса, без жира нам было не дотянуть не то что до зимы, а и до середины лета.

А вот тут начиналась моя беда. Огонь, корешки, варево, это я умела или могла припомнить. А охоту нет. Не охотилась я отродясь. Была я городская да детдомовская, мясо мне всю жизнь доставалось из магазина либо с рынка, обмытое да обрубленное. Гоняться с голыми руками за зверем, который и бегает быстрей, и видит зорче, да сам зубаст, дело не моё, тут я была что дитя малое. На тех роликах, конечно, ловкие мужики и петли вязали, и ямы рыли, и я смотрела, и вроде запомнила. Да одно дело смотреть из тёплой постели, а другое поставить так, чтоб зверь и впрямь попался. Силков-то я навязала из надёрганного лыка да полосок ремня, а куда их ставить, ума не доложу. Лес большой, а зверь не дурак, по гостям не ходит.

И тут мне открылось, что в дому моём есть охотник посмышлёней меня.

Сидела я на пороге, вертела в руках кривой свой силок и горевала вслух, как привыкла, сама с собой. А Ванька, что молча наблюдал, вдруг поднялся, подёргал меня за рукав и поманил. Я пошла. Он привёл меня в ельник, где под кустами в траве пряталась чуть заметная тропка, утоптанная мелкими лапами, присел над ней и потыкал пальцем в круглый помёт, в примятую траву, в раздвоенный следок на сырой земле. Потом сложил ладошки, прижал к голове, как уши, и поскакал на корточках, смешно, по-заячьи. Я обомлела. Дитя, что и говорить не умело, объясняло мне, неучу, где ходит зверь и какой.

Он же тут вырос. Он этот лес знал, как я знала свою московскую кухню. Что для меня было дикой чащобой, для него было домом, где всякая тропка, всякий след, всякая ягода имели имя и смысл, пусть и без слов. Я сгребла его, чумазого, в охапку и чмокнула в макушку, чему он удивился и закаменел, не зная, что с этим делать. Видать, не целовали его прежде.

– Ах ты ж умница моя, – сказала я. – Покажешь бабке, где петли ставить? Ты гляди, какой у нас следопыт.

Дальше мы охотились вместе, и был из нас толк. Ванька водил меня по тропкам и переходам, каких я век бы не сыскала, тыкал, где зверь ходит чаще, а я приноравливалась ставить. Не сразу заладилось, что говорить. Первые силки зверь обходил, иные срывал, в иных я сама что-то не так слаживала, петля не затягивалась. Я бранилась, переделывала, училась. Ванька серьёзно следил за моими руками и, бывало, мотал головой, не туда, мол, и показывал, как лучше, ниже, у самой земли, где трава гуще. Учились друг у друга без единого слова, я его науке, он моим рукам.

А на третье ли, четвёртое утро, проверяя поставленное, я ещё издали увидала, что в одной петле белеет что-то серое, неподвижное. Сердце ёкнуло. Я подбежала. В силке висел зверёк, ушастый, поджарый, вроде нашего русака, только покрупнее, и был он мёртв, попался ночью. Первая наша добыча. Первое мясо.

Я стояла над ним, держала за тёплые ещё уши и, дура старая, опять ревела, второй раз за неделю, я, что лет шестьдесят глаз не мочила. Не от жалости, хотя и от жалости тоже. А оттого, что вот оно, мясо, жизнь, что мы дотянем, что я малого накормлю досыта. Ванька прыгал вокруг и верещал, гордый, тыкал в зайца, в себя, в меня, я, мол, нашёл, я показал. И то правда. Петлю-то я связала, да поставил её он, своей наукой.

Свежевать да потрошить я умела, тут наука нехитрая, не охота, это всякая деревенская баба сможет, а я хоть и городская, да видела довольно. Освежевала зайца острым осколком камня, шкурку отложила бережно, на потом, всё в хозяйстве сгодится, а тушку насадила на прут и пристроила над углями.

Когда по пещере поплыл дух печёного мяса, Ванька сглатывал слюну так, что я смеялась. Мы ели в тот вечер, как цари. Горячее, жирное, настоящее мясо, обжигаясь, обсасывая каждую косточку, и я подсовывала мальчишке куски пожирнее, а обрезки да потроха совала Дымку, и тот урчал на весь дом и работал зубами не хуже нашего. Жир тёк по подбородкам. Давно я не видала, чтоб дитя ело с таким счастьем.

В ту ночь мы спали сытые, все трое, привалившись к тёплому боку огня. Я лежала и думала, что не такие уж мы и пропащие. Есть огонь. Есть мясо. Есть у бабки руки да голова, а есть малый, что знает этот лес лучше всякого взрослого. Поодиночке мы бы тут сгинули, а вместе, гляди-ка, живём. Заячья шкурка сохла, растянутая на колышках у входа, первая моя шкурка, начало будущей одёжи. А впереди было ещё долгое лето, и работы в нём непочатый край.

От автора. Спасибо, что вы здесь. Звёздочка и словечко внизу греют не хуже Нюриной печки и помогают книге. Ваша Ж.

