Текст книги "Эльфийские хроники"

Автор книги: Жан-Луи Фетжен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– Думаю, что не меняет… Что будем делать?

– Первым делом нужно доставить это сообщение королю. Он ведь, как и все мы, наверняка услышал рожок. Нельзя заставлять его ждать.

– Не вздумай этого делать!

Горлуа улыбнулся, выдержал взгляд Пеллегуна, а затем опустил взгляд на свое запястье, в которое принц вцепился железной хваткой. Когда Пеллегун выпустил его, Горлуа снова улыбнулся.

– Не бойтесь. Вот это сообщение… – Он вытащил из-за манжеты своей перчатки свернутый в трубочку пергамент, ничем не отличавшийся от тех пергаментов, которые приносили почтовые голуби. – Вот это сообщение было тщательно составлено много дней назад так, чтобы оправдывать использование красного кольца, но при этом не представлять собой ничего очень важного… То, что принес голубь, вы можете оставить у себя. Если позволите, принц, я приду в ваши покои примерно через час…

Пеллегун кивнул, но не стал отходить в сторону, по-прежнему преграждая Горлуа путь.

– А что написано в составленном тобой сообщении?

– То же, что и в большинстве таких сообщений, – прошептал, тихонько засмеявшись, Горлуа. – Один местный начальник в панике пишет о том, что видит везде орков и что они скоро на него нападут. Такого рода сообщения уже давно не вызывают у вашего отца никаких эмоций.

– Ну хорошо, – пробурчал Пеллегун. – Значит, через час…

Он посмотрел вслед Горлуа, пошедшему вниз по лестнице решительным шагом. Он, по крайней мере, знал, куда и зачем он идет… Когда шум его шагов стих, принц опустился на корточки и расправил на колене пергамент, который он держал в руках. Текст написанного на нем сообщения был коротким – всего лишь несколько слов, – однако его содержание заставляло сердце принца сжаться так сильно, что ему стало дурно.

«Жив, нахожусь в Ха-Баге. Прошу оказать помощь.

Драган, рыцарь из графства Дейра, баннерет принца Пеллегуна».

Драган жив… Драган, которого он, Пеллегун, видел бросившимся в атаку во главе своих воинов прямо на огромную толпу орков и гоблинов. Драган, который, по-видимому, считал, что он, Пеллегун, погиб рядом с ранеными, которые были оставлены в Бассекомбе и судьбу которых он, Пеллегун, собирался разделить! Стоит Драгану приехать сюда и рассказать об этом, как мир вокруг него, Пеллегуна, рухнет. Бесчестье, которое хуже, чем смерть… Конец всего.

Горлуа еще один раз спас ему жизнь.

5
Побежденные

Вскоре после наступления ночи сильный ветер разогнал тучи. Растянувшись на земле под ветвями и все еще чувствуя в ушах звуки ударов дождевых капель по ним, Морврин стал прислушиваться к шелесту высоких трав, к трудно различимому шепоту деревьев, ветки которых стонали под порывами ветра, а временами и к тишине, воцарявшейся после того, как ветер ненадолго стихал. Через лаз в сооруженной им примитивной хижине Морврин увидел серебристое сияние луны и осторожно выбрался из хижины на мокрую траву, стараясь не разбудить Лландона, который крепко спал, завернувшись в плащ. Когда Морврин выбрался наружу, его длинные черные волосы подхватил ветер, пропитанные влагой одежды прилипли к телу. Однако король Элианда не стал снимать с себя мокрую одежду. В отличие от людей, которые ненавидели холод, ночную темноту и сырость, эльфы в ненастную погоду чувствовали себя прекрасно. Кроме того, ветер приносил с собой превеликое множество ароматов: запах леса, перегноя, зверей… Чувствовались и другие запахи – более слабые и непривычные, – идентифицировать которые у Морврина получалось лишь с трудом. Камень, железо, конюшня, огонь, кухня, экскременты… Это были запахи города, населенного людьми.

Сделав несколько быстрых шагов, он взобрался на пригорок, находившийся рядом с хижиной, и стал всматриваться в темноту, пока не увидел красные отблески на горизонте – там, где восходит солнце. Огни Лота… Завтра – в крайнем случае, послезавтра – они вдвоем уже будут там.

Эльф медленно сел на вершине пригорка прямо на открытом ветру, подтянул согнутые ноги к туловищу и положил голову на колени. Всего лишь день или два после целой череды безрадостных дней… Еще один или два дня новой надежды – возможно, такой же напрасной, какая привела их двоих в Каленнан, к даэрденам. А если люди тоже не смогут ничего сказать ему о том, что произошло с Ллианой? Куда он тогда пойдет? В горы, населенные карликами? Или в Черные Земли Инферн-Йена?

У него не хватило мужества отправить Лландона обратно. Ведь бедняжка так сильно хотел ему помочь, сделать что-нибудь полезное… Кроме того, ему приходилось признать, что данные поиски казались ему не такими уж и безнадежными, если он занимался ими не один. А тем временем в Элиандском лесу, находящемся от него в нескольких неделях ходьбы, его сородичи вели жизнь, которую он почти позабыл. Его дети – близнецы, воспитываемые, как того требовала традиция, всем кланом, – хижина, в которой он спал с Арианвен, дуб, на котором он соорудил эту хижину, – все это казалось ему чем-то таким, что было в его жизни, но осталось в далеком прошлом. Точно таким же далеким казались ему и сладость вечера, пение птиц, улыбка королевы… Он вполголоса произнес знакомые ему имена – имя старой Нарвэн, Гвидиона, Динриса и его жены Маерханнас, провозглашенной регентшей Элианда – по крайней мере, до тех пор, пока он не найдет Ллиану или пока принцесса не будет объявлена мертвой. Все эти имена теперь звучали для него как-то странно – как будто он произносил их в пустую раковину. Время стерло из его памяти лица этих людей – как будто они уже умерли, как будто они стали для него лишь воспоминанием, как будто их в настоящий момент уже не существовало. Ну почему земля такая огромная, а дни – такие долгие?

Они с Лландоном пробыли в Каленнане лишь несколько часов. Даэрдены встретили их с холодком, который их заверения в дружеских чувствах со стороны Калена не смогли развеять. Морврину была вполне понятна настороженность «зеленых эльфов», а потому он на них за нее не сердился. Слишком много их сородичей погибло. «Зеленые эльфы» рассказывали, что монстры все еще бродят в лесу и на холмах. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь из даэрденов не вступал в бой с группой орков или стаей черных волков. По решению последнего совета, на котором Кален присутствовал вместе с королем Элианда, все кланы согласились отправить по сто лучников в Каленнан, чтобы защитить границу территории, занимаемой эльфами. Однако несколько лун спустя «высокие эльфы» вернулись в лес: никто из них не смог выдержать длительное нахождение на бескрайней равнине. Открытое небо над головой вызывало у них головокружение. Кроме того, как они и сами признавали, они редко принимали участие в вооруженных стычках. Это были не битвы, а именно стычки, которые длились слишком недолго для того, чтобы они успевали в них вмешаться…

«Зеленые эльфы» превратились в воинов, преисполненных ненависти, горечи и недоверчивости. И никто из них, заверял глашатай, не наталкивался ни на какие следы Ллианы.

Наверняка такой же результат ждет его, Морврина, и у людей. А как же могло бы быть иначе? Морврин когда-то во главе с целой делегацией эльфов встречался с королем Кером, и у него осталось от этой встречи воспоминание о бесконечно долгом пире, проходившем в душном и темном каменном зале. Люди живут в тени камней – точно так же, как карлики – в глубине своих шахт. Произошел обмен всевозможными подарками и добрыми словами, однако отношения между этими двумя народами – эльфами и людьми – продолжали ограничиваться – в лучшем случае – настороженным нейтралитетом. Было бы наивным думать, что королевство Логр придет ему, Морврину, на помощь или хотя бы проявит хоть какой-нибудь интерес к исчезнувшей – а может, уже и погибшей – эльфийской принцессе… Впрочем, поговаривали, что где-то на севере люди продолжали противостоять войску Того-кого-нельзя-называть и что на время зимы между ними было заключено что-то вроде перемирия. В подобных случаях обычно происходит обмен пленными. Возможно, он, Морврин, найдет кого-нибудь, кто хоть что-то слышал о Ллиане…

Пусть даже это и было то же самое, что искать соломинку на огромном лугу.

Морврин поднял глаза к небу. Луну-Мать заволокло тучами, в разрывах между которыми поблескивало несколько звезд. Возвратиться домой без Ллианы – было бы бесчестьем. У него не было другого выбора, кроме как продолжать поиски. Или провозгласить Ллиану мертвой.

На арене, где накануне проходили поединки, остались одни лишь побежденные: около сотни израненных и удрученных людей и эльфов, предоставленных самим себе и оставленных без питья и пищи. Они сидели, прислонившись спиной к ограде из бревен, поодаль от двустворчатых ворот и от платформы с навесом, которая была над ними установлена. Некоторые из этих пленников сражались доблестно, некоторые – сразу же сдались, как трусы, но всех их – и раненых, и оставшихся невредимыми – бросили здесь, на арене. Ночное небо над ними было не черным, а цвета темно-красной крови. Его озаряли красноватые отблески огромных костров. Никто из них не спал, и никто из них не осмеливался произнести и слова. Слыша грохот барабанов и громкое потрескивание пламени костров, они, терзаемые дурными предчувствиями, не могли мысленно представить себе ничего, кроме шумной толпы, собравшейся по другую сторону ограды для проведения какой-то жуткой церемонии.

Ллиана отошла подальше от ворот и расположилась отдельно от всех остальных. Ей было стыдно из-за того, что она оказалась слабой… Тилль выиграл свой поединок, и менестрель Гамлин тоже, и многие другие эльфы выиграли… Что касается остальных, то она про них ничего не знала. Наверняка отнюдь не все из них вышли победителями из поединков, и те, кто проиграл, должны были, как и она, находиться сейчас здесь, однако принцесса Элианда не находила в себе сил смотреть на своих сородичей и выдерживать их взгляды. Все ее сознание было помимо ее воли сконцентрировано на ее поединке с Огьером и прежде всего на том моменте, когда она его уже почти одолела и когда она упустила возможность нанести завершающий удар, который обеспечил бы ей победу. Тилль наверняка успел бы этот удар нанести. Он сумел бы действовать быстро и безжалостно. Он не испытывал бы такого страха, который испытывала она… А она ведь испытывала страх. Она постоянно чего-то боялась с того самого момента, как попала в плен. Боялась волков, боялась орков, боялась гоблинов, боялась ответить отказом на позорное предложение, которое сделал командир гоблинов, боялась вступать в схватку с Огьером… Она и сейчас продолжала бояться, сидя под этим красноватым небом, чувствуя этот запах сгорающей древесины и слыша этот оглушительный шум.

Страх – это яд, который разъедает душу и тело, замедляет движения, ослабляет мышцы, сдерживает удары, затемняет рассудок. Ллиана знала об этом – как знала она и о том, что страх, наводимый монстрами на их противников, был самым эффективным оружием полчищ Того-кого-нельзя-называть. Тем не менее, она не могла ему противостоять. Но если Прародительницы позволят ей остаться живой, она уже не будет поддаваться страху, что бы с ней ни происходило. Она снова и снова мысленно повторяла себе эти слова в течение этой бесконечно долгой ночи. Если Прародительницы позволят наступить новому дню, она уже не станет поддаваться страху.

