Текст книги "Эльфийские хроники"

Автор книги: Жан-Луи Фетжен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– Пойдемте! – сказал юный варвар приглушенным голосом.

Они направились быстрыми шагами прочь от трупов и вскоре натолкнулись на куст самшита. Фрейр прикрепил фонарь к одной из веток, а затем замер, чтобы отдышаться и прислушаться. Откуда-то издалека доносились еле слышные голоса, но никакой тревоги в них не чувствовалось. Юный варвар поднял голову и, внимательно поразглядывав звезды, повернулся к Драгану с довольной улыбкой.

– Вон туда! – сказал он, показывая направление рукой.

– Подожди!.. Как ты можешь быть в этом уверенным? Ничего же не видно!

Баннерет схватил руку Фрейра, но тот резким движением ее высвободил.

– Идем туда. Ты увидишь… Ха-Баг – вон там. Дойдем еще до восхода солнца.

– Может, и дойдем, – пробурчал лучник. – Но вдруг там, впереди, есть другие монстры? Вдруг мы снова нарвемся на орков еще до того, как доберемся до того города?

– Если там, впереди, есть другие монстры, мы их убьем, – сказал Драган, не спуская глаз с варвара. – Или же они нас убьют. Других вариантов нет…

Он бросил быстрый взгляд на своих людей. Оба брата уже засунули свое оружие обратно в ножны. Ги Роесток пожал плечами и закрепил свой лук на перевязи.

– Ну что же, пошли.

Они углубились в ночную темноту, оставив фонарь висеть на ветке самшита где-то у них за спиной. За час до рассвета они натолкнулись на насыпную дорогу, на которой виднелись продолговатые рытвины, которые были заполнены водой, превратившейся от мороза в лед. По этой пороге, похоже, проезжало туда-сюда немало повозок. Там, куда она вела – а именно на запад, – вдалеке виднелся на уровне земли переливающийся свет.

– Ха-Баг, – прошептал Фрейр.

4
Арена

– Хаат, слагай!

«Быстрее, рабы!..» Это была, несомненно, самая первая фраза на языке Черных Земель, которую выучивали пленники – и люди, и эльфы.

Как и все остальные, Ллиана проснулась с таким ощущением, как будто вообще не смыкала глаз. Ноги затекли, все тело ломило, а в пустом животе урчало. Она встала и резко дернула веревку, которой была привязана за запястье к какому-то – все еще не проснувшемуся – человеку (пленники были связаны попарно): ей подумалось, что он, возможно, умер во сне, и тогда ей придется попытаться как-то от него избавиться. Она тут же почувствовала, как связывающую их веревку дернули в другую сторону, а затем раздался сухой кашель. Этот человек, получалось, был жив. Как же его зовут-то? Ах да, Огьер… Огьер по прозвищу «Бык»… «Меня прозвали так за мою силу», – сообщил он ей с противной улыбкой после того, как их связали. Всех связали попарно так, чтобы в каждой паре был один эльф и один человек. Некоторые пары включали в себя только людей, потому что их было больше, чем эльфов.

Ллиана поначалу подумала, что их связали так для того, чтобы они не убежали. Однако в действительности для этого имелась совсем другая причина, и она ее скоро поняла: люди в темноте ничего не видели. Пленников гоняли туда-сюда ночью, а спали они днем, причем в пещерах, в которых они были защищены от разъедающих кожу дождей, но в которых, однако, не имелось абсолютно никаких источников света. Им давали поесть в самые неожиданные моменты. Иногда будили непонятно зачем. Куда-то гнали, причем путь снова и снова пролегал по извилистым дорогам, сориентироваться на которых было попросту невозможно. Через некоторое время никто из них – даже Тилль-следопыт – уже не имел ни малейшего понятия относительно того, где они сейчас находятся, какое расстояние они прошли и сколько дней миновало с того момента, как они попали в плен.

Веревка, привязанная к запястью Ллианы, снова дернулась – а вместе с ней дернулась и рука Ллианы. Привязанный к другому концу этой веревки человек, поднявшись с пола, сел и начал себя почесывать. Его взгляд был направлен куда-то в пустоту.

– Давай, вставай! – крикнула Ллиана. – Ты что, хочешь, чтобы мы были последними?

– Потише, ведьма… У нас с мужчинами подобным образом не разговаривают.

Он бросил на нее сердитый взгляд, а затем резко поднялся, подавив при этом стон. Видать, Огьеру по прозвищу «Бык» поубавило силы это долгое путешествие пешком в темноте, во время которого он то и дело спотыкался о торчащие из земли камни и застревал ступнями в заполненных грязью рытвинах этой проклятой страны. Его тащили, как собаку на поводке, вместе с эльфийкой-подростком, которая сначала показалась ему привлекательной, но затем он стал испытывать к ней такую же неприязнь, как и к оркам. Единственное, что он мог сейчас делать, так это глазеть по сторонам, да и то только тогда, когда для этого было достаточно светло. Практически все люди пребывали в плачевном состоянии: покрыты грязью, измождены, их кожу покрывали ожоги от дьявольского дождя, от которого они не могли себя защитить, – тогда как эльфы с внешностью недоразвитых подростков, похоже, не испытывали больших неудобств от ходьбы в темноте. Даже эта девочка с кошачьими глазами, которая едва доставала ему до плеча и которую он в обычных условиях смог бы переломить пополам без особых усилий, – и та позволяла себе смотреть на него с таким пренебрежением, с каким смотрят на кусок испортившегося мяса.

Впрочем, еще хуже приходилось тем людям, которых связали попарно не с эльфами, а с другими людьми. Двое из них, потеряв в темноте ориентацию в пространстве, побрели совсем в другую сторону, и стражники-гоблины, решив, что они пытаются сбежать, набросились на них сзади и изрубили своими кривыми саблями. Связанные попарно люди имели еще более жалкий вид и были более грязными и измученными, чем те их сородичи, которых привязали к эльфам.

Юная эльфийка, к которой был привязан Огьер, снова дернула за веревку.

– Пошли, старый козел, поднимайся на ноги!

Огьер, в свою очередь, дернул за веревку так, что эльфийка упала, и, схватив ее пальцами за лицо еще до того, как она успела подняться, рявкнул:

– Научись проявлять должное уважение к мужчинам, девка! А если не научишься, то старый козел покажет тебе, что он умеет делать!

Юная эльфийка посмотрела на него ненавидящим взглядом, но он уже встал и сам пошел вперед, потащив ее за собой за веревку. Далеко им идти не пришлось: колонна пленников, выстроившись в два ряда, переминалась с ноги на ногу буквально в паре десятков шагов от них. Сейчас, по-видимому, должны были раздавать пищу, что отнюдь не было радостной новостью. Хотя все они и согласились перейти на сторону монстров, это мало что изменило в отношении к ним. Их по-прежнему конвоировали орки, волки и гоблины, пища была все такой же скудной и зловонной, а вода – теплой, маслянистой и с привкусом земли. Эта вода лишь увлажняла рот, но отнюдь не утоляла жажду. Одеты пленники были по-прежнему в лохмотья.

– У тебя, наверное, нет отца, да? – сказал Ллиане Огьер ворчливым голосом, когда они присоединились к колонне. – Думаю, что нету… Раз нет отца, то тебя и не воспитали должным образом. Хорошей взбучки – вот чего ты заслуживаешь… Хм! Безотцовщина, выросшая в лесу, как дикий зверь!

– У меня есть отец, и ты должен молить своего бога о том, чтобы ты моего отца никогда не встретил.

– Ха-ха-ха! Насмешила! Да будь я проклят, если я…

– Замолчи! Смотри…

Мужчина презрительно хмыкнул, но, видя, как встревожилась его собеседница, все же замолчал. Они, идя в колонне, медленно приближались к какому-то источнику света, и это было для них чем-то новеньким: их уже давно не выводили наружу при дневном свете. День сегодня был пасмурным, туманным, однако свет даже и такого дня показался им ослепительным после всего того времени, которое они провели в потемках.

Когда они вышли из пещеры, перед их взором предстала странная и тревожная сцена. Людей и эльфов почему-то разъединяли. Сначала орк, вооруженный тесаком, подошел к Ллиане и Огьеру и перерезал их путы, а затем другие орки схватили их за руки и потащили в разные стороны. Ллиана оказалась рядом с построенными в одну шеренгу эльфами и, несмотря на то что ее очень сильно слепил дневной свет, стала искать чье-нибудь знакомое лицо. Сильный удар в бок заставил ее найти себе место в шеренге. Эльфы и люди стояли лицом друг к другу, причем каждый из них находился как раз напротив того, к кому он еще совсем недавно был привязан. Огьер стоял лицом к Ллиане в десяти шагах от нее и таращился на нее с таким же непонимающим видом, с каким она таращилась на него.

Пока из пещеры выходили последние пленники, она осмотрелась по сторонам и увидела частокол из бревен, образующий полукруг. Края полукруга упирались в крутой каменистый склон черного цвета, и получалось что-то вроде арены. В частоколе имелись массивные двустворчатые ворота. Никаких других входов и выходов в этой ограде не было. Когда пленников заводили в пещеру ночью, Ллиана ничего этого не заметила. Конечно же, она была тогда уж слишком уставшей для того, чтобы пытаться всматриваться в темноту… По ту сторону частокола стояла толпа, представлявшая собой нечеткую, подвижную, но молчаливую массу зевак, пришедших поглазеть на какое-то зрелище. Над воротами виднелась установленная на высоченных столбах платформа с навесом, украшенным черными конскими хвостами. На этой платформе двигались туда-сюда какие-то тени, среди которых Ллиана узнала массивный силуэт командира омкюнзов.

То, чего она уже начала опасаться, подтвердилось после того, как орки поспешно прошли вдоль шеренг эльфов и людей, раздавая и тем, и другим массивные палки. Ллиане тоже дали толстую узловатую палку, на которой еще сохранилась кора, изъеденная лишайником. Когда она подняла глаза, то увидела, что Огьер по прозвищу «Бык» держит в руках толстую палку и смотрит на нее, Ллиану, с мрачным видом.

– Ваша подготовка начинается сегодня! – раздался голос, который все пленники сразу узнали.

Кхук выступил вперед из-под навеса так, чтобы на него стал падать свет и всем было хорошо его видно. Его приближенные встали рядом с ним, посмеиваясь и отпуская злорадные комментарии.

– Покажите, на что вы способны! Схватка один на один, все пары по очереди, когда вам скажут!.. Схватка не обязательно должна заканчиваться смертью одного из противников, однако только лишь победитель будет решать, добивать ему побежденного или нет!

Ллиана снова посмотрела на Огьера. В его огромных руках палка, которую он держал, казалась тоненькой веточкой. Взбучка, которой он ей угрожал, теперь должна была стать реальностью, причем она могла закончиться для нее смертельным исходом…

– Между некоторыми из вас за последние несколько дней могла завязаться дружба, – продолжал Кхук. – Дружеские чувства – это благородные чувства, если они связывают боевых товарищей. Но вы еще не боевые товарищи. Еще нет… Другие из вас, несомненно, прониклись чувством ненависти к тому, к кому вас привязали. А ненависть, как вы сами узнаете, является сущностью войны!

Пока он говорил, орки, нанося удары древками своих пик, заставили подойти друг к другу поближе первых двух противников – одного эльфа и одного человека. Ллиана сначала посмотрела на человека – крупного краснолицего крепыша вроде Огьера, – а затем слегка подалась вперед, чтобы увидеть того несчастного, которому придется вступить в поединок с этим верзилой. И тут у нее изо рта невольно вырвался крик, который, однако, потонул в громком гуле толпы, стоящей по ту сторону ограды.