Глава 8
Печка

Огонь в пещере, оно, конечно, спасение, да спасение с подвохом. Дня через три я взвыла. Дым. Костёр в каменном мешке без доброй тяги дымит так, что хоть святых выноси. Топишь, а весь дым, вместо того чтоб уйти, копится под сводом, сползает книзу, ест глаза, дерёт горло. Я кашляла, Ванька кашлял, даже Дымок чихал чёрной мордой и тряс ушами. Стены закоптились, в носу чернело. А пуще всего пугал меня Ванькин кашель: дитя и так не крепкое, а тут в дыму сидеть, недолго и до хвори. Так дело не пойдёт, сказала я себе. Не для того я дитя от смерти отбила, чтоб оно у меня от дыма зачахло.

Печку надо. Настоящую, чтоб огонь сидел в каменном коробе, а дым уходил вон, а не нам в нутро. Я в русских печах толк знала, у тёти Глаши в детдоме стояла такая, я при ней выросла, и тепло её помнила, и как она дышит. Вся хитрость в тяге. Огню нужно, чтоб снизу подходил воздух, а дым тянуло вверх и наружу. А куда тут наружу, в глухом-то камне?

Стала я пещеру обшаривать с горящей веткой, водила огоньком по стенам и своду, глядела, где пламя качнётся. И нашла. В дальнем углу, высоко, под самым сводом, чернела щель, тонкая трещина в камне, и пламя моего факела возле неё клонилось вбок, тянулось внутрь. Тяга. Из той щели сквозило, она дышала, уходила куда-то вверх, в толщу горы, на волю. Вот он, готовый дымоход, самой природой проложенный. Надо только подвести под него огонь и направить в него дым.

А чтоб сложить печь, чтоб связать камни и вывести над огнём колпак, нужна глина. Без глины никак. И тут я вспомнила про обрыв у ручья, мимо которого хаживала по воду. Пошла, копнула острым камнем сырой бок берега, и под дёрном, под песком, открылась она. Глина. Жирная, плотная, серо-бурая. Я взяла комок, помяла в пальцах, скатала колбаской, согнула. Не крошится, тянется, держит. Хорошая глина, гончарная. Я аж засмеялась там, на берегу, одна. Потому что это была не просто печка. Это были горшки, миски, всё, чего нам так не хватало. Целое богатство лежало в сыром этом берегу и ждало рук.

Натаскали мы глины. Натаскали и камня, плоского, какой я выбирала по руке. Ванька таскал что помельче, серьёзный, сопел, пыхтел, гордился делом. Дни напролёт я лепила, как в детстве лепят из грязи, только всерьёз. Сложила из камня в углу, под самой щелью, короб, топку, бережно промазала глиной все зазоры меж камней, чтоб не сквозило где не надо, а тянуло только вверх. Над топкой свела колпак, дымосборник, оплела прутья ивняком и обмазала глиной потолще, выведя горло к самой трещине в своде. Чтоб весь дым, какой родится, собирался под колпаком и уходил в щель, на волю.

Слепила, обрадовалась, дала подсохнуть. И наутро ахнула. Глина, подсыхая, вся потрескалась, пошла паутиной, кое-где отвалилась пластами. Села я перед своей печкой и пригорюнилась. А после припомнила, как на том же ролике гончар толковал: чистая глина сохнет неровно и трескается, в неё надо подмешивать. Песку, толчёного камня, чего пожёстче, чтоб держала и не рвалась. Отощить глину, по-гончарному. Надрала я песку на том же ручье, натолкла камнем старого сухого черепка, размяла всё с глиной заново, до ровного теста. И обмазала печь по второму разу, этим, отощённым. Эта легла и встала, не трескаясь.

Сушила я её долго, не день и не два, не давая над ней большого огня раньше срока, чтоб не лопнула. А как просохла, затопила понемногу, со страхом, как первый блин пекут. Сунула в топку огонь, подложила щепы. И замерла, глядя вверх.

Дым потёк не в пещеру. Дым собрался под колпаком, поискал, потолкался и потянулся струёй в щель, вверх, в гору, на волю. Тяга взяла. Я подбросила ещё, дым повалил гуще, и весь, до ниточки, уходил в дымоход. А в пещере осталось чисто. Дышалось легко, и только тёплый, ровный жар шёл от каменных боков печи, грел, не выедая глаз.

Я стояла перед своей кривой, корявой, в подтёках, первой в этом мире печью и была горда так, как, кажется, не гордилась ни одним делом за всю свою долгую жизнь. Тётя Глаша, поглядела б ты на свою Нюрку.

Ванька грел о тёплый бок ладошки, прижимался к нагретой глине щекой, жмурился. Дымок забрался на печь, в самый тёплый угол, свернулся и заурчал, признав по-кошачьи, что вот это и есть в доме главное место. В пещере стало тепло и чисто, и впервые запахла она не сыростью и не гарью, а домом, печёным теплом, как пахло когда-то у тёти Глаши.

А у меня уже чесались руки. Раз есть печь, раз держит жар, значит, можно обжечь и горшки, и вот тогда заживём по-настоящему, с варевом, с похлёбкой, с горячим. И ещё одна дума сверлила, хозяйская. Лето не вечно. Тепло обманчиво, а зима в этих горах, чую, будет лютая. Печь топить, дом греть всю долгую зиму, это сколько ж дров надо. Гору дров. И готовить их пора уже теперь, загодя, по холодку. Вот в этом деле я толк знала. Дрова на зиму всякая деревенская баба умеет припасать, тут меня учить не надо.

Но это была уже забота завтрашнего дня. А в тот вечер я просто села к тёплой печи, посадила к себе обоих, мальчишку и кота, и долго грелась, глядя в огонь, что наконец-то горел в моём доме как надо.