Створки ворот резко распахнулись, и сквозь них хлынула волна жара, шума и света. К пленникам, ослепленным этим светом и растерявшимся, подскочили орки, которые, что-то крича, стали срывать с них всю имеющуюся на них одежду. Затем пленников погнали – голых и перепуганных – между двумя толпами вопящих и гримасничающих воинов крайне уродливого вида. Воины эти размахивали своими мечами и копьями, издавая какие-то гортанные звуки. Ллиану, схваченную в числе последних, тоже раздели. Рядом с темными силуэтами монстров ее бледное тело с голубоватым отливом казалось светящимся пятном. Она старалась не смотреть на эти две беснующиеся толпы, колыхавшиеся из стороны в сторону и, казалось, угрожавшие вот-вот поглотить пленников. Ллиана, чувствуя себя соломинкой, которую уносит порывом ветра, смотрела на все то, что ее сейчас окружало. Огромные костры, на которых сжигали целые деревья. Какие-то животные, ползущие в черной грязи. Гоблины с серой кожей, хищными зубами и звериной мордой, которая становилась еще более страшной от того, что была испещрена шрамами. У некоторых из них к губам, ушам и носу были прикреплены украшения из костей и камня, у других кожа была рябой и изъязвленной, как будто и они тоже побывали под кислотным дождем… Все они дружно колотили оружием по своим бронзовым щитам в такт с боевыми барабанами. Возле их толстых ног терлись орки с кожей грязно-зеленого цвета и кобольды, повадки которых были похожи на повадки собак. Ллиана увидела среди этих воинов и людей. Они были бородатыми, как карлики, вели себя надменно и бросали на нее, нагую, такие откровенные взгляды, что ей становилось стыдно. Чуть выше по склону, где находилось что-то вроде руин города, Ллиана заметила самок различных рас – гоблинов, орков, гномов, людей. Среди этих самок были и красивые, и уродливые. У одних из них тело блестело от пота, у других – было покрыто черным растительным маслом. Самки были и голые, и в набедренных повязках, с украшениями в виде драгоценностей, красивых перьев и мехов. Одни из них стояли, закатив глаза, другие с похотливым видом танцевали возле воинов, третьи лежали на разноцветных подмостках, предлагая себя исступленной солдатне. Казалось, все, что находилось поодаль: хижины, матерчатые навесы, шесты с висящими на них штандартами, конические каменные башни, похожие на направленные к небу черные зубы, – все это извергало из себя множество различных существ, которые, подрагивая от возбуждения и дикой ненависти, направлялись к пленникам, шествуя слева и справа от дороги и тем самым создавая своего рода движущийся коридор. Она увидела в этой толпе людей. Она увидела в ней и эльфов, после чего опустила глаза и стала смотреть в землю.

Грохот барабанов упорядочился. Это был уже не непрерывный стук, а долгая серия редких ударов, к которым присоединялись хриплые крики толпы и удары оружия воинов о щиты. Каждый такой удар был похож на взрыв, звук которого рвал уши, словно раскат грома. Между этими ударами удавалось различить негромкое звучание флейт, а также песни – длинные и торжественные. По мере того как пленники подходили к месту, с которого доносилась эта зловещая музыка, исступление орущей толпы снижалось.

Ллиана, словно бы очнувшись, заметила, что вереница проигравших в поединках идет теперь по выложенной каменными плитами аллее между двумя рядами колонн, которые были такими высокими, что казалось, будто они поддерживают само небо. Бесновавшаяся толпа притихла. Грохот барабанов доносился уже откуда-то издалека. Народ Черных Земель теперь шагал за пленниками молча, держась в ста шагах позади них. Толпа стала похожа то ли на движущуюся стену, то ли на очень медленно набегающую на берег волну.

Между колоннами застыли воины устрашающего роста. Они были облачены в блестящие доспехи и сохраняли абсолютную неподвижность, благодаря чему становились похожими на статуи. Это были не гоблины, а представители какой-то более древней и более уродливой расы. Может, даже воины племени Фир Болг, о которых говорилось в легендах… Под их каменными взглядами орки, сопровождающие пленников, стали пригибаться к земле и скулить, как собаки, едва осмеливаясь продвигаться вперед. Затем колоннада, выложенная плитами аллея, и высоченные воины сменились каменной лестницей, зажатой между зданий без окон. Эта лестница, суживаясь, вела к двери, которая была очень высокой, но при этом такой узкой, что пройти через нее одновременно можно было не более чем вдвоем. От одной стены к другой тянулись, словно веревки для сушки белья, длинные веревки, которые казались весьма неуместными на фоне этой монументальной и суровой архитектуры и на которых висели клубки шерсти, с которых капало что-то такое, что Ллиана поначалу – к своему ужасу – приняла за кровь. Однако это было всего лишь красное масло – густое, вязкое. Оно капало с клубков на ступеньки и медленно стекало по ним. Эльфийка, как и ее товарищи по несчастью, поначалу попыталась не задевать эти клубки, однако орки, которые были такого маленького роста, что их головы находились ниже этих клубков, стали пихать пленников своими пиками, заставляя идти посередине лестницы – так, чтобы их голые тела касались клубков и вымазывались в этом ужасном масле.

Когда колонна побежденных в поединках пошла по лестнице и самые первые из них уже подошли к узкой двери, какие-то другие стражники стали хватать их одного за другим прямо на лестнице и надевать им на шею что-то вроде кожаного поводка, который душил их и заставлял нагнуться. Раздались пронзительные трели флейт и хор хриплых голосов. За дверью пленники оказывались в каком-то храме, который, казалось, был посвящен крови. Все в нем было красным – начиная с одежд служителей культа, стен и штандартов, висящих неподвижно на шестах, которые были установлены группами по двенадцать штук, и заканчивая полом обширного квадратного двора, на котором они сейчас стояли. И даже масло, которое текло по их телам, было красноватого цвета.

Через открытую дверь Ллиана также увидела в глубине две лестницы, расположенные справа и слева от длинного каменного блока, под которым имелась сквозная, уходящая вниз ниша. В этой нише находился огромный котел. На площадке вокруг каменного блока – в дальней ее части – стояла разношерстная толпа. Она занимала почти все пространство между двумя сосудами из темного металла, в каждый из которых мог бы поместиться целый бык и в которых потрескивали раскаленные угли. Какое-то отвратительное существо – голое по пояс и покрытое слизью и пупырышками, как жаба, – надело Ллиане на шею ошейник и так резко дернуло за поводок, что Ллиана невольно упала на колени. Пытаться подняться она не стала: она не смогла побороть в себе жуткий страх, от которого холодела кровь в жилах. «Если Прародительницы позволят наступить новому дню…»

Замолчавшая толпа воинов, которая, казалось, то ли пресытилась своей ненавистью, то ли почему-то впала в состояние отупения, заходила на площадку одновременно и с уважительным, и с настороженным видом и стала заполнять его так, как заполняет пространство вокруг себя растекающаяся во все стороны лужа. Одного из пленников схватили два жреца. Они подтащили его к каменному блоку и положили на спину на каменном алтаре, установленном в дальнем конце этого блока. Ллиана догадалась, что сейчас всех до одного принесут в жертву. Это было своего рода церемонией, во время которой, однако, никто ни с кем не церемонился. Жрецы, лица которых были скрыты под капюшонами, действовали грубо и поспешно, как будто хотели управиться со своей задачей побыстрее и как будто малейшее промедление их очень сильно раздражало. Не обращая внимания на крики ужаса, издаваемые их первой жертвой, жрецы в красных одеждах навалились всем телом на руки и ноги несчастного. К ним тут же подошел третий жрец и, не произнося ни заклинаний, ни хотя бы одного слова, сделал глубокие надрезы на запястьях и бедрах жертвы, перерезал ей резким движением горло и затем вспорол ей живот так, чтобы из туловища вытекло побольше крови. После этого он сразу же вырвал сердце жертвы и показал его толпе, рев которой тут же заглушил предсмертные хрипы обреченного. Когда тело, бьющееся в конвульсиях, было брошено к подножию алтаря и кровь из него потекла по своего рода канавке в котел, жрец бросил сердце в толпу с презрительным видом – так, как бросают собаке кость. Зрители же стали вырывать друг у друга этот орган, чтобы его сожрать. В это время еще одна группа жрецов потащила к алтарю вторую жертву, издающую отчаянные крики.

Это не было похоже ни на религиозную церемонию, ни даже на казнь. Это был сбор крови: сделать надрезы на руках и ногах, перерезать горло и вспороть живот, собрать вытекающую кровь, бросить труп на пол, перейти к следующей жертве и делать так до тех пор, пока котел не наполнится кровью… Сбор крови, единственная цель которого заключалась в том, чтобы наполнить котел до краев независимо от того, сколько для этого потребуется убить людей и эльфов.

