Текст книги "Выдавать только по рецепту. Отей. Изабель"

Автор книги: Жан Фрестье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 34 страниц)

Осталась одна нагота. Безукоризненная нагота Эммы была ей очень к лицу. Эмма яростно сражалась, желая отделаться от этого совершенства. Мне с трудом удавалось удерживать ее тело рядом со своим. Свое сознание я оставил где-то далеко позади. Ему хотелось вернуться. Оно запрыгивало мне на спину, как кошка, которую возбуждает наслаждение хозяев. Оно возвращалось каждую секунду, а я его снова и снова отталкивал. И вот в конце концов оно вонзило мне в спину свои когти.

Мы долго лежали молча. Эмма не спала. Я ощущал легкий жар ее дыхания на своем плече. Ее ресницы порхали у меня на шее. Я подложил ладонь ей под голову, ее волосы оказались у меня в руке.

Я услышал звук шагов на лестничной площадке. Где-то в замочной скважине шевельнулся ключ, дверь открылась. Эмма повернула голову. Она приподнялась и прислушалась. И хотя не было произнесено ни слова, завязался диалог.

– Это твой муж?

– Да, но это неважно.

– В самом деле. Он ведь не знает, что ты здесь.

– Как он мог бы об этом узнать?

– В самом деле. Так что можно о нем забыть.

– Ну да. Мы же не причиняем ему никакого зла.

– Совершенно никакого. Лишь только тот, кто обманут, беспокоится о том, что его обманывают.

– Конечно, и он сам себя обманывает. Мы просто о нем забыли.

– Давай забудем о нем еще разок.

Дверь закрылась. Мы сбросили простыни. Эмма была чересчур активной, она нарушала мою игру; мне бы хотелось получить от нее более полное отречение. Но она была ужасно нетерпелива в наслаждении и переигрывала. Мне приходилось все время обрывать ее. Наш собственный стиль мы стали искать где-то посередине между жаром Эммы и моим желанием доминировать в игре, сделать ее более ясной. Время от времени я возвращался к глазам Эммы. Они мимоходом посылали мне нежный и лукавый привет.

Потом в комнате наступила полная темнота. Мы так долго молчали, что мне пришлось даже откашляться, чтобы прочистить горло.

– Ты хочешь сегодня спать у меня? Мужа не боишься?

– Я остаюсь. Мне хорошо.

Она заснула, положив голову мне на плечо. Я пошевелил пальцами; они еще могли слабо двигаться. Потом мне это надоело. Я отвлекся от своей руки. Заснул, но среди ночи проснулся. Присутствие Эммы не давало мне покоя. Оно преследовало меня даже во сне. Даже проснувшись, я продолжал от него страдать, как от неизлечимой болезни. Я вспомнил о маленьком, круглом, как монета в десять су, следе от ожога на внутренней стороне бедра Эммы. И эта деталь тоже превратилась в наваждение. Я никогда не смогу от нее освободиться. На ощупь я нашел этот маленький, круглый и незаметный след. Я накрыл его ладонью и неподвижно пролежал так до наступления утра.

Лакост ушел из дома довольно поздно. Эмма, уже давно одетая, поджидала его выхода. Она подошла к чемоданам, в которые я побросал свою одежду. Опустошила их и вновь так ловко сложила каждую вещь, что чемоданы вскоре стали слишком большими для своего содержимого.

– Здесь хватило бы места и для вашей одежды, – сказал я. – Вас это не соблазняет?

Она обняла меня за талию:

– Куда бы мы отправились?

– Куда пожелаете.

– Неплохой план, – сказала она. – Жаль, что нужно представлять эту коллекцию. Это продлится неделю, но вы уже уедете.

Я не ответил. Я бросил ей это предложение, не подумав. И удивился тому, что оно было воспринято всерьез. Эмма держала меня за талию, я обнял ее за плечи. С задумчивым видом она обвела взглядом комнату.

– Вам не хотелось бы иметь свою собственную квартиру с такой мебелью, которую вы сами бы себе выбрали?

– Я уже думал об этом. Но пришлось бы искать, печатать объявления в газетах…

Она подняла руку, чтобы прервать меня. Лакост хлопнул дверью. Я посмотрел в окно. Точно, он. Эмма взяла с постели сумочку и перчатки:

– Боже мой, как я опаздываю!

Я проводил ее до площадки. Поцеловал ее. Она сделала два шага вперед, вернулась ко мне, погладила меня по голове:

– Счастливо отдохнуть!

Она исчезла на лестнице. Я вернулся к себе. Вышел на балкон. Эмма шла вверх по проспекту. Она торопилась. Этот образ наложился на все предыдущие, которые я сохранил о моей соседке. Как и раньше, она шла быстро и свернула на первую же пересекавшую проспект улицу, и при виде того, как быстро она скрылась, можно было с уверенностью сказать, что вернется она только поздно ночью, путаясь в ложных оправданиях. Впервые я сблизил в своей памяти эту, которую я познал очень близко, и другую замужнюю женщину, словно пропитанную запахом свободы, которую я видел делающей покупки по субботам и воскресеньям в брюках, свитере и с продуктовой сеткой в руке. Из этих наложенных друг на друга образов возник неожиданный портрет.

У нас с ней было общее прошлое. Я был готов с ходу придумать его: «И в тот вечер, когда она пришла… И в тот вечер, когда я пошел…» Я вспоминал Эмму в недавнем прошлом такой, какой я множество раз видел ее в очередях у входов в магазины квартала. Она на голову была выше других женщин; не смущаясь, демонстрировала всем свое ненакрашенное лицо с большим ртом, с сильным и прямым носом. Остальные женщины завидовали этой красоте, состоящей из искусных несовершенств. Чего только не говорили о ней в нашем квартале! Увы, но до меня также доходили эти слухи. Лакост не может ни слова сказать в упрек жене, чтобы она не бросилась на него и не покусала… В прошлом году она четыре раза делала аборт… Какой-то араб, служащий газовой компании, боясь быть изнасилованным, снимал показания счетчика только тогда, когда муж бывал дома…

Эти разговоры, вызывающие у меня смех, тем не менее оставили во мне след. Я видел, как Эмма скрылась на углу улицы. И хоть я считал себя лишенным предрассудков, но, вспоминая, как просто оказалось добиться ее расположения, понимал, что женщина, отдающаяся легко, это радость, приобретаемая в кредит. Рано или поздно ревность предъявит счет.

Вот и первый срок платежа! Он же будет последним. Я уеду из Парижа сегодня же вечером вместе с Мариной, единственной женщиной, которой я обладаю по-настоящему. Я закрыл балконную дверь. Повернулся лицом к моей комнате, комнате меблированной и убогой. Заметил свои чемоданы, еще вчера полные, а сегодня наполовину пустые благодаря тому, что к ним прикоснулась Эмма. С таким багажом нельзя путешествовать. Невозможно. Я выбежал из квартиры и пулей спустился с четвертого этажа. Если мне чуть-чуть повезет, я смогу догнать Эмму на автобусной остановке. Но как раз в тот момент, когда я выходил из дома, вошла Ирэн.

– Как хорошо, я успела вовремя. Я пошла к вам в кабинет. Мне сказали, что я, может быть, смогу застать вас здесь.

Я отступил, пропуская ее в коридор. Я узнал ее высокомерный вид, нисходящую свысока улыбку. Но все мои мысли рвались вдогонку за Эммой. Эта встреча застала меня врасплох. Я нашел Ирэн перед своей дверью, готовую подняться ко мне; и это не было чудом. Я взял ее протянутую мне руку. Этот жест остановил мой бег. Удивление, которое я не испытал вначале, зарождалось теперь. Я понимал, как оно созревает где-то далеко в прошлом, в моих воспоминаниях, в моем прежнем удивлении, в чувстве, в течение многих лет делавшим Ирэн личностью особенной, существом высшего порядка. Я как бы отошел подальше, чтобы получше рассмотреть нас, стоящих и держащихся за руки. И я вновь начал поддаваться очарованию. Мои чувства, подобно чудесной крови Неаполя, которая вновь становится жидкой на праздник святого Януария, оттаивали капля за каплей. С небольшим опозданием она вновь превратилась в святую Ирэн.

– Ты давно в Париже?

– Мы вернулись вчера. С путешествиями покончено. Мы собираемся провести лето в Каннах. Сегодня вечером муж должен мне сказать, когда мы уезжаем.

Мы стояли в подъезде дома. Если Ирэн захочет подняться ко мне, она быстро обнаружит, что там побывала другая женщина. На мгновение я запаниковал. Это волнение вновь напомнило мне об опасении, которое мне всегда внушала Ирэн. Вместе с ним вернулась и прежняя атмосфера тревоги, та неспокойная обстановка, тот беспокойный мир, в котором я любил Ирэн. Я взял свою подругу под руку:

– Пойдем. Ведь тебе наверняка нужно что-то купить?

– Всего одну вещь. А потом я буду свободна. Она улыбнулась мне. У нее было грустное лицо, веселые глаза.

– Мне нужно поехать в Сент-Оноре, чтобы купить купальник. Вас это не слишком затруднит? Это не очень далеко?

– Да нет. У меня целый день впереди. Никогда еще я так полно не ощущал, что отдыхаю.

Этот «день впереди» напоминал маленький пассажирский поезд из мультфильма, который, проезжая по деревне, делает бесчисленные повороты. По ходу движения можно выйти, нарвать цветов и опять влезть обратно. Возникало желание подтянуться и повиснуть обеими руками на ветках.

– Вы поможете мне выбрать, – сказала Ирэн.

Я вошел в магазин следом за ней. Мы стояли, как раньше, рядом, соприкасаясь плечами. Купальник перешел из рук Ирэн ко мне в руки.

– Я хочу померить вот этот.

Она пошла за продавщицей в примерочную кабинку. Я остался в магазине один. С улицы доносились приглушенные шумы; им не удавалось встревожить эти невозмутимые голоса, долетавшие из задней части магазина, голоса, от которых отдает тканью и которые звучат в Париже отголоском далекой провинции.

Продавщица вернулась ко мне:

– Мадам хочет узнать ваше мнение.

Неслышными шагами я прошел отрешенно в спокойную заднюю часть магазина, зону полной интимности, вызывающую резкую тошноту, где женщины комбинируют резину с кружевами среди изящного, но тронутого некой тайной ортопедией, тайной гигиеной, беспорядка. Я отодвинул штору. Ирэн, стоя перед трельяжем, как в рекламе масла для загара на задней обложке журнала, позировала с самым серьезным видом. Она опиралась то на одно бедро, то на другое. Выставляла ногу вперед, назад.

– Что вы об этом думаете?

– Хорошо.

Мой взгляд остановился на том месте, где купальник облегал ногу. Что-то там мне не понравилось. Это была, конечно, не складка на коже и даже не признак ее увядания. А все же нога плохо сопротивлялась сжимавшей ее ткани. Там была некая зона, лишенная надменности, где тело Ирэн, казалось, теряло уверенность в своих силах. Я поднял голову. Поймал взгляд Ирэн в зеркале.

– Покупать мне этот купальник?

– Думаю, да, он вам к лицу.

Я вернулся в магазин. Заплатил. Ирэн догнала меня на улице, около витрины. Ее шляпку украшало забавное перо, придававшее лицу ребячливый вид.

– Где ты хочешь пообедать?

– Где вы пожелаете.

Контраст между моим «ты» и «вы» в ее ответе поразил меня, но совершенно не так, как раньше, когда он наводил меня на столь горькие размышления. Это «вы» было даже чем-то похоже на саму Ирэн. Произнесенное тихим голосом, оно казалось продолжением ее дыхания. Оно звучало естественно. А в моем «ты» я ощущал усилие, постоянное упрямство, с которым оно было навязано. В самом начале я искусственно ввел его в свою речь и удержал в ней насильно; я словно вставил ногу в щель приоткрытой двери, чтобы помешать ей закрыться. Я заслал его к Ирэн, как шпиона во вражеский стан. Это был агент, нанятый мною. Правда, с течением времени он перенял нравы той страны, в которой жил. Он стал для нее своим и полюбил ее. Однако, приглядевшись внимательнее, нетрудно было распознать его происхождение. Он использовался как средство давления. С самого начала я пытался завладеть Ирэн, не столько пробуждая в ней желание отдавать – я уважал в ее жизни то, что не могло мне принадлежать, – сколько, наоборот, то пытаясь ее купить, то заставляя отдать награбленное с помощью целого ряда приемов, которые под внешней покорностью таили в себе гораздо больше тирании, чем любви.

Мы шли рядом по освещенному солнцем тротуару. Я подумал о нашем последнем проведенном вместе вечере – в присутствии мужа.

– Твой муж больше не говорил с тобой обо мне?

– Говорил. Вы ему понравились.

– А ты, ты не сердилась на меня за то, что я пришел некстати?

– Сердилась. Но все в прошлом, забудем об этом. Я толкнул перед ней дверь ресторана. Она сделала несколько шагов по залу, потом обернулась и улыбнулась мне. Она не изменилась. Сколько я ее знал, она оставалась прежней. Разве что в течение этих трех лет, по мере того как мягче становились черты ее лица, я наблюдал, как ее гордость, сосредоточенная вначале только на ней самой, незаметно распространялась на принадлежавшие ей блага: на мужа, на дом, может быть, на положение мужа и даже на меня, любовника. Все то, чем владеет женщина, лишает ее самой себя. На том же основании, что и ее муж, я являлся частью благосостояния Ирэн. Этим утром, воспользовавшись своим свободным днем, она пустилась в путь с целью вновь завладеть мною.

О чем еще я мог мечтать? Мы опять сидели лицом к лицу. Ирэн смотрела на меня. Через секунду она сделает отличный заказ, который будет соответствовать ее аппетиту, ее цвету лица и будет свидетельствовать о ее скромности. Порция ракушек, ломтик ростбифа и бокал бордо.

Ее спокойная уверенность тронула меня. Я взял ее руку под скатертью:

– Мы с тобой знакомы уже так давно.

– Да, это правда. Так давно, что мне кажется, будто я никого до вас не любила.

В наступившей тишине эта фраза не сумела затеряться. Прошли годы, прежде чем Ирэн впервые произнесла фразу подобной важности. Я взял со стола свой бокал и осушил его залпом. Фраза Ирэн пробуждала какие-то темные мысли, которые лучше было не освещать, и в целом все обернулось к лучшему. Я наполнил свой бокал. Как все-таки богата жизнь! Вот так человек сражается с призраками, но в итоге все образуется. Вот он я – с бокалом в руке, весельчак, бойкий малый, любитель девочек. Да ведь и я тоже кое-чем обзавелся. И словно затем, чтобы оправдать устроенную мною неразбериху, с бокалом красного вина в руке я обозрел свои владения: Ирэн, которую я любил сердцем; моя забавная соседка, которую ничто не мешало мне вновь увидеть; Марина, которую я любил за нее саму и которая была в любви самим милосердием; Даниэль, которая когда-нибудь, возможно, станет приятной супругой.

Ирэн, по своему обыкновению молчаливая, тоже о чем-то думала. Время от времени она поднимала крышечку кофейного ситечка, чтобы посмотреть, хорошо ли сцеживается кофе. Послеполуденное время тоже текло капля за каплей. После столь долгой разлуки мы непременно отправимся в отель.

– А почему не к вам? – спросила Ирэн. – Нам там будет удобнее.

– Я достал свои чемоданы. И все разбросал посреди комнаты. Лучше в отель.

Снаружи солнце казалось спелым фруктом.

– Август, уже осень, – сказала Ирэн.

В самом деле, от мостовых и с неба исходила такая истома, что отнимались руки и ноги. Мы пересекли скверик.

– Не хочешь ли присесть на минутку на скамейку? Мне кажется, здесь очень мило.

Она смахнула пыль с лавочки своими перчатками. Села и поставила сумочку между нами. Достала пудреницу и поправила свой макияж. Голуби бегали как заводные по краю тротуара. Туристы с фотоаппаратами на шее щелкали собор Святой Мадлен со всех сторон. Ирэн кончила пудриться, навела порядок в своей сумочке: ручка, письмо, платок.

– Ну пойдемте, – сказала она.

В этом районе мы знали много отелей. В первом, куда я вошел, не было свободных мест. Второй изменил профиль: в нем больше не сдавали комнаты случайным прохожим. Прямо напротив находилось специальное, ставшее почти подпольным заведение старинный дом, обнесенный оградой. Я опасался, что подобное заведение может Ирэн не понравиться.

– Не имеет значения, – сказала она, – зайдем сюда.

Холл был обит красным бархатом. Верхняя часть дверей украшена картинами с известными эротическими сюжетами – со стрелами и ангелочками. Предложенная нам кровать была сделана в форме античной галеры. Она плыла по комнате, в которой все стены вплоть до потолка были зеркальными. Мы превратились в добрую сотню разоблачающихся пар.

– Здесь неприятно находиться, – сказал я. – Я выключу свет.

– Не надо ничего делать. Я ужасно боюсь темноты.

– Но ведь мы будем видеть себя повсюду.

– Подумаешь! Если вам это не нравится, то сделайте, как я, закройте глаза.

Она разделась. Голой прошлась по комнате, чтобы расправить складку на своем лежащем на столе платье. Я закрыл глаза, вновь открыл. Я видел приближающуюся ко мне наготу Ирэн, разумноженную стократно. Она легла на меня. Я опять закрыл глаза. Напрасное старание. Мои руки вспоминали более хрупкое и раскрепощенное тело моей соседки. Эмма тоже находилась в этой кровати. Лучше открыть глаза и войти в этот эротический кошмар: Ирэн, которую я больше не хотел, открыто выражала страстное желание, бесконечно приумноженное игрой зеркал в спальне. Весь потолок колыхался, как океан белой плоти, в которой мне предстояло утонуть. Я нажал на кнопку, выключавшую свет. В темноте Ирэн тихо стонала. Она успокоилась. Наши голоса звучали, как прежде. Я вновь почувствовал уверенность. Я обнял свою подругу. Но мне хотелось солнца, воздуха. Может быть, мы окажемся когда-нибудь вне этого мира, который мы так давно разделяли друг с другом.

До вечера я ходил рядом с ней по набережным. Мне редко приходилось видеть ее такой веселой. Я купил ей книгу, гравюру. Она казалась счастливой и доверчивой. Она спокойно смотрела на меня своими зелеными глазами, а потом наклоняла забавное перо своей шляпки, запрокидывая голову к небу. Заговорила об отдыхе:

– Когда вы ко мне присоединитесь?

Я поддержал игру. Я мечтал вслух вместе с ней. Поинтересовался расценками в пансионах.

– В отеле Рош, думаю, вам будет хорошо. Это спокойное место.

– Когда ты уезжаешь?

– Самое позднее – через три дня. Сегодня вечером муж должен мне сказать.

Она попрощалась со мной на набережной, как раз напротив купола Института.

– Не беспокойтесь обо мне. Мне нужно еще сделать кое-какие скучные покупки, зубную щетку, нитки. Я с вами прощаюсь. До завтра.

Она пошла, но в это мгновение мимо проезжал автобус, и моя рука, пытаясь ее задержать, скользнула по ее руке. Она перешла дорогу, заглянула в антикварную лавку, обернулась ко мне. Потом ее постепенно поглотило уличное движение, поток безразлично идущих людей, которые, приподнимаясь и опускаясь, тем самым создают волны: в нем по мере удаления со временем исчезает все. Между чьими-то двумя головами я еще раз заметил перо ее шляпы. Немного дальше – ее светлое платье, похожее на световой сигнал в серой массе толпы. Затем абсурдное безразличие мира окончательно поглотило Ирэн. И как бы сквозь нее я устремился вдогонку своей собственной истории: как только Ирэн исчезла, я вновь вспомнил о тех мыслях, что тревожили меня в это утро, до нашей встречи. Мысли о моих склонностях, так долго воплощавшихся в Ирэн, продолжали свой путь вдали от нее, в полном одиночестве, ведущем к Эмме.

Я вынул из кармана свою записную книжку. Поставил маленький крестик напротив имени Эммы. А чуть ниже написал: «Купальник для Эммы, у Коринны, 436, Сент-Оноре».

ИЗАБЕЛЬ

Перевод Л. Чечет

Часть первая

«Ну как, скажите на милость, отыскать ее здесь? Настоящее столпотворение вокруг! И это они называют отдыхом? Недавно я слышал от одного знакомого парня, наводившего чистоту на местном пляже, что за летний сезон он подбирал сотни использованных презервативов. Ну, с меня довольно! И слышать больше не хочу о Лазурном береге! Если, проезжая по верхней дороге, вам нечаянно откроется вид на живописную пустынную бухту и вас охватит неудержимое желание искупаться, не спешите нырять в воду, ибо вы рискуете напороться на старую автомобильную покрышку, расколотый ночной горшок, битое стекло, ржавое ведро – словом, на все то, что делает побережье похожим на мусорную свалку. И среди всего этого хлама плавают крошечные рыбешки с настолько блеклой чешуей, что ни один ихтиолог не определит, к какому виду они относятся. В прибрежных ресторанчиках вам подадут блюдо из рыбы, которая была выловлена отнюдь не в здешних водах, а в Атлантическом океане. И благодарите судьбу, что в этих краях почти полностью изведена рыба, поскольку стоило бы вам отведать приготовленное из нее заливное, как вы подхватили бы брюшной тиф, дизентерию, а может быть, и того хуже – сифилис. Да за примером далеко ходить не надо! Как-то Рикарди, улыбчивый врач-отоларинголог из Сен-Трофима, разоткровенничался передо мною: „Какое счастье, что на Средиземном море нет приливов и отливов. Побережье чудовищно загрязнено. Люди купаются, а потом бегут ко мне на прием с воспалением уха“. Каков, а? Ему уже давно следовало бы заседать в муниципальном совете. И тогда одна из улиц Сент-Трофима когда-нибудь носила бы его имя.

И как в этом скопище людей найти мою красотку? Ведь издалека все юные девицы кажутся на одно лицо. Я едва удержался от смеха, когда Соня Лупуческу, расхваливая передо мной на все лады Изабель, заявила: „Разве ты не заметил, – где бы ни появилась наша дочь, она всегда краше всех?“ Черт бы побрал эту сумасбродную славянку! Я, должно быть, лишился рассудка, когда вздумал жениться на ней, а возможно, еще раньше, когда сделал ей ребенка. В моих ушах до сих пор звучат слова Сони, которые она произнесла, укладывая вещи нашей дочери: „Я положила в ночные тапочки иконку, – подарок Стефании. Надеюсь, ты не будешь против, если у нее появится желание помолиться? Поклянись!“ Вместо ответа я лишь пожал плечами. Прожив какое-то время с женщиной, которая, прежде чем лечь в постель, заглядывает во все углы в поисках нечистой силы, перестаешь обращать внимание на подобные мелочи. Теперь же меня раздражает лишь то, что она так и не научилась правильно выговаривать слова. Не могу представить, что много лет назад я имел глупость влюбиться в Соню именно за этот акцент, придававший ей – как мне тогда казалось – неповторимое очарование. Оглядываясь на прожитую жизнь, мы видим, что совершили немало глупых поступков. Казалось бы, люди с годами должны набраться ума. Не знаю почему, но этого никогда не происходит».

– Что ты тут делаешь?

Вздрогнув от неожиданности, Поль увидел дочь, стоявшую перед ним на большом валуне, куда он забрался, чтобы оглядеть сверху пляж. Она и в самом деле была хороша собой, но он понимал, что сейчас не самый подходящий момент, чтобы предаваться отцовским чувствам. С некоторым раздражением он заметил, что дочь красит ресницы, а ее длинные распущенные волосы настолько выгорели на солнце, что казались обесцвеченными перекисью; и этого было достаточно, чтобы его настроение испортилось. «Посмотрим, что ты запоешь сегодня вечером, моя птичка!» – подумал он. И когда она подставила ему щеку для поцелуя, спросил:

– Где же твои вещи?

– Какие вещи?

– Не пришла же ты сюда в купальнике?

Она небрежно махнула рукой, тронутой золотистым загаром, в сторону пляжа.

– Вон там мои джинсы и майка.

– Так сходи же за ними.

Она открыла было рот, чтобы возразить, но тут же, словно смирившись, покорно побрела назад.

– И поторопись! – добавил он для пущей важности.

– Но стоило девушке спуститься с валуна и подойти к лестнице, ведущей на пляж, как он едва не рассмеялся: «Похоже, она взяла надо мной власть. Я теряюсь в ее присутствии. Ничего удивительного – ведь мы так редко видимся! Какую-то неделю за весь год, да и то летом. К тому же и в эти дни я провожу с ней всего лишь несколько послеобеденных часов, и то в присутствии Сони. Дочь едва ли прислушивается к бесконечным жалобам матери на ее проделки, произнесенные ворчливым, но снисходительным тоном, в котором звучит скрытая гордость. Бедняжка Изабель! Бедняжка Соня!» Полю ничего не было известно об их парижской жизни или, точнее, почти ничего. Однако стоило ему задаться этим вопросом, как перед его мысленным взором возникла давно забытая картина: Соня, лежа на узком диване, поздней ночью читает один и тот же роман Петреску, время от времени поглядывая на часы и прислушиваясь к шуму лифта за стеной.

Поддавшись минутной слабости, Поль подумал, что в бедах жены отчасти повинен и он. Но тут же отогнал от себя эту вредную мысль, ибо не испытывал ни малейших угрызений совести.

И вот маленькая мерзавка возвращалась, ступая босиком по песку в узких, обтягивавших бедра джинсах. Ветер трепал ее длинные волосы. Она то и дело поправляла спадавшие на лоб непослушные белесые пряди то правой, то левой ладонью, перекладывая транзисторный приемник из одной руки в другую. И в этом жесте было столько продуманного кокетства, что Поля охватил внезапный гнев на жену, прилагавшую немало усилий, чтобы привить дочери изысканные манеры. Он еще терпел, пока дочь посещала уроки танцев и сценического мастерства. Но когда Соня устроила Изабель в школу, где девочек учили ходить, сидеть, краситься и даже принимать гостей, он возмутился, уверенный в том, что в подобном учебном заведении могли готовить только профессиональных шлюх. И все же Изабель ходила в эту школу еще прошлой зимой до той поры, пока ей не исполнилось семнадцать лет. И вот две недели назад, решив угостить Поля пивом по случаю приезда в Сент-Трофим, Соня обратилась к дочери со словами: «Дорогая, обслужи отца». Изабель поднялась и неторопливо направилась к холодильнику. И когда дочь, покачивая бедрами, соизволила наконец подойти к нему, Поль увидел в ее руках ликерную рюмочку, наполненную пивом. Тут его терпению пришел конец.

– И этому тебя учили в школе хороших манер?

– Будь снисходительным, – сказала Соня, – ведь она посещала ее всего каких-то полгода.

– Допустим, но ты не находишь, что девчонка отстает в умственном развитии? Неужели она ни разу в жизни не видела пивного бокала?

Изабель неожиданно рассмеялась.

– Так ты пошутила?

– Нет, я не заметила разницы.

Поль обратился к Соне:

– Ты уверена, что у нее все в порядке со зрением?

– Конечно. Дорогая, ведь ты хорошо видишь, не правда ли?

Это произошло в середине августа в воскресенье после обеда. Впоследствии он не раз заметит за дочерью и другие странности. Сейчас он спешил отвести Изабель к своей машине, припаркованной на центральном городском бульваре.

– Куда мы едем?

– В Тарде.

– В Тарде! А мама знает?

– Ну да, твой чемодан в багажнике.

Он понял, что девушка немного струхнула, но не подала виду.

– Это похоже на похищение.

– Прекрасно, ты можешь позвать полицейского. Вот, кстати, и постовой. Мои документы в полном порядке, впрочем, как и твои; они лежат в моем кармане.

Он вдруг почувствовал, что у него немного кружится голова. И пока Изабель открывала правую дверцу автомобиля, а затем с большой неохотой усаживалась рядом с ним на переднее сиденье, он на какое-то мгновение ощутил себя хозяином положения. И тут же его охватило какое-то смутное беспокойство.

– Надолго ли мы уезжаем?

– На несколько месяцев.

Он уже повернул ключ зажигания, когда Изабель положила свою левую ладонь на его руку:

– Но это невозможно.

– Еще как возможно! Едем, и прошу тебя, обойдемся без слез!

Их путь лежал через весь город. Они были вынуждены продвигаться вперед настолько медленно, что на забитых людьми тротуарах Поль мог разглядеть удивленные лица прохожих, оглядывавшихся на заплаканную девушку, сидевшую рядом с ним на переднем сиденье. Какое им до нее дело! Вот мерзавцы! А он-то думал, что Изабель не любила выставлять напоказ свои чувства! К тому же она ревела едва ли не во весь голос точно так же, как десять лет назад, когда он проживал какое-то время с ее матерью под одной крышей. Однажды он дал дочери затрещину, чтобы та не мешала ему работать. И добился обратного результата: не прошло и секунды, как Соня устроила ему такой шумный скандал, каких свет не видел. В конце концов, чтобы прекратить свару, ему пришлось закатить оплеуху и мамаше. И тогда они забились вдвоем в угол и подняли рев на весь дом. С той поры он не мог вспомнить, чтобы Изабель когда-нибудь еще плакала в его присутствии. Она всхлипывала так же, как и ее мать. Однако воспоминания Поля были весьма скудными, чтобы восполнить пробел длиной в целые десять лет. Ему вдруг показалось, что рядом с ним плачет навзрыд вовсе не его дочь, а посторонняя женщина. И это обстоятельство смущало и сбивало Поля с толку.

Между тем, по мере приближения к шоссе, Изабель постепенно успокоилась. Наконец, вынув из кармана бумажный носовой платок и маленькое круглое зеркальце, она стерла со щек следы размытой туши. Ей наскучила дорога, серпантином петлявшая в горах, и она включила транзисторный приемник, с которым, похоже, не расставалась ни днем, ни ночью. И, услышав голос своего любимого ведущего, сообщавшего скороговоркой на американский лад последние новости о том, какое место заняла та или иная песня в хит-параде, она расцветала на глазах. Ему вдруг показалось, что он является свидетелем воскрешения из мертвых. Лицо девушки раскраснелось, глаза заблестели, волосы развевались на ветру во все стороны. В такт музыке она покачивала головой и поводила плечами, и это движение невольно передавалось всему ее телу вплоть до кончиков пальцев длинных необутых ног, упиравшихся в дно машины. И так продолжалось на протяжении целого часа. По мере того как автомобиль взбирался в гору, воздух становился все чище и свежее. Изабель подняла на три четверти ветровое стекло со своей стороны. Поль потянулся рукой к ее коленкам, зажимавшим транзистор, и выключил музыку. Ему захотелось поговорить с дочерью, не важно о чем – лишь бы расположить к себе. Но она предупредила вопрос отца:

– Итак, что же я натворила в этот раз?

– Мы еще поговорим. Но не сейчас.

– Ты решил увезти меня из-за того, что произошло со мной на прошлой неделе?

– Не будь столь наивной. Этот случай не имеет к нашей поездке никакого отношения. Или же почти никакого. Но раз ты сама затронула эту тему, хочу сказать, что ты проявила большую бестактность. Воспользовавшись отсутствием матери, ты привела в дом молодого человека… Пожалуйста, не перебивай… И это я еще могу понять. Вы занимались любовью. Прекрасно. Но зачем предаваться плотским утехам в материнской постели, когда у тебя есть своя кровать? Насколько я знаю Соню, ее постель не может быть более широкой, чем твоя. Похоже, вы ошиблись адресом потому, что крепко выпили.

– Вовсе нет.

– Дай мне договорить. Одному из вас стало плохо, и кого-то – тебя или твоего парня – стошнило прямо на простыни. Я допускаю и такое. Но с одним не могу согласиться: вы встали и спокойно ушли куда-то шататься, не потрудившись даже убрать за собою. Вот именно это я и назвал бестактностью. Ты согласна?

– Ладно, это был несчастный случай, только и всего. Я попытаюсь объяснить.

Пока она говорила, ему не раз хотелось заглянуть ей в лицо, но узкая петляющая дорога поглощала все внимание Поля. Он слушал неторопливый рассказ дочери о неком Клоде, который плохо переносил спиртное, а также о том, что они были на вечеринке, устроенной Маривонной, где один парень классно умел смешивать коктейли. Короче говоря, это был рассказ о банальной попойке, безобразной и в то же время восхитительной. Полю хватило воображения представить, какое удовольствие может доставить алкоголь, помноженный на молодость и отличную погоду, а по голосу Изабель он догадывался, что вечеринка удалась на славу.