Этим несчастным был Тилль.

По сравнению со своим противником, который стал приближаться к нему с решительным видом, помахивая своей палкой, «зеленый эльф» был похож на ребенка.

– Ненависть – самое сильное из всех чувств и самое упоительное! Ненависть превращает ягненка в смертоносного зверя! Она делает вас могущественными, жестокими! Она заставляет ваших врагов бояться вас! Она подавляет ваш собственный страх!

Тилль сделал резкое движение вперед, навстречу своему противнику. Тот машинально отпрянул назад, а затем, выкрикнув какое-то ругательство, которого Ллиана не поняла, размахнулся и – с таким криком, какой издают, рубя деревья, дровосеки – рванулся вперед и нанес удар палкой. Однако его палка не встретила на своем пути ничего, кроме воздуха: Тилль молниеносно отскочил в сторону и, держа свое оружие обеими руками, нанес колющий удар снизу вверх прямо в шею своего противника. Все, кто стоял неподалеку, увидели, как голова крепыша качнулась назад, и услышали, как хрустнули шейные позвонки. Он рухнул на землю и, несомненно, тут же скончался, однако «зеленый эльф», нанес еще один сильный колющий удар в шею своего противника, но уже сверху вниз. Из образовавшейся при этом раны на землю хлынула кровь.

– Ненависть заставляет вас побеждать! И нет ничего более почетного, чем победа!

Тилль посмотрел своими зелеными глазами на командира, а затем бросил палку, которую держал в руках, на землю и вернулся на свое место в шеренге эльфов, однако орки тут же оттащили его в сторону под громогласные приветственные возгласы всевозможных монстров, наблюдавших за только что состоявшейся схваткой. Стражники тем временем стали подталкивать друг к другу двух следующих противников. Из шеренги людей начали раздаваться подбадривающие возгласы и оскорбления. На этот раз противники были сопоставимыми по комплекции: пленник, выступивший вперед из шеренги людей, был менее массивным, чем его предшественник, а эльф, наоборот, оказался довольно высоким. Длинные черные волосы эльфа почти полностью скрывали его лицо. Ллиана не знала, что это за эльф, однако вскоре стало ясно, что он уж точно не из числа воинов: его противнику удалось довольно быстро выбить из его рук палку, а затем и свалить его на землю. Когда эльф уже лежал на земле, человек – под восторженные вопли монстров и крики его сородичей – стал добивать его с методичной жестокостью, пока не стал доноситься хруст ломаемых костей.

Затем он посмотрел с вызывающим видом на эльфов, бросил свою дубину к их ногам и отошел туда, где стоял Тилль. Затем, взглянув на «зеленого эльфа» с нарочитым презрением, отвернулся от него и скрестил руки на груди.

Ллиана закрыла глаза.

Взаимная ненависть расползалась по шеренгам пленников, словно невидимый туман. Она вскоре заполнила всю арену, ослепляя и людей, и эльфов, и они все вскоре были уже готовы не только драться, но и убивать. «Тилль, ну что ты наделал?»

На следующие два поединка Ллиана смотреть уже не стала. Однако она не могла заставить себя не слышать… Во время второго из этих двух поединков один из противников попросил пощады. Она постаралась еще больше замкнуться в себе, чтобы не знать, был ли это эльф или же человек. В воцарившейся тишине командир отдал зычным голосом какой-то приказ, и затем поединки продолжились. Гудела толпа зрителей, раздавались звуки ударов палок друга о друга, слышались крики дерущихся… Ллиана стояла закрыв глаза, до тех пор, пока не почувствовала удар в спину, который вывел ее из состояния прострации. Она поначалу не поняла, в чем дело, и попыталась было обернуться, но ее тут же снова ударили сзади, да так, что она невольно сделала шаг вперед, чтобы не упасть. В следующее мгновение она заметила, что ее соседи смотрят на нее одновременно и возбужденным, и сочувствующим взглядом. Настала ее очередь… Она сжала пальцами палку, чувствуя, что сила из них куда-то улетучивается, и с большим трудом заставила себя поднять глаза на Огьера. Его тоже заставили сделать шаг вперед, и он теперь смотрел на нее, слегка помахивая своей палкой. Прародительницы знали, какую сильную неприязнь она порой испытывала к нему в течение последних нескольких дней. Однако она также оказывала ему помощь, пусть он даже этого и не осознавал. А ночью исходившее от его огромного тела тепло защищало ее от холода. Теперь же ей нужно было с ним драться.

– Ну вот, у нас, похоже, появилась возможность свести счеты, – пробурчал он, позволяя ей напасть на него первой.

Ллиана конвульсивно подрагивала, и это подрагивание распространялось и на палку, которую она держала обеими руками прямо перед собой. Все еще держась на безопасном расстоянии от своего противника, она посмотрела в сторону и встретилась взглядом с Тиллем. Он, глядя на нее, слегка шлепнул себя ладонью по паху, а затем по ступням. «Неужели все закончится вот здесь, на этой арене, под эти крики, так далеко от деревьев?»

– Ну же, давай, – сказал Огьер тихим голосом. – Не будем тянуть время…

Он рванулся вперед и нанес удар палкой, причем так сильно и резко, что палка аж со свистом разрезала воздух. Ллиана была бы повержена на землю, но успела своевременно отскочить в сторону, и Огьер, двигаясь по инерции, резко наклонился вперед и, едва не потеряв равновесие, с силой ударил палкой по земле. Ллиана на мгновение увидела спину Огьера, но прежде чем успела нанести удар, он напал на нее снова. Тыльной частью ладони левой руки он ударил по палке эльфийки с такой силой, что у нее онемела рука, а затем замахнулся правой, чтобы снова нанести удар, однако Ллиана бросилась вперед, прямо на него – можно сказать, в его объятия. Огьер от неожиданности на мгновение растерялся и слегка отклонил верхнюю часть туловища назад и, впившись в нее взглядом, увидел, что она резко присела. В следующее мгновение он взвыл от сильной боли: эльфийка, быстро опустившись на землю, врезала ему палкой между ног.

Огьер, согнувшись вдвое, сделал, пошатываясь, пару шагов назад. Ллиана вскочила на ноги. Вокруг нее раздавались оглушительные крики. От земли и от зрителей исходил едкий удушливый запах, от которого першило в горле. «Что показал ей Тилль? Ударить его по ногам… Да, по ногам. Обойти вокруг его и нейтрализовать его».

Огьер тяжело дышал, опираясь на палку и держась рукой за пах. Ллиана сделала шаг прямо к нему, а затем резко отскочила в сторону и попыталась очень сильно ударить его палкой по колену. Однако когда она уже наносила удар, Огьер успел подставить свою палку, и для нее это стало тем же самым, как если бы она ударила с размаху палкой по стволу дерева. Ее палка вылетела у нее из рук, а сама она, увлекаемая своим резким движением, повалилась на землю и ударилась об нее с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Она попыталась подняться, но Огьер проворно придавил ее к земле коленом.

На какое-то короткое мгновение их взгляды встретились. Крики зрителей неожиданно стихли, и был слышен лишь тихий гул, почти шепот.

– Ну ладно, – сказал Огьер. – Нет ничего постыдного в том, что тебя побили. Силы были не совсем равными, но ты дралась неплохо… Для девчонки.

Он поднялся, оставляя Ллиану лежать на земле.

Ллиана увидела, как он, повернувшись к командиру, сделал жест, который можно было воспринять и как приветствие, и как вызов, а затем с презрительным видом отшвырнул свою палку и неторопливо направился к тому месту, где стояли победители.

Когда Ллиана стала подниматься с земли, орки с гримасами на лицах схватили ее и оттащили в сторону – туда, где находились оставшиеся в живых побежденные. Следующих двух противников подтолкнули друг к другу. Один из тех, кто находился рядом с Кхуком и внимательно смотрел за поединком Ллианы с Огьером, не проявил ни малейшего интереса к следующему поединку. Это был не орк и не гоблин, а какое-то хрупкое существо, облаченное в темный балахон, широкий капюшон которого почти полностью скрывал его лицо. Привстав и проследив взглядом за тем, как Ллиану отвели к толпе проигравших в схватке, он снова уселся в тени возле Кхука.

Зима заканчивалась. Дождь мало-помалу заставлял растаять толстый слой снега, покрывавшего поля, и превращал местность вокруг Лота в огромное море серой грязи. Уже невозможно было найти сухой древесины, и если кто-то разжигал костер, чтобы согреться, ему приходилось мириться с исходящим от этого костра едким дымом, который щипал глаза и вызывал першение в горле.

Настроение принца Пеллегуна вполне соответствовало погоде. Вот уже несколько недель при дворе короля Кера, его отца, все выглядело так, как будто был объявлен траур. Разговаривали лишь вполголоса, каждый старался проводить побольше времени в своих личных покоях, по коридорам редко кто ходил, и даже от кухонь уже не исходил их прежний обычный запах. На главном дворе уже не раздавался шум, ассоциируемый с войском: не цокали копыта боевых коней и не топали сапоги солдат. Бело-голубые штандарты королевского дома, отяжелевшие от пропитавшей их дождевой воды, уныло свисали с шестов. Стражники со своих сторожевых вышек напряженно всматривались в горизонт с таким видом, как будто боялись, что он вот-вот вспыхнет огнем. Все удрученно ждали начала войны, однако слухи о ней пока ничем не подтверждались, если не считать докладов из отдаленных крепостей, в которых сообщалось о вражеских отрядах, якобы увиденных какими-то торговцами, о странных столбах дыма на горизонте и о ходящих среди местного населения слухах. Поговаривали, что подати перестали поступать, что торговля сократилась до минимума и что бароны отказываются отправлять своих людей служить в войске короля, обосновывая это, само собой разумеется, тем, что на границах их владений ходят-бродят какие-то подозрительные отряды. Но это все было вранье. И проявление малодушия. Ничего серьезного в действительности не происходило ни возле столицы, на на всей территории от Лота до Пограничной области, находящейся на севере королевства. Принц был готов поспорить об этом на свою жизнь. Огромная равнина на севере королевства опустела только потому, что населявших ее жителей охватил страх после того, как был сожжен дотла какой-то захолустный городок, и потому, что почти полностью погиб отряд, отправленный на выручку этому городку…

Пеллегун знал лучше, чем кто бы то ни было, что на королевство действительно напали монстры и что это их нападение было мощным и ужасным: оно чем-то напоминало внезапный морской прилив, сметающий портовые постройки. Однако эта гигантская волна отхлынула назад – как уже бывало в прошлом много-много раз. В архивах королевства хранилось немало сведений о набегах орков на Пограничную область, происходивших еще с незапамятных времен. Эти набеги каждый раз были связаны с различными ужасами, пожарами, насилием, массовыми убийствами. Однако теперь Пеллегуну казалось, что жить здесь, в столице, за крепкими крепостными стенами, за много льё от места недавних кровавых событий, – это самая худшая трусость.

Осмелившись высказать королю свое мнение относительно того, что он думает об этом пассивном ожидании, Пеллегун впал в немилость. Открыто ему об этом, конечно же, ничего не сказали, но под предлогом того, что он был ранен, его отстранили от командования солдатами и поручили ему организовывать какую-то канцелярскую работу – бесполезную и запутанную. Его завалили пергаментами, печатями, прошениями, поступающими из городов и деревень… А еще его всячески восхваляли. Вечером, когда он наконец-таки избавлялся от унылой толпы клерков, являвшихся теперь его «войском», он топил свою тоску в вине, пьянствуя в компании хвастливых и глупых пижонов, играл в азартные игры и приставал к распутным женщинам. И мучился при этом от тоски – и днем, и ночью.