Крики зрителей заглушали вопли жертв. Кровь лилась рекой, забрызгивая каменные плиты вокруг котла. Трупы валялись на полу возле алтаря до тех пор, пока из них полностью не вытечет кровь – вся до последней капли. Только после этого орки, пригибаясь к земле, оттаскивали их в сторону и бросали на раскаленные угли в двух огромных металлических сосудах. Масло, которым были измазаны тела жертв, тут же вспыхивало, как смола, и горело затем, потрескивая, голубым пламенем. Мерзкий запах сжигаемой плоти опьянял толпу зрителей и еще больше приводил в ужас пленников, ожидающих своей очереди и не сводящих глаз с наполняющегося кровью котла. Несколько десятков пленников уже было убито, и еще несколько десятков предстояло убить до того, как котел наполнится до краев. Все обреченные, кто был еще жив, сейчас с лихорадочной надеждой смотрели на то, как течет кровь, пытаясь при этом определить, сколько еще из них будет убито и какие у них имеются шансы остаться в живых, если монстры перестанут резать их, как только котел наполнится.

Ллиана отстранилась от этого безумия, замкнувшись в себе при помощи магии Тюра, руны звезды.

 
«Битх такна сум, хеалдетх трива вел
Витх аетхелинргас а битх он фаерилде
Офер нихта генипу, наефре свикетх».
 
 
«Тюр – это особый знак.
Он поддерживает у правителей надежду, борясь всегда
Против мрака ночи. Он не подводит никогда».
 

В какой-то другой жизни, протекавшей за много веков и за много льё от этого ужасного кошмара, старый Гвидион объяснял им смысл «Дуйли федха» – элементов леса, выгравированных на табличках. Каждая руна обладала своей магией, позволяющей или защищаться, или нападать. В ту эпоху это не имело для нее большого смысла, поскольку она была далека от опасностей, существующих в окружающем ее мире. Тем не менее, ей нравилась таинственная музыка древнего языка и странная вера в то, что слова могут влиять на чью-то судьбу. По мере того, как шли годы – а время под кронами деревьев течет долго, – она научилась читать руны, петь их и даже танцевать их.

Сейчас их магия всего лишь помогла ей заставить себя забыть про крики, про жару, про жуткий запах, и этого было уже вполне достаточно. Однако магии этой явно не хватило для того, чтобы сделать Ллиану невидимой для ее стражника: тот вывел ее из задумчивости, сначала ударив ее сапогом, а затем еще и сильно дернув за поводок. Ллиана, очнувшись, увидела, что на лицах ее сородичей, смотревших на нее, появилось выражение ужаса и что стражники вдруг засуетились.

Подошла ее очередь.

Ллиану потащили вместе с какими-то другими пленниками к верхней части лестницы. Ей навстречу устремились жрецы в красных одеяниях, забрызганных кровью и похожих на фартуки мясников. Когда они схватили эльфа с длинными черными волосами, стоявшего прямо перед ней, она уперлась ступнями в последнюю ступеньку, позволила надавить на себя, сгибая ноги, а затем, резко выпрямив их, рванулась назад. Ее голова врезалась прямо в лицо ее охранника, и тот полетел вниз, увлекая девушку за собой. Однако это позволило Ллиане лишь ненадолго отсрочить развязку. Другие стражники, передав своих пленников жрецам, подхватили ее и потащили вверх так, что ее ноги уже не касались ступенек.

Перед ней теперь стояло два пленника. Эльф с длинными черными волосами уже лежал на жертвенном камне.

Его глаза смотрели куда-то в пустоту. Лицо этого эльфа, которого она не знала и с которым никогда не разговаривала, было измазано его собственной кровью, а его сердце уже билось в руке жреца. Затем жрец швырнул это сердце в сторону тесно столпившихся воинов. А сколько мгновений еще можно оставаться живым после того, как у тебя вырвали сердце? Сколько мгновений пройдет до того, как твои глаза затуманятся? Увидит ли она свое собственное сердце в руке одного из этих монстров?

Безжизненное тело убитого эльфа упало на пол возле алтаря. Вместо него на жертвенный камень уложили какого-то человека.

За ним – еще один, после которого очередь дойдет до нее…

В тот момент, когда жрец уже поднимал нож, его движение было остановлено оглушительным грохотом. Бронзовые барабаны, по которым стали лупить, как сумасшедшие, группы орков, держащих в руках деревянные колотушки и палки, заглушили вопли толпы. Затем грохот резко стих, однако он еще долго отражался эхом от стен. Никто уже больше не совершал никаких движений и не произносил никаких звуков. Воцарилась такая тишина, что стало слышно, как скрипит большая дверь, открывающаяся в глубине площадки и чем-то похожая на разинутую пасть самой горы.

Из этой двери появилось существо, которое здесь, посреди этого сборища монстров, казалось очень даже странным и неуместным. Это был подросток – подросток-человек. Его лицо было бледным, как дневной свет. Он был облачен в черную одежду без каких-либо украшений и держал в руке золотое копье, засунутое в чехол из темной кожи. По мере его приближения высоченные воины, облаченные в железные доспехи, жрецы, забрызганные кровью, и умопомрачительные и гротескные сановники, сбившиеся в безликую толпу, молча становились на колени, не смея поднять взгляд. Встали на колени и стражники. Остались стоять на ногах только Ллиана, двое пленников, которых должны были принести в жертву до нее, и все остальные пленники, находящиеся на лестнице и ожидающие своей очереди. Подросток шел, не удостаивая никого даже и взгляда, по направлению к жертвенному камню.

Другие пленники тоже начали падать на колени, чтобы не обращать на себя внимание, но Ллиана не стала этого делать: она смотрела, не отрываясь, на подростка. Копье, которое было около двух першей в длину и, похоже, около пяти дюймов в толщину, оставляло за собой струйку дыма, как будто оно потихоньку горело каким-то внутренним огнем. При этом раздавалось легкое потрескивание, от которого чехол слегка вибрировал. Это копье являлось не оружием, а артефактом, о котором обитатели всего мира – от городов людей до темных туннелей карликов и лесов, населенных эльфами, – слышали по меньшей мере один раз в жизни: это было копье Луга – скипетр бога, ставшего талисманом для своего народа… Говорили, что мучительную жажду, которую испытывало это копье, можно было утолить только лишь одним способом, а именно окунув его в котел, наполненный кровью. Именно этому сейчас и предстояло произойти.

Без каких-либо колебаний и не обращая внимания на лужи крови, пачкавшие нижние края его длинного одеяния, подросток обогнул жертвенный камень и, остановившись возле котла, медленно опустил копье, погрузив его кончик в кровь. Его силуэт тут же исчез в облаке пара, начавшего извергаться густыми клубами из котла, кровь в котором закипела. В воцарившейся гробовой тишине всем показалось, что началось извержение вулкана – с жуткими выбросами и пронзительным свистом, от которого становилось больно в ушах. Время от времени в разрыве между клубами пара становилось видно подростка, держащего копье. Он стоял неподвижно и крепко удерживал в руках чехол с копьем, хотя оно и дергалось из стороны в сторону. Выражение его лица было невозмутимым.

Затем неистовые звуки, исходившие от погруженного в котел металлического кончика копья, наконец-то стихли, дым развеялся, и воцарилась тишина. Подросток продолжал стоять возле котла с дымящейся кровью, пока жрецы в красных одеяниях не подошли к нему с почтительным видом и не забрали у него из рук талисман монстров.

Ллиана услышала, как один из жрецов громогласным голосом объявил – сначала на языке Черных Земель, а затем на общем языке, – что копье Луга успокоилось. Монстры, не издавая никаких возгласов и вообще никак не реагируя, начали подниматься с колен и расходиться. Стражники стали подталкивать Ллиану и двух людей, которых должны были убить до нее, в глубину зала – туда, где имелся выход. Когда Ллиана проходила мимо котла, она подняла свои зеленые глаза на подростка в черном одеянии, который по-прежнему стоял возле каменного блока.

Их взгляды встретились, и она поняла, что он тоже ее узнал.

Подростком, принесшим сюда копье, был Махеолас.