Текст книги "Эльфийские хроники"

Автор книги: Жан-Луи Фетжен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– Вот что вас ждет!

Этот голос прозвучал, как раскат грома. Лишь только сейчас пленники заметили, что с другой стороны – лицом к идущим каторжникам – подъехала и остановилась огромная примитивная повозка. Она была покрыта шкурами и снабжена навесом из темной кожи, установленным на столбики, украшенные щитами и черными гривами. Впряжены в нее были четыре тура – диких быка с длинными рогами, которых эльфы называли «даерас». Вокруг повозки стояли многочисленные телохранители. На этой повозке, перемещающейся на шести деревянных колесах, окованных железом и равняющихся по своей высоте росту человека, лежало на мехах около дюжины персонажей, однако все взоры обратились на того, кто только что произнес эти слова и кто не лежал на этой повозке, а стоял. Судя по его доспехам из кожи и почерневшего металла, по его плащу, отороченному мехом, и серебряным браслетам, украшавшим его мускулистые предплечья, это был один из командиров монстров.

– Посмотрите на то, какая вас ждет судьба! – сказал он, используя всем понятный язык.

Затем он заговорил на языке Черных Земель:

– Гюран! Слоргюл гхаасх матуг… Крак илид, крак схараз.

– Что он сказал? – прошептал Тилль, стоявший рядом с Ллианой.

Тилль произнес эти слова, конечно же, для самого себя, но юная эльфийка поковырялась в своей памяти и вспомнила несколько слов, которые ее заставил выучить Гвидион во время занятий под дубом. «Гюран» – это было слово, которым орки называли самих себя. «Илид» – так они называли эльфов. «Схараз» – таким было у них название людей… А слово «матуг» означало «убить».

– Они хотят их убить, – прошептала она.

Тилль, Доран и другие эльфы, стоящие рядом с ней, ее, возможно, не услышали. Орки вытолкнули вперед пять человек и пять эльфов, взятых наугад из общей массы каторжников, и эти несчастные, догадавшись, по-видимому, о том, что их сейчас ждет, стали издавать душераздирающие крики. Когда их подвели на расстояние в несколько шагов от здания – то есть туда, где все новые пленники могли их видеть, – орки поспешно отступили назад и, выставив свои пики, заставили десятерых несчастных сбиться в кучу. Потом все произошло так быстро и таким жутким образом, что Ллиана и ее товарищи даже не сразу поняли смысл того, что произошло.

Один из телохранителей командира вышел вперед, держа в руке факел. Он без малейших колебаний бросил этот факел на сбившихся в тесную кучу десятерых каторжников, и те сразу же вспыхнули: голубоватые языки пламени моментально забегали по их коже и одежде, покрытым желтой пылью.

– Сера, – прошептал кто-то из пленников-людей.

Ллиана закрыла глаза и прижалась лицом к груди Дорана, а затем зажала себе уши ладонями, чтобы не слышать ужасных криков обреченных. Большинство стоявших вокруг нее пленников тоже закрыло себе уши, и все они инстинктивно отступили назад, упершись при этом в стену здания. Однако им некуда было удрать от этого ужасного зрелища, этих истошных криков, этого запаха горелой плоти. Некоторые из них рухнули на землю. Многие люди начали плакать, некоторых из них стошнило. Эльфы закрывали себе лицо ладонями и дрожали всем телом – с головы до ног. После того, как крики обреченных стихли, было слышно еще жуткое потрескивание продолжающих дымиться останков, лежащих на земле, как почерневшие искривленные поленья… Когда Ллиана наконец-таки открыла глаза, ее поразила не только жестокость представшей ее взору сцены, но и – даже в большей степени – отношение к ней других каторжников, которые – в отличие от новых пленников, для которых эта сцена предназначалась – взирали на нее с абсолютным безразличием. Те, кого сейчас убили, чтобы запугать новых пленников, были взяты среди них, каторжников, но они почему-то отнеслись к этому равнодушно. На их отрешенных лицах не появилось никакого выражения: ни отвращения, ни страха, ни даже облегчения от того, что убили не их. Они, видимо, уже смирились с мыслью о том, что их скоро убьют, и не знали только, в какой именно день и каким образом это произойдет. Возможно, они уже видели и более ужасную смерть, чем сгореть живьем…

– Вот чего стóят те, кто работает в шахтах, – сказал командир равнодушным голосом. – Пепел и сажа… Именно это ждет и вас. Если только…

Гоблин, не договорив, презрительно улыбнулся и медленно сошел с повозки на землю. Он шел, не обращая ни малейшего внимания на новых пленников, но при этом зная, что взгляды их всех обращены на него и что они очень внимательно его слушают, надеясь уловить в следующих словах, которые он произнесет, хоть какую-то надежду на то, что с ними сейчас не произойдет ничего ужасного. Подойдя размеренным шагом к воинам, стоящим напротив пленников, он остановился перед одним из тех воинов, которые совсем недавно привлекли внимание Ллианы и заставили ее удивиться. Это был эльф, облаченный в такие же доспехи, как у воинов-гоблинов, но при этом державший в руке большой лук. Шлепнув его по плечу ладонью, командир тем самым заставил его сделать шаг вперед, а сам, пойдя затем дальше, снова остановился возле еще одного воина и тоже шлепком ладони по плечу заставил его сделать шаг вперед. Только после этого он повернулся к пленникам.

– …если только вы не последуете примеру этих удальцов! – заявил он гораздо более громким и зычным голосом, от которого всем пленникам стало страшно. – Внемлите мне! Я – Кхук, командир омкюнзов, властелин Пограничной области и гор!

Когда он замолчал, его слова еще долго отражались эхом от крутых горных склонов. Кхук, произнося свою речь, подошел так близко к пленникам, что каждый из них смог разглядеть его лицо, его мускулистые руки и его толстую кожаную кольчугу, усиленную железными колечками и пластинами. Он был очень высоким (его рост составлял по меньшей мере одну туазу[25]25
  1,9 метра.


[Закрыть]), с серой квадратной головой, на лице которой поблескивали глаза ярко-желтого цвета. Его волосы, заплетенные в косички, были, казалось, вымазаны в глине и сливались по своему цвету с отороченным мехом плащом, накинутым на его плечи. На поясе у него висела тяжеленная кривая сабля, которую большинство из пленников не смогло бы даже поднять.

– Во имя нелепой преданности королям, которых вы в душе презираете, вы будете умирать сотнями и даже тысячами, причем абсолютно бессмысленной смертью! – проревел он, делая шаг вперед и тем самым заставляя первую шеренгу пленников невольно попятиться назад. – Ваши дети умрут. И ваши жены. И ваши родители. Умрут все, кого вы знаете! Ваши деревни будут сожжены, ваши колодцы – засыпаны, ваша земля превратится в безводную пустыню. Ибо очень скоро – очень скоро! – в этом мире не останется больше места ни для кого, кроме тех, кто проливает свою кровь во имя Луга!

При этих его словах воины, выстроившиеся напротив пленников, синхронно стукнули мечами и саблями по своим щитам в знак своей преданности богу Лугу. Звуки этих ударов отдались в горах эхом.

– У меня тут нет ни эльфов, ни людей, ни орков, ни гоблинов! Все те, кто носит наши темные доспехи, становятся омкюнзами, наводящими ужас на карликов, которые живут в Черных Горах и охраняют Великие Ворота! Именно таким станет мир после нашей победы. Все народы найдут свое место рядом с нами, и к каждому из них будет такое отношение, какое он заслужил. Сильные – вместе с сильными. Слабые – у них в услужении! Не слушайте того, что говорят друиды, монахи и все прочие почитатели мертвых богов. Нет никакого другого бога, кроме Луга, которого Племена богини Дану когда-то выбрали своим королем! Луг – живой и бессмертный, и он очнулся от своего сна, чтобы снова начать править на поверхности мира!

Воины опять ударили мечами и саблями по щитам, и от звука этих ударов снова вздрогнула земля.

– Во имя Повелителя, являющегося воплощением Луга, поражающего своих врагов длинным копьем, Луга Ламфады, Луга Самилданаха, порожденного Кианом, сыном Диана Кехта и Этне, дочери Балора, короля Племен богини Дану, во имя Повелителя, который управляет нами и говорит от имени Луга, пусть все те, кто не хочет умереть, как раб, выйдут вперед! Присоединяйтесь ко мне – и будете жить! Золото, земли, власть – все это будет принадлежать тем, кто станет сражаться на нашей стороне! А все остальные подохнут, как собаки!

Кхук, стоявший впритык к первой шеренге, опустил взгляд и уставился на одного из пленников, находящегося в этой шеренге. Судя по красноватой коже и по лохматой шевелюре этого пленника, это был человек. Ллиана увидела, как он задрожал под суровым взглядом желтых глаз командира, а затем с нерешительным видом сделал шаг вперед. Гоблин в ответ на это одобрительно кивнул. Примеру этого человека тут же последовали другие пленники: они один за другим стали выходить вперед.

Ллиана отвела взгляд в сторону. Один из каторжников, окруженных орками, – эльф – поднял глаза и стал наблюдать за этой сценой с таким усталым и отрешенным выражением лица, что было невозможно догадаться, о чем он сейчас думает. Он наверняка сам прошел через подобную процедуру и отказался при этом вступать в войско Черных Земель. Ллиана не могла бы сейчас сказать, жалеет ли эльф о принятом им решении, осуждает ли тех, кто уступил настояниям гоблина.

Когда этот каторжник отвернулся, Ллиана почувствовала, что на нее обращены чьи-то взгляды. Шеренги пленников поредели: десятки людей и даэрденов уже собрались толпой перед гоблином. Вскоре возле стены здания останется стоять лишь горстка пленников… Ее сородичи ничего не говорили и даже старались не смотреть на нее уж слишком настойчивыми взглядами, однако она поняла, что они ждут от нее какой-нибудь реакции, чтобы затем поступить так, как поступит она.

– Нужно жить, – прошептала Ллиана.

Толкнув стоявшего перед ней менестреля Гамлина, принцесса присоединилась к отщепенцам. Она опустила голову – и для того, чтобы скрыть свое лицо от Кхука, и потому, что ей сейчас было очень стыдно. Она лишь украдкой покосилась на своих товарищей, когда они последовали ее примеру.

– Вы сделали свой выбор! – громогласно заявил командир несколько мгновений спустя. – Уведите их!

Ллиана подняла глаза и, хотя орки уже погнали ее и прочих отщепенцев куда-то в сторону, успела бросить взгляд на тех, кто остался стоять у стены. Ее сердце при этом екнуло: среди них был и Доран.

3
В тишине ночи

Если не учитывать голых деревьев и кустов, можно было бы подумать, что мир исчез. Эта жуткая мысль заставила сжаться сердце Морврина, прокладывающего себе путь через лесную чащу, через заросли колючих кустарников и крапивы по направлению к опушке большого леса. Все вокруг него было белым, безмолвным, безжизненным. Небо и земля слились воедино, погрузившись в легкий туман. Даже малейший ветер не колыхал высокие травы Каленнана – огромной холмистой долины, в которой жили «зеленые эльфы». Не было слышно ни единого звука, не было заметно ни единого движения – как будто холмы даэрденов превратились в могилу, покрытую огромным саваном… Могилу Арианвен и сотен других эльфов, прах которых смешался в огромном погребальном костре и затем развеялся ветром. Морврин вернулся в Каленнан сразу же после того, как у него появилась такая возможность. Он не был больше королем, потому что Арианвен погибла, а Ллиана – его дочь и наследная принцесса королевства эльфов – исчезла. По его собственной просьбе совет выбрал Маерханнас, жену кузнеца Динриса, регентшей. Ей предстояло занимать этот пост до тех пор, пока не будет найдена Ллиана – живая или мертвая. В этот день, оставив своих детей-близнецов под охраной клана, Морврин поклялся не возвращаться в Силл-Дару без Ллианы.

С тех пор он жил один на опушке леса, ожидая какого-нибудь знака свыше. А знака все не было. Наступила настоящая зима: выпал снег и стало холодно. Затем начались дожди. Время траура прошло. Ему, Морврину, теперь нужно было покинуть лес и отправиться на поиски Ллианы. Если потребуется – то хоть в сам Инферн-Йен.

Морврин шел среди высоких трав, отяжелевших от инея. При каждом шаге на его муаровый плащ цвета осени сыпалось превеликое множество переливающихся частичек инея, и он оставлял позади себя в траве темный след – четкий, как линия, которую оставляет писчее перо на куске пергамента. Эльф шел прямо в сторону заката солнца. В двух днях пути отсюда находился тот скалистый холм, на котором устраивались заседания совета даэрденов. И сам Кален, и его сородичи приняли участие в битве на своих собственных землях. Если Ллиана жива – или если она погибла, но ее тело найдено, – то Кален об этом, наверное, знает.

Когда день уже начал клониться к вечеру, Морврин остановился на берегу ручья и нарвал длинной травы, чтобы соорудить себе что-то вроде небольшого навеса. Туман не развеивался в течение всего дня. Сапоги и плащ Морврина затвердели от инея. Его ждала холодная и тоскливая ночь, во время которой заснуть ему, несмотря на его усталость, удастся не сразу. Его ведь даже не освещает ободряющий лунный свет. Он уселся под навесом и, достав из мешка кусок сушеного мяса, начал есть, когда вдруг послышался треск, который тут же вывел его из полусонного состояния. Он медленно положил ладонь на рукоятку длинного серебряного кинжала и затаил дыхание. Его заостренные уши стали прислушиваться к малейшим шорохам, а ноздри втянули в себя ледяной воздух. Затем Морврин усмехнулся и убрал руку с рукоятки кинжала.

– Я мало что смогу предложить, но, тем не менее, иди сюда! – сказал он громким голосом.

Не дождавшись ответа, он добавил:

– Эй, Лландон, ты что, язык проглотил?

– Я… я вас не заметил, – раздался голос с другого берега ручья.

– Не заметил? И ты еще возглавлял группу охотников! Ну что ж, тебе еще многому следует поучиться!

Высокие травы раздвинулись, и появился юный эльф с длинными черными волосами. Выражение его лица было сконфуженным. Его плащ, покрытый инеем, и бледно-голубое лицо делали его сейчас настолько похожим на призрака, что у Морврина пропала охота продолжать насмехаться над ним.

– Я рад тебя видеть, пусть даже я и запретил кому бы то ни было следовать за мной… Эту ночь можешь провести рядом со мной. Хочешь есть?

Лландон перепрыгнул через ручей и улыбнулся Морврину.

– Я никогда не любил сушеное мясо, – сказал он, снимая с себя кожаный мешок, висевший у него на ремне за спиной, и затем опускаясь на корточки, чтобы порыться в этом мешке.

Морврин стал наблюдать за тем, как Лландон раскладывает на земле бутылочку с можжевеловой настойкой, плоские круглые пироги, завернутые в большие листы, и множество серых и твердых, как камень, малюсеньких лепешечек с черникой, которые таяли, если их положить под язык.

– Эти лепешки я знаю, – пробурчал Морврин, выкидывая кусок мяса, который он только что жевал. – Тебе их приготовила Нарвэн или ты их украл?

– Я никогда не ворую! – воскликнул Лландон с таким видом, как будто его обидели до глубины души.

– Я знаю. Прости меня, я просто неудачно пошутил. Можно их попробовать?

– Берите все, что захотите, у меня всего этого много!

Морврин с улыбкой покачал головой и взял одну лепешечку. Как только она проскользнула у него между губ, во рту разлился вкус черники. Лландон тоже уселся на землю, достав из сумки еще слегка сморщившиеся красные яблоки. Рядом с собой он положил свой большой лук и колчан, набитый стрелами.

– Ты, похоже, собрался в долгий путь…

Юный эльф, сдержав улыбку, откусил кусочек от пирога и стал его жевать. Это дало ему время на обдумывание ответа.

– Господин, позвольте мне пойти с вами.

Морврин, ничего не отвечая, удивленно поднял брови.

– Вы ведь знаете, что… Знаете, как много для меня значит Ллиана. Если бы меня не ранили эти проклятые волки, я бы пошел вместе с ней.

– Ты виделся с ней перед тем, как она ушла?

Лландон хотел уже было ответить, но то нарочитое безразличие, с которым Морврин задал этот вопрос, заставило его насторожиться. Да, они виделись, но при этом обменялись лишь несколькими фразами. Лландон отдал ей свой лук. Вместе с Ллианой был Ллав Ллев Гифф – замкнутый и скрытный, как никогда раньше, – и ему, Лландону, очень не понравилось, что они куда-то направляются вдвоем.

– Ну так что?

– Да, я с ней виделся, – сказал Лландон тихим голосом. – С ней был Ллав…

– Я знаю. Нарвэн мне об этом сказала… И что стало с ним?

– Этого никто не знает. Он, возможно, мертв…

– Возможно.

Они оба даже и не вспомнили про Ллава во время хаоса, который начался после битвы и смерти королевы. Много других эльфов из Силл-Дары бесследно исчезли, и никто не знал, то ли их убили, то ли они все еще живы – попали в плен или же ушли залечивать свои раны куда-то далеко. Ллав, ученик Гвидиона, был существом странным, и никто, кроме этого старого друида, не проявлял к нему сколько-нибудь серьезного интереса. Уже давно следовало бы выяснить, что произошло с Ллианой, а также следовало бы ее разыскать, но на это, наверное, уйдет очень много времени – может быть, целая жизнь.

Морврин заставил себя улыбнуться, взял одно из лежащих на земле яблок и с рассеянным видом потер его о свой плащ.

– Она не сказала тебе ничего такого, что могло бы помочь нам в поисках?

– Я уже рассказал вам все, что знал. Она пошла искать мальчика-человека. Пошла вместе с Ллавом. Я поначалу подумал, что он сбежал. Я тогда даже не знал, что в действительности его куда-то увели вы и Гвидион.

– Тогда возблагодари Прародительниц за то, что ты был ранен. Если бы ты пошел вместе с моей дочерью, тебя бы тоже убили.

– Убили? Почему вы сказали «убили»? Вы полагаете, что она мертва? Нет, такого не может быть. Вы в это не верите. И я тоже не верю. Если бы ее убили, я бы это почувствовал.

– Я не знаю даже, куда я сейчас направляюсь, – прошептал Морврин.

– Вы идете поговорить с Каленом. Именно так я бы поступил на вашем месте…

Король Элианда откусил кусочек от яблока и, растянувшись на траве, стал разглядывать небо. Иногда между тучами появлялся небольшой промежуток, и через него можно было увидеть какую-нибудь звезду.

– Не возлагай слишком больших надежд на Калена, – пробормотал он таким тихим голосом, что юный охотник невольно задался вопросом, а не разговаривает ли сейчас Морврин сам с собой. – Если бы он что-то знал, он уже поставил бы нас в известность… Нам придется пойти дальше. Далеко за пределы леса…

Лландон не стал ни о чем расспрашивать. После того, как произошла битва, физические и душевные страдания тех, кому удалось выжить, наполнили его чувством стыда, которое мало-помалу приобрело одно-единственное имя. Ллиана… Она когда-то отдалась ему. Ему и некоторым другим юным эльфам. Во время ночи Белтэн. Она была еще слишком юной для того, чтобы стать его спутницей жизни, и наверняка об этом даже не задумывалась, однако ее отсутствие порождало у него ощущение того, что ему чего-то не хватает, ощущение неполноты, и это ощущение с каждым днем усиливалось. Найти Ллиану – вот в чем теперь заключался для него смысл жизни. Кроме того, ему очень хотелось смыть с себя позор, связанный с тем, что он не участвовал в битве плечом к плечу со своими сородичами. Если Морврин возьмет его с собой, то этот позор, можно считать, будет смыт. Поэтому из всего, что сказал в этот вечер король Элианда, он обратил внимание лишь на фразу «Нам придется пойти дальше» (не «мне», а «нам»!) и, успокоившись, заснул.

С наступлением сумерек дождь прекратился, и последние лучи заходящего солнца осветили долину – аж до самого горизонта – оранжеватым светом. После долгого периода плохой погоды, снегопадов, ледяного тумана, сильного ветра и ливней это был первый день, в который Драган почувствовал себя хорошо.

После целого дня утомительной ходьбы Фрейр довел Драгана и его товарищей до небольшого естественного убежища, расположившегося между кустов бузины, плоды которой съежились от мороза, и большими валунами, скопившимися в результате произошедшего когда-то давно обвала. Над этими валунами возвышался тис – прямой, как клинок меча. Спутники баннерета сразу же зашли в укрытие, а сам он еще остался снаружи, чтобы полюбоваться окружающей местностью.

От его одежды – порванной во многих местах, затертой до дыр, промокшей от дождя и кишевшей паразитами, – пахло плесенью. Кожа сапог ссохлась. Железо кольчуги почернело и теперь скрипело при каждом движении. Его – изрядно уже отросшие – шевелюра и борода были грязными и всклокоченными. Его ноги, руки и туловище были покрыты синяками и ссадинами. От тех двадцати рыцарей и тех конных лучников и пехотинцев, которых он повел в бой месяц назад, с ним осталось лишь три человека. Остальные либо были убиты, либо предпочли остаться с Кетиллом и прочими варварами в горах. Тем не менее, Драган чувствовал себя хорошо…

Перед его взором простиралась равнина, представлявшая собой северную окраину королевства Логр. На горизонте, наконец-то ставшем чистым, виднелись какие-то миражи: дымы какой-то деревни, укрепления какого-то городка, даже стены самого города Лота (почему бы и нет?), башни которого были украшены знаменами, хлопающими на ветру…

Безусловно, это были всего лишь миражи. После нашествия монстров территорию северной части королевства покинули его – и без того немногочисленные – обитатели. Драган понимал, что в ближайшие несколько дней пути он не встретит вообще ничего. Ну, разве что развалины Бассекомба… Одному только Богу было известно, что ждало его, Драгана, и его спутников после того, как они покинут это убежище в скалах. Тишина и спокойствие, царящие на этой пустынной и бескрайней равнине, не давали даже и малейших намеков на то, что произошло на ней после битвы. Монстры притаились где-то на этой равнине – возможно, неподалеку от подножия гор. Если бы их победили, то они наверняка покинули бы горы и удалились бы в свою страну пепла. Однако вот уже несколько недель и даже месяцев по Пограничной области сновали туда-сюда орки, на которых Кетилл и его сородичи то и дело нападали из засады. А бывало, и орки, в свою очередь, на них нападали. Полчища Того-кого-нельзя-называть отнюдь не отступали – скорее наоборот. Они расползались во все стороны, как какая-нибудь зараза – скрытно, бесшумно. Это их коварство и эта их неторопливость свидетельствовали о том, что они пока что не одерживали новых побед. Если бы они нанесли поражение войску короля, они не стали бы таиться, а хлынули бы на равнину и стали бы на ней лагерем. Относительно этого у Драгана не было абсолютно никаких сомнений.

Имелся только один разумный способ действий: нужно было дождаться ночи, покинуть убежище, выйти на равнину, пересечь этот океан травы и наконец-таки оставить далеко за спиной горы, в которых они бродили уже не первый месяц.

Драган бросил взгляд на троих своих воинов: лучника по имени Ги Роесток и двух пехотинцев – братьев Йона и Боверта, живших в его графстве Дейра, расположенном в провинции Кумбрия. Эти двое пошли вместе с ним, потому что он был их земляком. О лучнике же он не знал ничего… Фрейр уже улегся спать, завернувшись в свои шкуры, и безмятежный вид этого мальчика заставил Драгана улыбнуться. Сын Кетилла ничем не был похож на своих сверстников – по крайней мере, тех, которых Драган встречал в Лоте и на своих землях в Кумбрии. В нем не чувствовалось ни бахвальства, ни высокомерия, хотя его физическая сила и умение обращаться с оружием вполне могли бы вскружить ему голову. Ко всему, что происходило вокруг него, этот юный варвар относился с безразличием, которое Драган поначалу принял за апатичность, однако затем он понял, что данный термин вряд ли подходил к человеку, который был способен проявлять совершенно неожиданную и ужасающую ярость в бою. Привыкнув, видимо, к тому, что его постоянно одергивает его отец, этот мальчик предпочитал помалкивать, тем более что общий язык был для него почти незнакомым. Тем не менее, несмотря на непреодолимый барьер, который устанавливали между Драганом и Фрейром характер этого мальчика и сложившиеся обстоятельства, Драган без каких-либо колебаний доверил бы ему свою жизнь… Ему, кстати, вскоре придется это сделать. Ближайшие часы будут, пожалуй, самыми опасными во всем этом их путешествии, даже если Ха-Баг, город гномов, и в самом деле, как говорил Фрейр, находится отсюда лишь в нескольких льё. Если же мальчик ошибается или если они заблудятся в ночной темноте, то тогда они окажутся на открытой равнине и их легко обнаружат патрули орков…

Драган, пожав плечами, отогнал от себя эту бесполезную мысль. Близость опасности не могла омрачить то ощущение счастья, которое он сейчас испытывал. И его люди, насколько он видел, чувствовали то же самое.

Они были исхудавшими, их кожа покраснела, а взгляд стал волчьим. За то время, в течение которого им приходилось воевать в горах с орками, спать на холоде и питаться мясом животных, которых они добывали на охоте, их одежда превратилась в лохмотья, однако их сила воли и тела окрепли. Они научились двигаться бесшумно, сражаться с яростью хищников, обращаться, когда необходимо, в бегство, убивать своих врагов без какой-либо жалости, лишать их всего, что могло быть им полезным… В Пограничной области не действовал рыцарский кодекс чести и не имело значения ни одно человеческое чувство, кроме инстинкта выживания. Если для того чтобы добраться до Ха-Бага, им придется сражаться, то они были к этому готовы.

Баннерет не заметил, как заснул. Несколько часов спустя он проснулся от того, что кто-то громко чихнул. Луна зашла за тучи, и ночь стала даже темней, чем ему хотелось бы. Он, недовольно бурча себе под нос, поднялся, ударил ногой наугад в бесформенную массу своих спящих людей и поднял с земли свой меч.

– Пора, – тихо сказал он.

– Нет, не сейчас, – послышался откуда-то сверху негромкий голос.

Фрейр стоял на одном из огромных валунов. Его плащ, подбитый медвежьим мехом, слегка развевался на ветру.

– Орки, – сказал он, медленно поднимая руку и показывая на равнину.

Драган поначалу ничего не увидел, но потом ему удалось разглядеть в ночной темноте поблескивающие где-то далеко на равнине разрозненные огоньки. Они отнюдь не вызвали у него ощущение нависшей опасности.

– А ты уверен, что это орки?

Фрейр в ответ показал жестами руки на различные места на равнине.

– Патрули, да?

– Патрули.

– Мимо них можно проскользнуть, потому что они обязаны обмениваться друг с другом световыми сигналами и это их слепит.

– Орки видят в темноте.

– Но наверняка хуже, чем днем. Кроме того, у нас нет другого выбора. Если мы останемся здесь, они рано или поздно нас найдут.

Юный варвар повернулся лицом к Драгану, молча поразглядывал его, а затем покачал головой и спустился с валуна.

– Ну что же, пойдем, – прошептал Драган своим людям. – Держите оружие наготове. Оставьте здесь все, что может производить шум. Фрейр, ты пойдешь впереди…

Они отправились в путь в почти абсолютной темноте, которая заставляла их идти, выставив вперед руки, и очень осторожно делать шаги, потому что даже если бы один камешек вдруг покатился вниз по каменистому склону, это могло бы их выдать. Их глаза в конце концов привыкли к темноте. Склон вскоре стал более пологим, земля – более рыхлой, а запах хвойных деревьев сменился запахом мокрой травы и перегноя. Никаких огоньков они больше не видели. Драган зашагал – и задышал – уже более спокойно, не опасаясь больше, что может оступиться на каком-нибудь шатком камне и упасть. Он видел перед собой широкие плечи юного варвара, слегка покачивающегося из стороны в сторону при ходьбе. И тут вдруг Фрейр куда-то исчез. Всмотревшись, Драган понял, что юный варвар просто бросился на землю – молниеносно, молча и абсолютно бесшумно. Баннерет тут же последовал его примеру и, повернув затем голову, шепотом приказал своим людям сделать то же самое. Они пролежали на земле довольно долго, и когда люди Драгана – как, впрочем и он сам – начали ворочаться, беззвучно ругаясь себе под нос, поскольку покрывающая землю жидкая грязь стала впитываться в их одежду, они вдруг услышали, как треснула сухая веточка, а затем до них донеслись приглушенные голоса.

Фрейр повернулся и прикоснулся к руке Драгана, а затем поднял руку и два раза показал ему два пальца. Это означало, что к ним приближалось четверо… Драган кивнул в знак того, что он понял. Затем он увидел, что юный варвар вытащил из ножен свой кинжал и стал держать его наготове. Когда Драган тоже стал вытаскивать кинжал, всячески стараясь не допустить того, чтобы раздался скрип от трения клинка о ножны, он вдруг заметил впереди приближающийся тусклый мерцающий огонек. Это был не факел, а какой-то фонарь, способный осветить путь лишь на несколько шагов вперед.

Лежа в грязи, Драган задрожал всем телом – как от холода, так и от волнения. Теперь ему уже были видны черные силуэты орков, вынырнувшие из ночной темноты. Как и предупреждал его Фрейр, их было четверо: двое из них шли впереди, а двое – сзади. Тот, кто нес фонарь, держал его в вытянутой руке – как будто он что-то искал в траве. Драгану на какое-то время показалось, что монстры пройдут чуть в стороне от него и его спутников и не заметят их, но затем тот, кто держал фонарь – железный решетчатый цилиндр, внутри которого горела короткая сальная свеча – вдруг резко повернул его в сторону, и в исходившем от него свете на мгновение блеснул клинок среди грязной травы, на которой лежали люди. Орк осознал, что он сейчас увидел, с опозданием на пару мгновений. Когда он снова попытался осветить это место, он увидел уже не стальной клинок, а массивного варвара, бросившегося к нему с перекошенным от ярости лицом. В следующее мгновение кинжал Фрейра уже пронзил ему горло – раньше, чем он успел что-либо крикнуть.

Остальные орки успели вытащить из ножен свое оружие, еще до того как люди вскочили на ноги и бросились в схватку, но вот защититься от них они не смогли. Один из орков, однако, когда его руку пронзила стрела, издал пронзительный крик, прозвучавший на всю округу, и лишь потом его прикончил мощным ударом один из пехотинцев Драгана. Затем все пятеро людей замерли и стали прислушиваться и вглядываться в темноту с замирающим от волнения сердцем. Выждав некоторое время, Фрейр поднял фонарь с земли и, вытянув руку вверх, помахал им. Драган уже раскрыл было рот, чтобы приказать ему потушить фонарь, но, поняв что к чему, не стал этого делать. Мерцающее пламя свечи служило, по-видимому, вовсе не для того, чтобы освещать путь каким-нибудь другим оркам (тем более что они, если верить Фрейру, могли видеть в темноте), а для того, чтобы показывать местонахождение данного патруля другим патрулям. Драгану волей-неволей пришлось признать, что инстинкты юного варвара срабатывают гораздо быстрее, чем его, Драгана, способность рассуждать. Если другие патрули насторожились из-за крика, который издал перед смертью только что убитый орк, этот свет мог их успокоить или, по крайней мере, заставить их медлить в нерешительности.