В такой ситуации для него стало приятным развлечением общение с отцом Бедвином, капелланом короля.

Как истинный церковник этот человек являл собой воплощение показной серьезности и ложной скромности, которые очень сильно раздражали принца. Однако Бедвин был человеком образованным, отнюдь не был глупцом, а потому быстро сообразил, что, когда он разговаривает с принцем с глазу на глаз, вести себя в подобной манере неуместно. Если бы ему выпала честь родиться в знатной семье первым, то он стал бы рыцарем. Бедвин же был младшим сыном в этой семье. Вера в Бога была для него чем-то условным, и он считал ее, как он сам признавался Пеллегуну во время своих бесед с ним, лишь инструментом власти. Власть Бога распространялась все шире и шире – как при содействии короля, так и без него, – и скоро, по мнению Бедвина, должна была стать чем-то таким, с чем монархам придется считаться. Во всех его таких заявлениях, несомненно, чувствовались бахвальство, надменность и жажда признания, однако Пеллегун понимал, что с таким вот человеком он вполне может находить общий язык. Им нужно было всего лишь оказывать другу другу почести, которых каждый из них для себя жаждал.

Внимание принца притягивали к Бедвину не только двуличие и амбиции этого человека, но и его недомолвки: неожиданные высказывания, обрывки фраз, намеки, двусмысленные шуточки…

– Как жаль, что король не тратит столько времени, сколько тратите вы, Ваше Высочество, на то, чтобы внимать слову Божьему…

– А вы что, святой отец, в данный момент являетесь Богом?

– Вы насмехаетесь надо мной, Ваше Высочество… Но поняли-то вы меня правильно. Мне очень нравятся наши с вами разговоры, и епископ, с которым я частенько откровенничаю, уверяет вас в своих добрых чувствах к вам и в своей поддержке…

– Поддержке? Поддержке против кого?

– Против превратностей нашей жизни, мой принц. Против всех тех, кто встает на вашем пути… В один прекрасный день вы станете королем. Этот день может настать скоро, а может и не очень скоро. Одному только Богу известно когда!

Этот день теперь казался Пеллегуну таким далеким, как никогда раньше… Король Кер рассердился на него, принца, из-за какой-то его неудачной – можно даже сказать, нелепой – фразы, произнесенной сгоряча. Он, Пеллегун, что-то ляпнул о трусости и о бесчестье, когда ему не разрешили возглавить разведывательный отряд… Глупость, которую он допустил потому, что он был в тот момент немного пьян. Свое мужество король государства Логр не раз проявлял в бою. У Пеллегуна и в мыслях не было подвергать этот факт сомнению. Отец в ответ на эту его фразу промолчал, однако принц заметил в его возмущенном взгляде скрытый упрек, который и раньше жег ему душу незаживающей раной: его ведь отправили в поход во главе целого отряда, а вернулся он из этого похода лишь вдвоем с Горлуа. Все остальные вверенные ему люди погибли. Любому другому пришлось бы отчитываться перед королем, оправдывать свои действия и объяснять, каким это образом ему удалось спастись. Может, потому что его обнаружили раненым и потерявшим сознание, или же потому что он – сын короля, Пеллегуну не пришлось ни перед кем отчитываться, оправдываться, что-то объяснять. Для этого хватило свидетельских показаний Горлуа.

Но ведь он, принц, все-таки сбежал. Он не мог отрицать этого, мысленно разговаривая с самим собой. Однако он предпочел бы умереть, лишь бы только отец не заподозрил его в подобном поступке. Умереть… или убить его, отца.

От этих жутких мыслей его отвлек неожиданно раздавшийся звук рожка. У принца ушло несколько мгновений на то, чтобы узнать этот сигнал, и еще несколько мгновений, чтобы на него как-то отреагировать. Это был сигнал, подаваемый с самой высокой башни, на которой находилась голубятня. Прилетел голубь с каким-то важным сообщением.

Он тяжело поднялся со стула, на котором сидел, провел взглядом по комнате в поисках своей кольчуги и меча на перевязи, а затем передумал облачаться в доспехи и брать с собой оружие и вышел из своей комнаты лишь в штанах и рубахе, ничуть не переживая о том, что о нем могут подумать. Коридоры, впрочем, были такими же пустынными, как и раньше: Пеллегун увидел лишь какого-то слугу, меняющего свечи, и еще одного слугу, несущего воду в кувшине. Они оба, заметив его, прижались к стене, чтобы не мешать ему проходить по коридору, а он не удостоил их даже и взгляда. Эти люди не имели для него ни малейшего значения…

Пеллегун спустился вниз по лестницам, прошел мимо большого зала, в котором все время толпились какие-то сановники, обогнул центральный двор, шагая под навесами, и подошел к входу, ведущему на сторожевую башню. Именно на ней, в верхней ее части, была сооружена голубятня, позволяющая отправлять и получать сообщения более быстрым и более надежным способом, чем при помощи конных посыльных. Звуковой сигнал рожком подавали лишь в тех случаях, когда прибывали особо важные сообщения, отправленные при помощи голубей с красными кольцами на лапках. Такие сообщения имел право прочесть лишь король или его сенешаль. А что сейчас могло быть важным, чем вести о войске монстров? Неужели наконец пришло время отправляться на битву?

Остановившись на середине лестницы, чтобы перевести дух, Пеллегун услышал, что кто-то по ней спускается. Он засомневался, как ему сейчас поступить, однако спускающийся по лестнице человек шел быстро – почти бежал, – и вскоре он уже появился, едва не натолкнувшись в полумраке на принца.

– Ваше Высочество! Нам с вами, похоже, пришла в голову одна и та же мысль…

Этот человек спустился еще на две ступеньки, и в свете, проникавшем через бойницу, стало видно его лицо. Это был Горлуа.

После возвращения из Бассекомба принц и этот его вассал вплоть до сего момента почти не общались. Врачи провозились с ними в течение нескольких долгих дней, а затем Горлуа уехал, чтобы вступить во владение баронским поместьем в Тинтагеле, пожалованное ему королем в награду за то, что он спас жизнь Пеллегуну. Эти два человека были связаны общими интересами, однако их общая тайна была для них уж слишком тягостной для того, чтобы им нравилось друг с другом общаться. После того как раны Пеллегуна зажили, он вызывал к себе новоиспеченного барона лишь два раза: один раз – для участия в охоте, второй – на пир, на который было приглашено несколько десятков человек. Он сделал это только для того, чтобы соблюсти приличия и не дать поползти слухам. Так что эта неожиданная встреча на лестнице была их первой встречей с глазу на глаз за последние несколько месяцев.

Если Горлуа и был удивлен, то он не подал даже и вида. Не произнося больше ни слова, он протянул принцу все еще свернутую в трубочку узкую полоску пергамента и стал молча ждать, когда принц, растерявшийся поначалу от такой дерзости, прочтет написанное на этом пергаменте сообщение. Пеллегун, прочитав его, побледнел и, закрыв глаза, прислонился к стене.

– Я уже несколько недель плачу стражникам, которые стерегут голубятню, – прошептал Горлуа. – Я заставил их поверить, что я делаю это ради того, чтобы приблизиться к королю и добиться благосклонного отношения ко мне с его стороны.

– Ты прочел это сообщение?

– Разумеется.

Принц покачал головой, едва удержавшись от того, чтобы не сказать что-нибудь язвительное. Прочесть без разрешения сообщение, адресованное лично королю, – за это могли и казнить. Но ведь и он, Пеллегун, тоже прочел это сообщение без разрешения короля…

– Значит, Драган жив.

– Похоже, что жив, Ваше Высочество. Если, конечно, не объявился какой-нибудь злой шутник, который вознамерился вам досадить… Но это по большому счету ничего не меняет, не так ли?