290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Кунигас » Текст книги (страница 19)
Кунигас
  • Текст добавлен: 27 ноября 2019, 20:30

Текст книги "Кунигас"


Автор книги: Юзеф Игнаций Крашевский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Легко было заметить по невольному телодвижению старого свальгона, что он вздрогнул от радости… даже глаза у него заискрились… Однако он немедленно придал лицу смиренное и приниженное выражение.

– Ай, батюшки! – воскликнул он. – Где уж мне, обтрёпанному бедняку, добираться в кунигасовы хоромы… ничком мне там ползти, не иначе… ни я, ни моя одежда не по хоромам… Боюсь я…

Дворовый сильно ударил свальгона по колену и засмеялся.

– Не повесят и голову не снимут… Ты не немец и немцем не пахнешь… Вот если б Реда почуяла в тебе изменника или немца безъязычного, так лучше ей не попадайся в руки!.. Раз как-то, по её приказу, двух крыжаков-рыцарей, как были закованы в железо, так в доспехах живьём и бросили в огонь, и сожгли… а у такого, как ты, убогого свальгона никогда волоска на голове не тронут…

Несмотря на такое поручительство, бродяга побледнел и задрожал… может быть от холода… и хотя смеялся словам дворового, но в глазах у него была тревога….

Собеседник, уговаривавший свальгона идти на княжий двор, локтем вывел его из задумчивости.

– Ну, – сказал он, – пораскиньте-ка умом да идите за мной, я провожу.

Свальгон ещё колебался; мгновение спустя, собравшись с духом, он привстал, охая и вздыхая…

– Ну, что уж! – сказал он. – Велите, так пойду…

Встал и провожатый.

– К Реде, значит? – спросил Гайлис.

– Конечно! – ответил дворовый. – В замке нечем позабавиться. И девки, и бабы, и все, сколько нас есть, все порассказали, что знали и чего не знали, раз по десяти…

Свальгон старательно собрал свои узелки и торбы; стоявшие у порога расступились… Они вышли…

Узкая тропинка вела со стороны берега, по перемычке, соединявшей землю с замковым пригорком, к городищу… Но не было видно, куда, собственно, она могла придти… За низенькою частью расходилась во все стороны целая сеть протоптанных тропинок, теряясь среди камней, мхов и скудной тронутой осенью травы.

Нигде не было ничего похожего на дорогу к замку: ни даже ворот. Дворовый шёл, не обращая внимания на тропинки, прямо к земляному валу, скрывавшему от глаз часть огромного замкового сруба. Свальгон старался поспеть за своим провожатым и незаметно для него зорко всматривался в окружающее.

Так дошли они до самой насыпи, высокой и крутой, среди которой в беспорядке лежали здесь и там огромные поленые валуны. В предупреждение оползней были вбиты в землю сваи и доски, концы которых торчали местами из песка.

Дальше пришлось идти вдоль вала. Дворовый, ушедший далеко вперёд, остановился и подождал… а когда свальгон догнал его, то дворовый схватил его за плечи и толкнул… и… не успел свальгон опомниться, как очутился в глубоком мраке… Вал, как бы чудом развернулся перед ними… Они стояли в пропитанном сыростью подземном ходе… Кругом ни зги… Вожатый, держась всё время руками за плечи ворожея, подталкивал его вперёд…

– Смело! – сказал он. – Расставь руки, нащупай стену… не упадёшь.

Тёмное подземелье дало поворот влево… потом вправо… свальгон чувствовал, что идёт под гору… снова подымается… Вот вдали как бы забрезжил свет… точно висевшие во мраке светящиеся нити… Это оказались щели в неособенно плотно сколоченных дверях. Свальгону стало легче на душе, когда он ощупал доски. Но отворить их он не мог, и только спутник вывел его на Божий свет.

Они стояли посреди неширокой дороги, в конце которой виднелся второй ряд окопов, а за ними частоколы… а высоко над частоколами замковые срубы…

По дороге дошли они до вторых ворот, перед которыми стеной были навалены груды валунов, совершенно скрывавших вход. Только когда они перебрались через камни, Спутник свальгона постучал, и маленькая дверца отворилась.

Первым вошёл проводник и ввёл за руку свальгона, иначе стража не впустила бы чужого человека. К тому же, огрызаясь, бросилась вперёд свора сторожевых собак, почуявших пришельца. За дверцей опять потянулся тёмный подземный ход, приведший обоих путников во внутренний двор укрепления.

Только здесь свальгон мог вблизи разглядеть твердыню, возведённую как бы нечеловеческими силами. Срубы стен вздымались на недосягаемую высоту; гладкие, твёрдые, они, казалось, могли противостоять любому нападению. Глубоко поражённый свальгон присматривался с уважением и страхом.

Вверху, на равных промежутках, виднелись чёрные прорезы, точно окна. На выдающихся местами балках висели толстые, как рука, канаты и витушки.

Вправо и влево от крепостного сруба, как глубокое корыто, тянулся просторный двор… На нём толпой стоял народ, собравшийся к раздаче дневного пайка, и теснился около столов, на которых были расставлены деревянные чашки и огромные глиняные миски, из которых вырывался пар.

Никому не могло бы придти в голову, что в этом безмолвном городке сосредоточен такой сильный гарнизон. Свальгон легко мог убедиться, что люди были молодые, отборные, крепкие и закалённые… В толпе расхаживали десятники, для порядка; но начальствовали они по-отечески, мягко, со смехом и ласкою, с шутками и прибаутками.

Пришелец, может быть, охотно бы замешкался, чтобы лучше осмотреться; но дворовый не позволил и потащил за собой. Они подошли к длинному, низкому строению, срубленному из сосновых брёвен, которое стояло под самыми валами, наполовину скрытое за ними. Над крышею из дымоходов и в щели между дранками выбивался дым… В углу суетились бабы в белых повойниках и девки с распущенными косами… На пороге стояла, подбоченясь, тучная, красная, немолодая женщина, вся обвешанная янтарными бусами.

Она пристально всмотрелась в свальгона.

– Матка, – обратился к ней дворовый, – вот голодный ворожей, которого я сцапал на дороге для нашей госпожи. Накормите его да напоите, чтобы развязать ему язык: пусть споёт да порасскажет…

Хозяйка отошла в сторонку и указала рукой направо.

Они вошли в огромную избу, среди которой, как обычно, горел огонь. Вокруг очага кольцом стояли гладкие, как на подбор, тесно сдвинутые камни. На пороге свальгон заколебался, когда увидел собравшееся общество… Народу была тьма, и совсем особенного пошиба. В глубине избы, весь, до самых ног затянутый в жреческое опоясание, в длинном одеянии, обшитом у подола козьей шерстью, возлежал старый вейдалот с огромной бородой… А рядом с ним сидел какой-то широкоплечий прус, вооружённый с головы до ног, с палками за поясом и такой растительностью на лице, что сквозь неё едва виднелся кончик носа и блестящие глаза. Слегка сутуловатый, он был весь зашит в покрытую заплатами из разных мехов одежду, шерстью вверх… Кроме этих двух, в избе было ещё два старца жреческого типа в кожухах и с дубовыми венками. Они всё время пристально смотрели в огонь и сидели неподвижно, ничего не видя и не слыша.

В сторонке, со связанными назад руками и колодой на ногах, лежал на камнях человек. По внешности нельзя было судить, кто он: преступник или пленник… Костлявое лицо, обтянутое желтоватой кожей, придавало ему вид трупа среди живых людей…

Среди присутствовавших вертелись малыши и хлопотали девочки-подростки, подававшие и убиравшие миски и ковши; а распоряжалась всем тучная баба, появлявшаяся по временам в дверях.

В избе стояли дым, гам и духота; пахло едой и различными приправами: можжевельником, разными травами и пригорелым жиром. Из закоулков птицей вырывались порой слова песни и, как птица, с перепугу, забивались опять в угол.

С приходом незнакомца все взоры обратились в его сторону. Некоторые пододвинулись, чтобы рассмотреть его поближе; другие окликали дворового, спрашивая, где он подцепил чужого человека?

Свальгон, смущённый, присел на первом свободном камне; а так как девочка сейчас же подсунула ему миску с кушаньем, он жадно взялся за еду, предоставив спутнику отвечать на вопросы. Очень может быть, что свальгона не столько мучил голод, сколько неуверенность, что делать дальше. Раз он назвал себя свальгоном, приходилось вести себя соответствующим образом, а тут, на беду, стал приглядываться к нему вайделот, точно собираясь попытать его. Ведь были же они одного поля ягода.

Теперь со всех сторон посыпались вопросы. Пока он ел, трудно было отвечать; можно было отделываться полусловами… да и то не клеилось.

Стал он рассказывать, где бывал, что видал… но нашлись такие, которые бывали там же и начинали спорить… Бедного свальгона бросало в пот… приходилось лгать и изворачиваться.

Туго ему было… но вдруг он спохватился: стал издеваться над спорщиками, и в ответ послышались смешки. Настроение, бывшее довольно мрачным, сменилось более весёлым, и все почувствовали благодарность к чужаку, внёсшему в беседу немного смеха.

– Вот диво! – говорил он. – Побывали там, где и я, а не видели того, что я! Сколько людей, столько глаз: мне раз случилось видеть волка, а брат говорит: баран! – С этими словами он вытер рот, отодвинул миску и закончил литовской поговоркой: «Сдох медведь, ховайте трубы».

Кто-то опять задал каверзный вопрос; ему свальгон ответил пословицей: «Из мякины не вымолотить сору».

Отделавшись от недоброжелателей, свальгон взялся за ковш, и его оставили в покое…

Некоторые стали уже выходить на двор; другие, сидя и лёжа. У огня, начали дремать. Ворожей также притворялся, что его клонит в сон и под предлогом дремоты уклонялся от разговоров.

Так прошла большая половина дня, и странник успел хорошенько отдохнуть. Дворовый человек, с которым он пришёл, исчез и вернулся только вечером.

– Теперь пора, – шепнул он, подходя. – Реда уже знает, что я привёл кого-то, кто знает песни старые да были… Пойдёмте…

Свальгон поправил на себе одежду, засунул в угол торбы и молча пошёл за провожатым.

На другом конце избы на каменных подвалинах стояли кунигасовы хоромы; вся разница была лишь в том, что они были срублены из более мягкого леса, в лапу, а не в шин, гладко оструганы, лучше конопачены и защищены у потолка настилом от холода и от дождя.

Когда свальгон со спутником перешли через порог, обычная вечеринка была уже в разгаре. Посередине, ярко растопленный смолистою лучиной, горел огонь. Вокруг, все в белом, пели за пряжей молодые девушки. В глубине избы стояла женщина с суровым и угрюмым, как ночь, лицом, не очень большого роста, но сильная и стройная. Хотя одета она была в основном, как все женщины, с вдовьей кичкой на роскошных волосах, общий вид её, выражение лица, телодвижения делали её похожей на мужчину. Пояс был также мужской, точно ей было не внове опоясывать бёдра мечом.

Она стояла, уставясь глазами в огонь, точно прислушиваясь к песне… как изваяние из камня… Люди, бывшие в избе, держались поодаль, не смея встретиться с ней взглядом… а если, ненароком, и случалось, то смельчак сейчас со страхом опускал глаза.

Дальше, за её спиной, там, где было уже не так светло от полыхавшего огня, на высоком ложе, устланном мехами, что-то шевелилось. Иногда на фоне чёрных шкур появлялось длинное бледное лицо, посреди которого чёрным пятном вырисовывался широко открытый рот… Голова, как привидение, то поднималась, то вновь опускалась…

Это был дряхлый Вальгутис, отец Реды, который, как говорили, иногда ещё пробуждался к жизни, пел, вещал, передвигался, на часок точно набирался сил, а потом вновь на целые месяцы впадал в сонливость и безмолвие.

Девчата тянули старинную песнь:

«Пошёл, пошёл батька на красный двор, гремит золотыми ключами, будит раненько сыновей: «Вставайте, дети, подымайтесь, сыновья! Гей же! Двор наш окружён врагами… сестёр ваших чужие увели в неволю…»

«Хоть и поздно мы пойдём в погоню, да на утро догоним, войско вражье рассеем, сестёр отобьём, в стане их найдём…»

«Не трудно нам узнать их… волосы у них золотые, а в волосах зелёные ленты, а на лентах венки из руты. А на тёмных венках золоты-цветочки».

«Сестрицы любимые, девушки мои милые! Откуда у вас веточки золотые?»

«На войне, на великой, среди ратных людей, там мы добыли наши золоты-цветочки…»

Песнь окончилась… Кунигасыня, такая же неподвижная, продолжала, казалось, слушать. Это значило, что девушки должны петь дальше. Они опасливо взглянули на свою владычицу, пошептались, и из уст в уста полетело приказание, а старшая, запевала, мигом завела новую песню:

«Сестрица милая! Что ты так печально опустила головку на ручку и не поёшь?»

«Как же мне петь песни? Как же быть весёлой? Потоптали мой садочек, ввели меня в убыток: руту растоптали, розы оборвали, лилии поломали, росу поотряхали…»

«Не ветер ли дул с полночи?.. Не река ли разлилась?.. Не Перкун ли возгремел?.. Молонью бросал?..»

«Нет, и ветер не дул, и река не разлилась, и Перкун не грохотал, и перуны не били в землю…»

«Пришли из-за моря бородатые люди, вышли на берег, поломали садик. Потоптали руту, оборвали лилии, отрясли росу. Я и сама-то едва от них укрылась, под веточкой руты, под тёмным веночком…»

И опять песнь смолкла. А Реда все стояла, слушала. Свальгон глядел на неё и видел, как при упоминании о бородатых людях брови её наморщились, а щёки дрогнули.

Девушки также, может быть, заметили, что песнь печально отозвалась в душе их повелительницы; ибо, как только печальный напев оборвался, старшая затянула другую песнь, более весёлую, живую, не тоскливого напева:

«Милое солнышко, божия дочка! Где ты так долго замешкалось? Зачем нас оставило? У кого загостилось?»

«За морями, за горами грело я озябших пастушков, стерегло сироток убогеньких».

«Милое солнышко, божия доченька, кто разводит тебе по утрам огонь? Кто стелет вечером постель?.. Две у меня верные служки: утренняя звёздочка раскладывает на рассвете огонь, вечерняя стелет постельку… а деточек у меня много рассыпано по небу и богатств много, сверкающих золотом…»

Кунигасыня Реда все стояла, всё слушала ненасытным ухом, а девушки пели песни за песнями, всё новые. По временам на постели подымалось бледное лицо старого Вальгутиса с выпяченным лысым теменем и широко открытым чёрным ртом… и снова опускалось, исчезало…

Свальгон смотрел, слушал… и с ним творилось что-то дивное. Он вошёл в хоромы с тревожным чувством, коварством, лисьим выражением в маленьких глазах. Можно было думать, что вся обстановка, всё, что он видел и слышал, возбуждало в нём злобу, что в глубине души у него кипели нечистые намерения…

Только с такою целью и мог пробраться сюда Швентас, тот самый Швентас, которого крыжаки послали на разведки, – Швентас, который, по собственным словам, долгие годы только и жил мыслью о мести за отнятое счастье, за угрозу смерти от руки братьев, от которой он едва спасся… Потому он столько лет служил злейшему врагу Литвы, рыцарям крестоносцам; исполнял для них обязанности соглядатая, обо всём докладывал, водил в сокровенные убежища, предавал им братьев и радовался ручьям пролитой крови.

Но за все эти годы Швентас ни разу не отважился забраться в литовские посёлки, в хаты, в семьи, которые могли бы напомнить ему собственную, и много лет не слышал литовских песен. Теперь родная песнь впервые опять зазвучала в его ушах и нашла отклик в сердце. Теперь его высохшее сердце, так долго жаждавшее дикой мести, замкнутое для иного чувства, обезумевшее… вдруг дрогнуло в груди, так что он схватился за него рукой и опротивел самому себе. В нём проснулся другой человек, давным-давно забытый…

Песнь напомнила ему детские годы, юность, мать, сестёр и невесту, которую отняли… К новой любви его не тянуло… и слёзы полились у него из глаз. Сердце наполнилось невыразимою тоскою по Литве… Он ослеп ко всему прошлому… Ненавистный когда-то родной мир властно стал перед душой и громко требовал:

– Разве ты не моё дитя? Чья кровь струится в твоих жилах? Чем виноваты перед тобою братья, не сделавшие тебе зла? Ведь тех, твоих обидчиков, запятнавших кровью твою душу, уже нет в живых! А ты ведёшь врагов в сердце собственной семьи, служишь тем, которые её рвут на части, питаешься собственною кровью!

Свальгон плакал.

Слышал ли он слова песни? Понимал ли их? Он и сам не знал… Его околдовали самые напевы, когда-то слышанные там, у колодца, в лесу и в поле, когда девчата возвращались с грибованья… У него перед глазами стояла, как живая, мать, вызванная из могилы песнью и говорила:

– Ты ли это, которого я вспоила грудью? Чем я провинилась перед тобою?

Швентас встряхнулся и отёр глаза; ему казалось, будто в него вошёл кто-то чужой, приказывал и распоряжался. Он хотел, было, бороться с ним, но новый властелин душил его, давил на мозг, захватывал дыхание:

– Я здесь хозяин! – кричал он. – Покоряйся!

Свальгон встал и сделал несколько движений, так как ему казалось, что всё это тяжёлый сон. Перед глазами мелькали у него светлые и тёмные пятна… в комнате было невыразимо душно… Песнь смолкла, ничего не было слышно, но напевы всё ещё дрожали у него в ушах и в сердце.

Случилось чудо! За песнями, недавно петыми, встали со дна души другие песни, давно забытые, не отдававшиеся в его ушах от малых лет, от колыбели… Они тянулись длинной вереницей, бесконечным рядом, просыпались от забвения, и дрожали в них голоса матери, сестёр и… нареченной.

Старый, одичавший, он ужаснулся тайн своей души…

Глаза его обсохли, он с радостью ушёл бы прочь, подальше, чтобы не слышать предательских напевов, вернуться в замок, к немцам… но что-то приковывало его к месту, ноги врастали в землю…

Дворовый, который его привёл, и прочие с удивлением посматривали на чудака: он маялся, точно поражённый неведомою хворью… А во всём виновата была песнь…

Наконец Швентас перестал бороться с одолевшей его силой и покорился. Он прислонился к стене, закрыл глаза и видел совсем не то, что его окружало, а давно умерший мир, будто сотканный из нитей золотой кудели, которую разматывала песнь-чародейка… Он совсем утратил чувство времени и места… Вот перед ним в лесу лачуга… рядом большой камень, на котором иногда сидел отец, порою сёстры сушили плахты, а сам он рядом строил из мелких камешков ленянки. Невдалеке река… а над ней поникшие головками золотые бубенцы и какие-то другие, большие, белые, мелькающие кисти… Он вспомнил обстановку ужина… купанье… вишнёвый садик рядом с хаткой, двор и колодец, и протоптанную от него вверх по берегу жёлтую тропинку…

Никто из согрешивших перед ним не вышел из мрака прошлого и не явился перед его духовными очами… они куда-то сгинули и не смели показаться… Приходили только те, кого он любил, протягивали к нему бледные, воздетые из могилы руки и умоляли:

– Не будь врагом нам!

Свальгон так утонул в мечтах, что когда отзвучала последняя песнь, в его ушах все продолжали звенеть и петь голоса давно умершего прошлого, так что дворовый должен был вернуть его к сознанию здоровенным пинком в бок, вообразив, что свальгон от утомления вздремнул.

Открыв глаза, он увидел невдалеке стоявшую Реду, разглядывавшую его с любопытством. Тогда он сделал попытку вновь разбудить в себе демона мести; но, поискав его в сердце, убедился, что месть отлетела…


IV

Взгляд этих женских глаз был ужасен. Когда взоры их встретились, Швентас затрясся… Что если она проникла в тайны его Души?

Реда, молча, осматривала его с головы до ног. Казалось, ей нелегко было признать ворожея, свальгона, в этом невзрачном, противном на вид человеке.

– Откуда родом? Как сюда попал? – спросила она. Свальгон несколько ободрился. Он вспомнил, что удачнее всего

защищался и выпутывался в трудных обстоятельствах смешком да шутками.

Потому он сделал весёлое лицо, осклабился и, низко кланяясь, повёл такую речь:

– Матушка-княгиня, родом я из бедняков, которых боги от колыбельки в свет погнали, чтобы им никогда не жилось спокойно. А в путь-дорогу сунул мне Прамжу в торбу песенку да ворожбу, да сказку, а сказка лучше правды… Вот с тех пор и мыкаюсь по свету… без притона… где сяду, там и дом, а назавтра о нём надо позабыть да искать другого.

Княгиня смотрела и прислушивалась. Хриплый голос ворожея не очень-то был ей по сердцу, и лицо её сделалось угрюмым. Она чувствовала фальшь в словах пришельца.

– Бродяжничая по миру, ты, наверно, много чего понабрал в торбу… Там у тебя, должно быть, полно разного добра… Ну, выпей ковш, да и говори, что знаешь.

– Ой, матушка-княгиня! – ответил Швентас, кланяясь. – Где уж мне угнаться богатством за вашим двором! Все-то уж тут сказки порассказаны, все-то песни перепеты… стыдно мне тягаться со своими.

– А ворожить умеешь? – спросила Реда.

Свальгон вздрогнул и задумался. Он как будто что-то вспоминал.

– Ворожить? Матушка-княгиня! Ворожить? – повторил он тихо и с опаской. – Да разве люди ворожат? Не ворожат ни пултоны, ни вейоны[3]3
  Пултоны и вейоны (вейдавуты) – кудесники, волхвы.


[Закрыть]
, ни канну-раутицы[4]4
  Канну-раутицы, или раганы – лятовицы, ведьмы, слетавшиеся на гору Шатри в Иванову ночь.


[Закрыть]
, только бог ворожит их устами. И рог сам не заиграет, пока человек не затрубит. Часами бог вселится в самого что ни на есть лядащего бродягу и вещает… только как вот залучить к себе этого самого бога?

– Должны уметь и упросить, – сказала Реда, – это ваше ремесло… А на чём ты ворожишь?

– Матушка-княгиня! – робко сказал свальгон. – И по ветру, и на воде, и на пиво… как кто. Я простой буртиникас[5]5
  Ведун, ведьмак, знахарь.


[Закрыть]
… иной раз случается видеть и в воде…

Кунигасыня кивнула головой. И сейчас две девушки, которые, по-видимому, прислушивались к разговору, встали и побежали к колодцу. Зазвонили на передниках бубенчики; проснулся старый Вальгутис; белая голова его приподнялась с постели, а из горла раздались какие-то хрипящие звуки.

Реда повернулась к отцу, подошла к постели и, укутав старца, уложила его, как малое дитя, и велела спать.

Тем временем девушки принесли уже ведро свежей воды и поставили его перед свальгоном. Он дрожал и с тревогой смотрел то в воду, то по сторонам.

Кунигасыня подошла. Швентас долго хранил молчание…

– Матушка-княгиня, – спросил он слабым голосом, – что ты хочешь видеть?

Реда задумалась угрюмо.

– Если умеешь вызывать души умерших, – сказала она тихо, – то вызови из Анафиелас[6]6
  Анафиелас – гора вечности, на которую должны взбираться души умерших, для чего им необходимо иметь острые ногти, когти, животных, оружие, слуг и пр.


[Закрыть]
моё дитя… его убили немцы… и пошло оно к отцам без погребальных обрядов, без костра, без песен, без одежд и без оружия! Как отогнало оно там от себя злых духов? Добралось ли оно до предков? Или всё ещё блуждает по склонам стеклянной горы, не имея сил на неё взобраться?

Свальгон опустил голову. Случилось с ним что-то такое, чего он сам не понимал. Ему почудилось, будто кто-то вошёл в него и хочет говорить. Он сам не знал, что сейчас скажет… Хотел сжать губы… прикусить язык… и не смог.

В ведре воды… о, чудо! привиделось ему юношеское лицо… лицо, которое он где-то недавно видел… бледное, тоскливое… Его глаза так пристально впились в глаза свальгона сквозь зеркальную гладь воды, что Швентас не мог вынести их блеска.

Реда ждала… из глаз её выкатились две слёзы и побежали по щекам.

– Матушка-княгиня! – воскликнул свальгон против воли. – Там наверху, на стеклянной горе, нет твоего дитяти; нет его и у подножия, где блуждают души несчастливых. Сын твой жив и бродит по свету…

Из груди матери вырвался крик, которому вторил другой, оттуда, где лежал Вальгутис… голова его приподнялась и опять исчезла.

– Человече! Не обманывай меня! Я уже оплакала память его слезами! – закричала Реда.

– Он жив… – медленно повторил свальгон, – он жив, я его вижу.

– Где же он?

– Во власти тех, которые его похитили.

Реда вскрикнула с негодованием:

– Выкормили его! Натравили на своих!.. Перелили в его жилы свою кровь! Враг! Враг! Мой сын, мой Маргер!.. Нет!.. Они его убили! – выкрикивала она громко, с ударением. – Убили!

– Жив, а не убили! – повторил свальгон.

С этими словами он закрыл рукой глаза, затрясся и упал на землю, показывая знаком, чтобы убрали ведро с водой. По мановению повелительницы прибежали девушки, схватили ведро и, так как вороженая вода не годилась для других надобностей, понесли её к святым ключам.

Немного отдохнув, свальгон встал; ему полегчало, когда он не видел перед собой воду, но Реда стояла, чего-то выжидая, и смерила его взглядом с головы до ног.

– Матушка-княгиня! – начал он извиняющимся голосом. – То, что мне привиделось в воде, я слышал и от людей на свете Божием… сын твой жив… На границе давно говорят об этом… многие верят, что он жив…

– Но с какою целью стали бы растить его проклятые? – возразила Реда.

Швентас, понемногу набиравшийся храбрости и уже остывший, бормотал:

– Немцы злые и премудрые, и Бог у них сильный: царит далеко и широко по свету… Жадные на землю, падкие на власть, как же не смекнуть им, что за сына кунигасыни можно взять великий выкуп?

– Давно потребовали бы! Для того незачем воспитывать ребёнка, – сказала Реда, – не в том дело: они хотят утолить злобу, свою, вырастить дитя, чтобы оно покусало мать…

Свальгон замолк и задумался. Реда долго глядела на него и; хотела уже уйти, но что-то в выражении лица свальгона удержало? её. На безмолвном и застывшем лице ворожея отражалась какая-то духовная борьба, не решавшаяся вылиться в словах.

– Матушка-княгиня, – отозвался он смиренно, – а посылала ли ты в волчью яму заглянуть и послушать, не сидит ли в ней твой сын?

– Зачем было посылать? – отвечала Реда грустно. – Я не верила, чтобы он мог быть жив, да и теперь не верю; да если бы и так, то какой в нём толк? Молодой волчонок, взращённый с псами, наверно, научился лаять…

Свальгон что-то пробурчал.

– Матушка-княгиня! – молвил он. – Дознаться бы, по крайней мере, на что можно надеяться или о чём плакать? Я бродяга… не раз и не два тайно пробирался в отвоёванные земли, а наших там и по трущобам полно… и по их замкам закабалено… Для них свальгон дороже золота, так как приносит на подошвах литовскую землицу. Прикажи, и я пойду искать твоё дитя.

Реда бросила на Швентаса гордый и удивлённый взгляд.

– Ты?

– Да, я, – повторил Швентас, – а как мне его узнать?

Глаза матери наполнились слезами, и она в отчаянии заломила руки.

– Как его узнать? Его?.. Он был хорош, как солнце! Золотистые волосы!.. Ни малейшего изъяна… Только дива, с колыбели, отметила его… на стороне сердца, под ухом, чёрная горошинка (родинка)… Ворожеи говорили, что это к счастью… а судьба решила, что к смерти!..

Она расплакалась, закрыла лицо руками и, не желая больше разговаривать со свальгоном, пошла к постели своего отца.

Тогда девицы, как будто поняв её тоску, не ожидая приказания, переглянулись и затянули песнь:

«Вчерашним вечером, под вечер, пропала у меня овечка. А кто поможет отыскать мою единую овечку?»

«Просила я утреннюю звезду… Мне недосуг, сказала она, к вечеру должна я приготовить солнцу ночное ложе… Пошла я к месяцу, и он отослал меня ни с чем… Меч рассёк меня пополам, сказал он, скорбит моя душа… Побежала я к солнышку, а оно в ответ: проищу я девять дней, не найду и на десятый».

Лучина, горевшая на очаге, понемногу гасла, а последняя песнь, замирая, отзвучала едва слышным вздохом.

Дворовый мигнул зазевавшемуся свальгону, что пора идти. Кунигасыня Реда припала к ложу отца и, закрыв лицо руками, лежала в слезах или погруженная в тяжкие думы. Девицы бесшумно встали и, унося кудели, придерживали подолы опасок, чтобы не звенели бубенцы.

Швентас вышел с проводником на двор. Кругом царила тишина, и укреплённый город казался ещё более необычным. На небе, наполовину освещённом лучами месяца и звёзд, он производил впечатление исполинской чёрной отвесной кучи, неприступного утёса, бока и рёбра которого местами серебрились полосками лунного света…

Люди уже спали в шалашах. По двору ходила только стража с бердышами, беззвучно двигавшаяся во тьме, как призраки покойников на кладбище.

Свальгон переступил порог избы с душою, полною отзвучавшими напевами, опьяневший от всего слышанного, взволнованный до глубины души, дрожащий.

Всё, что он видел вокруг себя, представлялось ему теперь в ином свете. При мысли, что он должен вернуться на службу к немцам, предавать своих, его охватывала дрожь. Чувство мести, которое он так долго холил, вдруг обратилось в прах, а в ушах его раздавались песни матери, сестёр и юных лет… Года, которые он прожил в забвении о своей родине, казались ему сном.

За что он мстил? У него отняли возлюбленную? Но кто был в этом виноват? Она ли?.. Обидчики ли?.. В этом он далеко не был теперь уверен. Он сейчас же воспылал местью… Ему помешали… Начали преследовать… Не он первый, не он последний… Все они, возлюбленная, насильники, давно в могиле… Умерли, нет ли, но Для него они были теперь тленом. Жива была одна лишь бессмертная мать-Литва… Он увидел здесь её юношеский облик, услышал девические песни… Как же быть ему теперь подручным палачей, собирающихся удавить Литву?!

Такие мысли обуревали Свальгона, когда он возвращался под навес, где ему указали место на ночь. Улёгшись, он долго боролся сам с собой, пока не заснул; а когда отяжелевшие веки сами собой сомкнулись, он заметался в тревожных сновидениях… Наконец и они потонули в непроницаемой тьме…

Когда Швентас проснулся, разбуженный суетой встававших от сна людей, то уже светало, и женщины и челядь городища хлопотливо сновали за утренней работой.

На покрытых золою очагах вспыхнула свежая лучина, всколыхнулось пламя. Ставили горшки. Женщины за работой напевали. Петухи приветствовали криком утреннюю звезду, как алмаз горевшую в одиночестве на небе; все сёстры её, бледные от утомления, попрятались в безднах неба.

Проснувшись, Швентас долго лежал, ясно ощущая свою двойственность: старого изменника и вновь обретённого сына Литвы. Ему казалось, что оба они ополчились друг против друга в его душе и собираются помериться силами; но старый испугался и куда-то сгинул.

Что же теперь делать? Он пришёл, чтобы шпионить за Редой, а оказался у неё на службе. Не хотел повиниться в прошлом, но и не мог упорствовать в вине. Он вылез из соломы, на которой провёл ночь, и пошёл в гостиную избу, где был накануне вместе с прочими. Здесь уже раздавали прихожему люду молоко и пиво, и громкий смех и говор стояли в воздухе.

Свальгон присел в сторонке, поджидая дворового, который его привёл. Тот пришёл не скоро.

– Хорошо мне здесь у вас на даровых хлебах, – сказал ему Швентас, – но мало кому я пригодился. Я привык бродяжничать, и в четырёх стенах мне душно. Пустите меня; но прежде чем уйду, хочу поблагодарить Реду… и сказать ей кое-что.

Дворовый не перечил. Кунигасыня Реда была на дворе, и удивлённый свальгон издали заметил, что она сама управляется с дружинниками, стоявшими для обороны в замке.

На голове, поверх повойника у неё был шлык, а у опояски меч. Движения её напоминали воина, готового, хоть сейчас, на коня и в бой. Она переходила от дружины к дружине, расспрашивала людей, одних бранила, другим отдавала приказания. Днём лицо её показалось свальгону совсем иным: его можно было бы назвать ещё прекрасным, если бы годы не наложили на него печать угрюмого страдания.

Швентас стоял с непокрытой головой и поджидал, пока она окончит смотр ратным людям. Он смотрел и изумлялся; а когда она грозила и громила, сам начинал трусить. Не раз доводилось ему переносить жестокости и суровые кары крестоносцев; он должен был преклоняться перед ними с проклятиями в душе. А голос Реды звучал так по-семейному, по-матерински, что если бы она приказала ему повеситься на первом суку, он побежал бы, и сам надел бы себе на шею петлю, и не допустил бы мысли, что Реда могла быть не права. Он все бы вынес от её руки… даже смерть…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю