290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Кунигас » Текст книги (страница 10)
Кунигас
  • Текст добавлен: 27 ноября 2019, 20:30

Текст книги "Кунигас"


Автор книги: Юзеф Игнаций Крашевский






сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Их подпустили к самому ущелью среди валов, и они, держа в руках смоляные факелы, успели добежать до ворот, но тут на них сбросили заранее приготовленное бревно, перед которым они не успели отступить. Несколько человек было убито на месте, остальные отошли назад. Видя, что подойти ближе будет трудно, они начали складывать кучи сухого хвороста, чтобы поджечь его и потом подсунуть к воротам. Но пока они это выполнили, наступила темнота. Стояли самые короткие дни поздней осени, которые ещё сокращались хмурым небом; люди были так измучены, что с окончанием дня штурм значительно ослабел. Кое-где остались кучки наиболее упорных охотников, но и те уже начинали редеть. Осаждённые ждали, как избавления, прихода ночи, хотя они хорошо понимали, что им не удастся отдохнуть, и придётся попеременно стоять на страже.

Первый день неимоверных усилий измучил рыцарство, и многие из них должны были на время оставить свои места на валах, чтобы перевязать раны и отдохнуть; день этот, правда, прошёл счастливо, но он не нанёс неприятельским полчищам существенного ущерба и только довёл до бешенства. Для них не играла значительной роли потеря нескольких десятков и даже нескольких сотен людей. Отброшенные со стороны речки, отступив с позором, они пришли в ярость и собирались с новым упорством возобновить наступление.

Вид трупов, лежавших на валах и под валами, пробуждал в толпе жажду отмщения, и, унося их к себе, нападающие осыпали своих врагов угрозами и проклятиями… По языческому обычаю трупы эти сжигались на кострах. Наступившая ночь, хоть и не усмирила возбуждения толпы, но всё же принудила их сделать временную передышку.

На расстоянии выстрела из лука от валов развели огонь и расположились так близко, что до замка долетали из их лагеря говор, шум, песни и грубая ругань по адресу защитников.

Но в замке не сидели без дела. За целый день боя запасы брёвен, камней и стрел почти исчерпались, хотя всем раньше казалось, что их должно было хватить надолго. В пылу сражения люди забывали о необходимости экономии и часто бросали без нужды или делали промахи, и врагу удавалось увернуться.

В городище оставалось уже небольшое количество брёвен, досок и камней, рассчитывали, главным образом, на деревянные строения и камни от фундаментов. Старый Белина отдал вечером приказ разнести деревянные постройки. Согнали народ, и при свете смоляных лучин, под наблюдением досмотрщиков закипела работа. К утру надо было заготовить груды брёвен, досок, кольев и камней.

Если бы защита продлилась, пришлось бы уничтожить не только все хозяйственные постройки, но и самый дом Белины, и жить под открытым небом. Эта ночь прошла без сна и отдыха: надо было не спускать глаз с внутреннего врага, чтобы они не имели возможности собраться вместе и сговориться, и надо было сторожить на валах и у ворот, чтобы снаружи не подкрался Маслав с своими людьми. В нижней горнице располагались на короткий отдых по несколько человек, которых сменяли другие. Здесь перевязывали раны и кормили воинов, старшие из них укладывались на полу, чтобы дать отдых рукам и ногам.

В некоторых местах, где напор был сильнее, пришлось защищаться не только стрелами и камнями, но также копьями и топорами. Когда чернь карабкалась по трупам своих и достигла уже заграждений, иногда не успевали вовремя сбросить бревно, и тогда приходилось сталкиваться с ними грудь с грудью. Хватали друг друга за волосы и рубились топорами. Старый Лясота, который по слабости здоровья был только на услугах у других, не выдержал, кинулся в самую гущу врагов и был ранен.

В этот день почти все получили раны, но они были неопасны для жизни; у многих были синяки и шишки от камней, но особенно болезненны были раны от каменных стрел. У осаждавших количество раненых и сильно искалеченных было гораздо значительнее. Всю ночь в обширном лагере заметно было движение и какие-то приготовления. В палатке Маслава горел огонь, и всё время туда входили и выходили люди.

Во мраке ночи нападающие несколько раз пытались подкрасться к замку, но защитники были наготове и встретили врагов градом стрел. Везде расхаживали часовые. Этот страшный день, наверное, показался более коротким для тех, которые провели его в пылу сражения, чем для бедных женщин, вынужденных сидеть без дела и только тревожно прислушиваться к отголоскам боя, пугаясь каждого более сильного шума. Услышав громкие крики, все выбегали посмотреть, не прорвалась ли чернь в ворота и не повалила ли рогаток. Служанки, которые должны были, несмотря на бой, заботиться о приготовлении пищи для всех и разносить её, постоянно приносили тревожные вести, рисовавшие положение защитников в самом мрачном свете, так что Кася и Здана, как более смелые, выбегали и сами старались разузнать правду.

Девушка, казавшаяся такой тихой и спокойной в обычное время, теперь превратилась в героиню, так что Спыткова не верила своим глазам и несколько раз должна была приказывать ей бросить секиру, за которую она хваталась.

А о том, что делалось со старым Белиной, мог бы рассказать только тот, кто ходил бы с ним вместе. Его видели везде, где кипел самый яростный бой. Он молча поднимался на валы и, размахивая своим огромным мечом, который надо было держать обеими руками, рубил на обе стороны. Из одного места он переходил в другое, где необходимо было его присутствие, и зычным голосом подбадривал сражающихся и побуждал их к новым усилиям.

К вечеру он и сам, и большая часть его воинов едва держались на ногах. Как подточенные, они бросались на землю, тяжело переводя дыхание и набираясь новых сил. Теперь не было недостатка в пище и питье, часы защитников были сочтены, для кого же было беречь запасы?

Вся надежда была на Провидение, как говорил отец Гедеон. Осаждённые могли выдержать ещё день-два такой осады, но если бы она продлилась, ничто не могло бы их спасти… Никто не смел говорить об этом громко, но все сознавали это. Старшие украдкой ходили к исповеди и готовились к смерти. Предчувствие близкого конца и решимость бороться до конца окружали эту горсточку людей, усмехавшихся друг другу и не обнаруживавших своей тревоги перед лицом смерти, ореолом какого-то величавого спокойствия. Чтобы забыть о том, чем полна была душа, говорили о самых обыденных вещах. Семья, жёны, дети, опустошённые усадьбы предков стояли перед глазами обречённых, но мужские глаза не смели проливать слез.

Ласково подшучивали друг над другом, показывали свои раны и рассказывали о происшествиях этого дня. И только глаза их выдавали тайную мысль, какою обменивались между собою римские гладиаторы:

– Мы обречены на смерть!

Всю ночь двери горницы оставались открытыми; одни выходили, другие входили, прислушиваясь, едва успевали присесть или прилечь, как уже надо было уходить.

Большая часть воинов приходила перевязать кровавые раны и угрюмо молчала; покончив с перевязкой, искали места на соломе, чтобы прилечь и расправить онемевшие члены.

– Вот, кому что назначено, тот не уйдёт от судьбы, – говорил Лясота, с улыбкой осматривая свои рубцы от старых ран. – Я лежал, как труп, на поле битвы, был уже полумёртв, но судьба оживила меня и направила сюда, чтобы я мог здесь во второй раз умереть! Вытащили меня из Гдеча, где я мог бы спокойно закрыть глаза и не страдать больше, а то здесь я только объел Белину и всё же должен погибнуть!

Белина тяжело вздохнул.

– Что там погибать! Нам старым, это ещё ничего… А вот молодых жаль, детей наших, девушек, сыновей.

– Пусть лучше они не видят того, что теперь делается, – раздался голос одного из лежавших у огня.

Это говорил шляхтич из Познанских земель, по имени Потурга. Наверное, он не проявлял большого рвения в бою, хотя вертелся повсюду, громко охал и вздыхал и все критиковал. Подняв голову, он обратился к Белине.

– К чему ещё защищаться? Ведь всё равно дело проиграно!

Белина сердито отвечал ему:

– А что же по вашему? Лучше в петлю влезть, чем погибнуть от топора? Просить у них пощады?

– Что толку биться, когда мы всё равно не победили их?

– Ну, так умрём в бою! – весь дрожа от гнева, крикнул Белина.

– Погибнем, потому что мы не можем иначе поступить. Только чернь падает лицом на землю, чтобы вымолить себе жизнь!

Потурга молча качал головой.

– А если вы желаете отправиться к Маславу, то я прикажу отворить для вас ворота или спущу вас на верёвках.

В это время из тёмного угла раздался с полу ещё другой хриплый голос, подхвативший прерванный разговор.

– Что правда, то правда! Надо было сделать так, как раньше советовал Долива, потому что он умно рассуждал. Надо было прорваться из замка и схорониться в лесах.

– А потом? – грустно спросил Лясота.

На это не последовало ответа, но послышался шум чьих-то тихих шагов, и в слабом свете догорающего пламени все увидели тёмную фигуру отца Гедеона со скрещёнными на груди руками, в чёрной одежде и маленькой шапочке на голове. На бледном его лице лежала печальная и жалостливая улыбка. Он молча смотрел на догорающее пламя в очаге, но мысли его витали где-то далеко.

Молчали и все окружающие. Наконец, монах, как бы отрываясь от своих мыслей, обвёл взглядом своих слушателей и проговорил ласковым голосом, в котором звучала непонятная для них весёлость.

– Милые мои братья! Роптать на прошлое, в котором всё равно уже нельзя ничего изменить, или заглядывать в будущее и огорчаться раньше времени не пристало христианам. Разумнее всех поступает тот человек, который исполняет положение на сегодняшний день и не заботится о завтрашнем, предавая себя в руки Божии. Именно так вы и поступили сегодня, и день этот был истинно рыцарский великий и прекрасный! Так неужели же Бог, который смотрит на нас с неба, не увенчает этой святой борьбы за жён и детей полной победой!

– Эх, батюшка! – иронически смеясь, отозвался из своего угла Потурга. – Эх, что это вы шутите над нами? Если бы и сам Бог вмешался в нашу борьбу, то и он бы нам не помог! Попали мы в западню, и ничто нас не спасёт…

Гневный румянец покрыл лицо отца Гедеона во время этой нечестивой речи; он поднял руки кверху.

– Безбожный человек! – вскричал он с возмущением. – Молчи, чтобы не навлечь гнева Божьего на этот дом. Разве для Бога есть что-нибудь невозможное?

Потурга, смеясь, махнул рукою. И короткий простодушный капеллан, объятый святым гневом, вдруг стал величественным и грозным, как будто вырос у всех на глазах, и вся его фигура приняла повелительное и пророческое выражение. Он уже не владел собой.

– А я говорю тебе, жалкий человек, что глазща твои ещё увидят спасение, и ты, не желавший верить в него, не полагавшийся на Божие могущество, ты один не будешь спасён!

Он грозно указал на него пальцем и умолк. Все, поражённые этими словами, обернулись в сторону Потурги. Отец Гедеон стоял молча, и лицо его понемногу принимало прежнее выражение. Он поправил шапочку на голове, опустил глаза вниз и, как бы устыдившись своего мгновенного порыва, медленно вышел из горницы.

Потруга сидел с побледневшим лицом, весь дрожа от страха. Скоро поднялся и Белина и, взглянув на него, вышел вслед за ксёндзом.

Повсюду на валах горели огни, расхаживали часовые; глухой шум долетал со стороны долины; иногда вырывались отдельные ругательства часовых в ответ на приставания подходивших к ним.

Старик хозяин вскарабкался на укреплённое возвышение над мостом, чтобы взглянуть, что делается в долине. В ночной темноте обозначались красными пятнами догоравшие костры и жёлтыми – только что разведённые. Почти никто не спал. Мелькали в одиночку и группами чёрные тени людей; около палатки. Маслава глухой шум людского говора сливался с шумом ближнего леса. Внизу ещё виднелись неубранные трупы, лежавшие среди брёвен и камней. Часовые не позволяли никому подходить к ним и всякую попытку встречали стрелами. Псы с воем бегали среди трупов, вдали слышалось ржание и фырканье лошадей. Всюду, куда только достигал глаз, виднелись ряды костров, тянувшихся до самой опушки леса, где старые смолистые сосны, подожжённые снизу, пылали, как огромные свечи. На чёрном небе не было даже облаков, только вдали, словно зарево пожара отражались на нём красные клубы дыма, то разгораясь, то потухая… Белина смотрел на всё это с вершины замка своих предков и думал.

– Завтра он превратится в груду пепла, а мы, быть может, будем лежать здесь, как вот эти трупы!

На верхней половине ни одна из женщин не хотела ложиться спать, боясь ночного нападения. Все сидели на земле или на лавках вокруг огня, ни у кого не хватило духу взяться за пряжу. Пальцы не повиновались, ладони дрожали, и расставленные по углам печально стояли бездеятельные прялки. Девушки, сложив праздно руки на коленях, сидели в глубокой задумчивости. О пении забыли и думать, и только изредка шёпотом переговаривались между собою. Только неугомонная Марта Спыткова своими жалобами и ропотом ещё увеличивала печаль своих товарок.

– О, если бы я только это предчувствовала! – вздыхала бедняга. – Если бы я только знала, что меня ожидает в этой несчастной стране, никогда бы я не согласилась увезти себя с Руси. За меня сватались князья и бояре, жила бы я в каменных палатах, в полной безопасности, в Киеве златоверхом, либо в Полоцке, либо в Новгороде, хотя этих самых новгородцев называют повсюду плотниками! А здесь! Здесь!

Она вздёрнула плечами.

– За грехи мои пришлось мне здесь жить!

– Да разве на Руси не бывает войны? – несмело спросила Здана.

– Да уж не так, как у вас, – возразила Спыткова. – Иной раз побьются варяги с нашими, порубятся друг с другом в поле, а нам, женщинам, какое до этого дело. Мужчины выходят из замков, выезжают в долины, а в замках все спокойно!

Никто не прерывал повествования Спыковой, но вдруг Здана, которая проскользнула на тёмный чердак и выглянула в окошечко, громко вскрикнула. Все с криком вскочили с мест.

В замке поднялась какая-то странная суматоха и беготня. Сквозь щели чердачных стен виднелось где-то близко огромное зарево, видно было, как в воздухе летали искры.

– Пожар, пожар! – кричала Здана.

Все с криком бросились к дверям.

– Огонь! Пожар!

Шум во дворе замка все увеличивался.

Действительно, – пожар был внутри городища. Подожжённые руками злодеев горели сараи. А так как все хозяйственные постройки соприкасались между собой крышами, и ветер раздувал пламя, то пожар угрожал и главному строению, мостам и рогаткам, составляющим всю защиту замка.

Чернь, притаившаяся под валами в ожидании этой минуты общей растерянности, теперь выскочила и с громким криком бросилась на окопы. Стены сараев, сложенные из сухого хвороста, солома и сено под ними горели, как огромный сноп яркого пламени. Одни бросились тушить огонь, другие должны были защищать заграждения на валах, на которые напирали осаждающие.

Казалось, что настал уже последний час. Оставалось только: или погибнуть в огне, или отдаться в руки дикой черни. Белина с горстью защитников, не теряя мужества, тушил огонь, а Томко с Доливами побежали на валы.

И снова бой закипел, как в аду. Треск обрушивавшихся балок сопровождался дикими воплями черни.

Но, как будто бы Бог, сжалившись над отчаянными стонами несчастных, захотел придти им на помощь, – вдруг полил обильный дождь, затушивший пожар гораздо скорее, чем это сделали бы люди. На валах продолжали сбрасывать последние брёвна и камни, а под конец выхватывали с пожарища горящие головни и бросали их в толпу осаждающих.

Убедившись в том, что огонь, на который они так рассчитывали, уже угасал, обманутые в своих надеждах нападающие, – начали понемногу отступать и прятаться от ливня.

А с неба продолжал литься этот дождь милости и чуда Божьего, как будто вызванный молитвами отца Гедеона.

Бедные женщины не скоро оправились после этого перепуга. Некоторые из них упали без сознания и долго пролежали, не приходя в себя. Спыткову пришлось положить на её постель и приводить в чувство водой. Крики женщин были так ужасны, что Белина два раза посылал к ним с угрозами и приказаниями не отнимать мужества у защитников и быть повоздержаннее.

Уже светало, когда пожар стих, и в это же время начал затихать и дождь, и что очень редко случается в позднюю осень, к утру поднялся ветер, разогнал густые тучи и очистил небо. День обещал быть ясным и солнечным. Что это было? Предзнаменование или злая насмешка судьбы? Над долиной стлались клубы дыма; переполненная дождевой водой речка и болота казались одним огромным озером. Видны были подхваченные водой и рассыпавшиеся стога сена заготовленного для лошадей. Стада уходили в лес, люди бродили в воде и грязи. Блеск восходящего солнца отражался в лужах на лугу. День все разгорался.

– На валы! К рогаткам! – кричал старый Белина.

Все спешили на свои места, а старик хозяин снова пошёл на мост взглянуть, что делается…

А делалось что такое, чего нельзя было даже понять!

Хоть и день уже настал, и солнце всходило и во всём лагере чувствовалось особенное оживление и движение, но оно было, по-видимому, направлено к иной цели. На замок не обращали уже внимания. Палатка Маслава была видна, как на ладони. Здесь седлали коней, поспешно собирались люди и что-то делали около палатки, как будто собираясь сложить её. Одни выбегали оттуда, другие галопом подъезжали к ней… Трубили в рога и сзывали войско.

Группы людей, ещё вчера бродившие в беспорядке, теперь устанавливались и образовывали правильные отряды. Не слышно было больше ни криков, ни угроз, – вся чернь была поглощена какими-то спешными приготовлениями. И даже те, которые провели всю ночь под валами городища, побросали потухшие костры и присоединились к остальному войску в долине. Вечером и ночью перед ливнем Собек подсмотрел и подслушал, что на речке и через трясину собирались проложить новые гати и мосты. Теперь же Белину известили, что работу эту бросили, а всех людей взяли оттуда. Что могли означать эти неожиданные сборы в долине, беспокойные передвижения и, особенно, это равнодушие к осаждённому замку – об этом никто не мог догадаться. Одним хотелось видеть в этом обещанное чудо, другие боялись нового приступа, более подготовленного и лучше обдуманного. Эти необъяснимые передвижения и группировки внушали защитникам тем большую тревогу.

Когда взошло солнце, палатка Маслава была уже увязана и положена на воз. А сам он – в том самом наряде, в котором он появился перед замком в первый день, – выехал с дружинником в долину, Объезжая отряды своего войска, он как будто делал им смотр и отдавал приказанья.

Вчера ещё шумливая и дерзкая чернь теперь казалась молчаливою и чем-то подавленною. Около городища никого не оставили, так что измученные защитники могли спокойно отдыхать до того момента, когда их призовут к бою.

Этим временным затишьем воспользовался старый вождь, приказывая сносить наверх доски и брёвна, уцелевшие от пожарища, чтобы заранее подготовиться к новой осаде.

Все вздохнули свободнее. Особенно женщины, у которых вообще легко сменяются тревога и веселье, печаль и улыбки, – подбодрились и оживились надеждой.

Томко нашёл время навестить мать и Здану, а, так как Спыткова ещё не оправилась после вчерашнего перепуга и лежала, то Кася очутилась в соседней горнице наедине с Томкой и его сестрой. Его бледное лицо со следами крови от свежих ран, пробудило в девушке чувство, которое выразилось в открытом и смелом взгляде.

– Ой! – со смехом говорила Здана, – кто бы мог поверить, что это слабая Кася вчера несколько раз хваталась за секиру, и её пришлось силой удерживать.

Стыдливая Кася, смутившись тем, что тайна её была обнаружена, зарумянилась, отвернулась и даже глаза рукой прикрыла, собираясь отпираться от приписываемого ей поступка, но стоявшие тут же девушки подтвердили слова Зданы, а Томко взглянул на неё с радостью и гордостью.

– Если Бог чудом спасёт нам жизнь, – обратился Томко к сестре, – нам будет, о чём вспоминать. Что тут говорилось, что мы пережили, – трудно будет потом поверить!

– О это правда, – говорила Здана, приходя на выручку Касе, которая отвечала ему только взглядом. – Мне и теперь все кажется каким-то сном! Я и сама не знаю, сплю я или грежу на Яву.

Кася качала головкой и то бросала на Томка смелый взгляд, то опускала ресницы, то снова вызывающе смотрела на него, но, встретив его взгляд, – тотчас же теряла самообладание.

– Очень вам больно от ран? – спросила она тихо, желая хоть что-нибудь сказать.

– Нет, – отвечал Томко. – Что это за раны! Больно мне только то, что вам у нас так неспокойно жить, что вы даже берётесь за секиру… Зарумянившаяся Кася покачала головой, и длинная, золотая коса обвернулась вокруг её руки. Она взяла эту косу и стала играть ею.

– А без вашего гостеприимства, – сказала она, наконец, – нам бы пришлось, пожалуй, умереть с голоду в лесу!

Здана, наблюдала их лица, улыбки и взгляды, вспоминала о неблагодарном Мшщуе. Она потихоньку спросила о нём у брата, который глаз не спускал с Каси, И у него было такое странное чувство, как будто чернь и не подходила ещё к замку, и ничьей жизни не грозила ни малейшая опасность, и как будто на свете была весна и полное спокойствие. Забыл обо всём и таким блаженным себя чувствовал…

– Ах, когда же это, наконец, окончится, – вздохнула Кася. – Я не боюсь! Ведь отец Гедеон говорил, что бог сотворит чудо!

– А для меня, хотя бы все счастливо кончилось, никогда не будет счастья, – отозвался тихо Томко. – Как настанут лучшие времена, вы уедете от нас далеко, а с вами…

Кася в испуге отшатнулась от него и схватила Здану за руку, так что Томко не решался договорить.

Девушки обменялись взглядами. Добрая сестра прижала Касю к себе и вместе с ней подошла к брату.

– Послушай, что Томко говорит тебе, – настойчиво сказала она, – я ручаюсь за него, что он говорит правду. Я его знаю!

Остальное она договорила на ухо Касе. Та пятилась назад, как будто не желая слушать, а сама улыбалась довольная.

– А вдруг мама подслушает, да увидит нас! – живо говорила она, – я боюсь…

– Только бы Бог помог покончить с этим, – торопясь высказаться, начал Томко, – если милостивая пани, ваша матушка не захочет меня выслушать… если мне откажут отдать вас, то видит Бог, хоть бы силою пришлось увезти, а будешь моя!

Выговорив это, Томко повернулся и выбежал. Кася с испугом оглянулась вокруг, – не подслушал ли кто… Но слышала только Здана, а та поцеловала её в лоб и молча крепко обняла.

Между тем над воротами собрались на совет все главные защитники замка.

– Что с ними случилось? Что это значит? – говорили все. – Чего они там собираются и строятся в отряды? Почему оставили нас в покое? Что делается там в долине?

– Это все хитрости черни! – говорил подозрительный Лясота, – они хотят успокоить нас, чтобы потом напасть на нас неожиданно и разбить. Не верю я, чтобы они так легко отступились.

– И все свои трупы оставили, – прибавил Топорчик. – Даже костров не развели, так и побросали их.

– Они должно быть считают нас за глупцов и думают, что проведут нас, как малых детей, – сказал Белина.

– Кто знает, что надумал Маслав, – говорил Вшебор Долива. – Одно только верно, что по доброй воле они нас не оставят.

Гадали и рядили, но никто не понимал того, что творилось во вражеском лагере, и почему вчерашний штурм так внезапно сменился сегодняшним миром… Отец Гедеон также вышел на мост посмотреть.

– Отец Гедеон, – закричали ему со всех сторон, – ты, наверное, скажешь нам, что это значит.

– Я не военный человек, – спокойно возразил капеллан, окидывая взглядом долину, – одно только я знаю и вижу, что, если Бог захочет кому-нибудь оказать милость, тому он посылает с неба неожиданную помощь… Во время пожара – ливень, а для усталых отдых. Бог велик!

В то время, как одни начинали успокаиваться, и надежда проникала в их сердца, другие – были охвачены отчаяньем и тревогой. Простой народ, вчера ещё грозивший и упорствовавший, убедившись утром в отступлении Маславовых полчищ, начал роптать и проклинать тех, кто обманул их надежды. Разделённые на небольшие группы они сидели в окопах угрюмые и погруженные в себя. Только женщины и дети, оставшиеся во дворе, громко плакали. Все боялись мести со стороны рыцарей, проклинали своих и напевали потихоньку погребальные песни. И они все не могли понять, что означало это внезапное успокоение после вчерашней битвы, когда ослабевшее городище уже не могло бы защищаться…

Вчерашний шумный лагерь затих, и только иногда порыв ветра доносил в замок звуки рога или неясный гул, смешанный с шумом леса.

Но толпы черни не ушли совсем; лагерь расположился на опушке леса и, казалось, чего-то ждал. Сначала в замке думали, что ждут новых подкреплений, но они были вовсе не нужны для взятия городища, потому что и так осаждающих было более, чем достаточно.

Сам Потурга, ещё вчера отказавшийся верить в чудо Божие и в возможность для Божьего могущества спасти осаждённых – стоял в задумчивости и не знал сам чему всё это приписать. Вчерашнее пророчество отца Гедеона пугало его, как угроза, и при одном воспоминании об этом, он чувствовал холод во всём теле.

– Вот теперь, – невольно вырвалось у Белины, – как раз бы пригодился этот хвалёный Собек Спытковой.

Старый слуга, стоявший неподалёку у стены, усмехнулся и подошёл с низким поклоном.

– Пусть только немного стемнеет, – сказал он, – и если все останется без перемены, то я спущусь с валов и поползу.

Но и к вечеру все оставалось попрежнему. В долине движение толпы черни ещё усилилось. Во мраке из леса показался ещё новый отряд, встреченный приветственными кликами, и присоединился к остальным.

Все, умевшие различать людей по одежде, уверяли, что это пруссаки, – это подтверждал и Вшебор. Но другие стояли за поморян. Отряд этот расположился отдельно.

Повидимому, на сегодняшнюю ночь городищу ничего не угрожало. Расставив стражу на валах и у ворот, рыцари ушли в горницу на отдых.

Собек исчез с наступлением мрака.

В этот вечер не было ни споров, ни разговоров, все улеглись, где кто мог, счастливые одной возможностью забыться сном. Только стража менялась и одни вставали и шли на смену, другие приходили на отдых. В городище было так тихо, что делалось даже страшно. Женщинам то и дело казалось, что пожар и крик снова разбудил их, как в ту ночь.

Перед рассветом, когда старшие, которые не нуждаются в длительном сне, проснулись, а молодёжь ещё спала каменным сном, старый Собек неожиданно появился в горнице и принялся разводить потухающий огонь, потому что и ему надо было согреться.

Белина увидал его и поспешил подойти к нему.

– Это ты? – спросил он.

– Я сам, милостивый пан, как видите! Только вот весь испачкался, ползая по земле.

А какие вести принёс?

– Да почти что никакие! – вздохнул смутившийся Собек. – Мне удалось подкрасться под самые палатки, но я ничего не мог разузнать. Повидимому, там ожидают какого-то неприятеля. Но кого? Откуда? – Невозможно узнать. Люди Маслава ходили по всему лагерю и всем говорили, что сюда тащился какой-то небольшой отряд, и что они его раздавят, как червяка. Со вчерашнего дня поят всех пивом, велено не бросать оружия и не ложиться, а держаться всем вместе…

Собек был, видимо, сконфужен и огорчён тем, что ему не удалась вылазка, и что он вернулся ни с чем. Его спросили, не говорят ли о городище.

– Они с нами совсем не считаются, – возразил старик. – Говорят, что возьмут, когда захотят и нисколько об этом не беспокоятся. Им теперь важно разбить неприятеля, которого они поджидают.

Посыпались догадки о том, кто бы мог быть этим неприятелем Маслава, избегавшего борьбы с чехами. И все сходились на том, что это, наверное, какая-нибудь часть уцелевшего польского рыцарства.

– Если это те, с которыми мы встретились, – заметил Вшебор, – и которых ведёт старый Трёпка, то мы выиграем только то, что прежде чем погибнем сами, увидим собственными глазами их поражение и гибель. Запечалились рыцари при этих словах.

– Но не может быть, – прибавил, помолчав немного, Долива, – чтобы они решились идти с такими силами против всей черни.

– А если они ничего не знают и попадут в западню, а вся чернь бросится на них? – сказал Лясота.

Вшебор не сразу ответил.

– Оборони Боже, – промолвил он сумрачно. – Всё это храбрые воины, знатнейшее рыцарство, но не может же один идти против ста или даже двухсот, – это возможно только в сказке. Как бы они не были храбры и хорошо вооружены, но, свалив десятерых, каждый из них в конце свалится и сам.

Невольный вздох вырвался из всех грудей.

– А разве Трёпка собирался ехать именно в эту сторону? – спросил Вшебора.

– Да и не думал тоже! Напротив, когда я просил его об этом, он отказал мне.

– А кроме них, кто же это может быть? – спросил Лясота. – Мы о других не слышали и не знаем.

– Да ведь и о Трёпке мы не имели никаких известий, – возразил Долива, – а он вот нашёлся. Почему же и другим не придти сюда? Только трудно допустить, чтобы кто-нибудь шёл, ничего не зная о Маславе или, зная о нём, вздумал бы помериться с ним силами. Посчитайте-ка, сколько этого народа пришло сюда?

– Да ведь это чернь? – сказал Белина.

– А среди черни есть и вооружённые и обученные Маславом, – говорил Долива. – Сама по себе эта шушера ничего не значит, но, соединившись с воинами, она будет страшна!

Так печально совещались между собой рыцари. Собек отошёл от них с опущенной головой, бормоча что-то про себя, очень недовольный самим собою. Радость и успокоение, овладевшие всеми сердцами утром, теперь сменялись, опасениями. Мукам осаждённых не предвиделось конца, никто уже не смел надеяться на освобождение и улучшение судьбы. Тяжесть придавила сердца. Друг перед другом старались не обнаруживать своих чувств, но взгляды их говорили ясно о потере всякой надежды на спасение. Долго ли придётся им ещё мучиться ожиданием и неизвестностью?

Между тем, в долину спускался тихий, спокойный морозный вечер, небо заискрилось весёлыми звёздами, а вдали загорелись костры, от которых поднимался над лесами целые столбы дыма. Лагерь гудел, как пчелиный улей, в ясном воздухе слышалась ржание коней и звуки рога.

Всё темнело небо, всё ярче сверкали звёзды, – настала ещё ночь без сна и отдыха.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю