Текст книги "Правила волшебной кухни 6 (СИ)"

Автор книги: Юрий Винокуров

Соавторы: Олег Сапфир
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 11

Рука меня не слышит. Рука лежит, не дышит. Признаться честно, работать одной левой было то ещё приключение, а усугубляли ситуацию постоянные причитания Петровича. Жалостливый домовой проснулся чуть раньше положенного, увидел меня с висящей как макаронина рукой, и с тех пор решил помогать «бедному и убогому» мне.

– Да не геройствуй ты! – орал Петрович, в очередной раз отжимая меня от плиты, а потом тихо всхлипывая добавлял: – Бедненький ты мой инвалидик…

Короче говоря, вместо помощи домовой обидно обзывался и мешался под ногами. Плюс каждые пять минут на кухню забегала Джулия с вопросом, а не надо ли мне помочь.

– Давай я чего-нибудь сделаю, а⁈ Хочешь, картошку почищу⁈ Или лук⁈ Или…

– Вытащи визигу из осетра.

– Э-э-э…

– Я вытащу, Маринарыч! Не натруждайся, увечненький, сейчас всё будет!

Короче говоря, цирк без коней. И я не совсем понимаю, что раздражало меня больше – всё это ненужное участие моих близких или всё-таки нерабочая рука. Со временем, правда, у нас получилось сработаться. Но и тут проблема – как бы я не пытался углубиться в готовку и отвлечься, в голове крутился вопрос… что за сволочь меня прокляла? Круг подозреваемых широк, как глаза Джулии в приступе очередного приступа удивления, и конкретных догадок нет.

Обед отработали нормально, с некритичной задержкой по отдаче блюд – думаю, гости вообще не заметили подвоха. Ну а к вечеру, перед очередной волной, своим обществом меня решила одарить Анна Эдуардовна. Давно, к слову, её не видел…

– Это что такое? – нахмурилась сестра, заметив татуированную руку. А потом, как поняла, что я ей ещё и двигать не могу, озаботилась не на шутку: – А знаешь, я ведь уже видела нечто подобное.

– Серьёзно?

– Я тебе даже больше скажу, братик. Наши драгоценные родичи пытались выучить меня этой технике, и я кое-как сумела отмазаться, – Аня присмотрелась к татуировкам повнимательней. – Ты не представляешь, какой откат от этого заклинания… так что тому, кто это сделал, сейчас похуже чем тебе…

Я же ухватился хоть за какую-то информацию со стороны и попросил Аню рассказать всё, что она знает. В итоге нарвался на целый ностальгический рассказ:

– Лет четырнадцать мне было, – сестра задумалась. – Ну да, точно, четырнадцать. Родители тогда привели какого-то мужика и сказали, что теперь ещё и он будет меня учить. Как будто без него учителей не хватало… так вот: он должен был передать мне тайное знание. Одно из самых убийственных и безотказных заклинаний в мире. Чёрная…

– Метка, – кивнул я. – Продолжай, пожалуйста.

– Ага…

Короче говоря, сегодня я в очередной раз проникся к своим предкам. Ещё глубже, чем раньше, ага. Зная, как может аукнуться это заклинание для Ани, они всё равно решили её обучать запретным техникам. То есть их вовсе не смущало, что у родной дочери может вся жизнь под откос пойти.

И! Помимо прочего, я подивился находчивости сестры и тому, как элегантно она съехала с этой учёбы.

– Ну а что толку скандалить? – пожала плечами Аня. – Меня бы всё равно не послушали. Так что я этого мужика траванула. Нет учителя, как говорится, нету и знаний. Может помнишь, после этого наше поместье месяц в осаде было, секта за своего мстить явилась.

– Ах во-о-от оно что было…

– Ага. Месяц осады, а меня на два месяца посадили на хлеб, воду и двадцатичасовые тренировки. Да-а-а-а, – улыбнулась сестра. – Было время. Но к чему это я? На практике я к этой дряни даже прикасаться не хочу, но теорию всё равно запомнила. Так что чисто технически смогу выйти на того, кто поставил чёрную метку.

– Допустим, – кивнул я. – От меня что требуется?

– От тебя требуется остаточная энергия проклятия. Обычно такие вот расследования ведут постфактум, выясняя кто УБИЛ жертву. Но ты жив-здоров… представить себе не могу по какой причине. И именно поэтому должно быть попроще…

Аня попросила меня зарядить энергией метки что-нибудь так же, как я проворачиваю это с едой и позитивными эмоциями. Вот только не еду, а что-нибудь жидкое, мол, так ей проще будет фильтровать энергию. И первой попавшейся жидкостью стал облепиховый морс в пластиковой бутылочке, который мы раздавали в качестве комплимента к каждому заказу «с собой». После зарядки жидкость потемнела и цветом стала напоминать то ли бражку, то ли пригоревший биск, а то ли какую-то лютую химию для снятия металла с ржавчины… или наоборот?

– Отлично, – кивнула Аня и спрятала бутылку. – За ночь отфильтрую информацию и найду исполнителя.

– Чтобы проклятие снять?

– Э-э-э… нет, – сестра хохотнула. – Ты дурак что ли? Эту дрянь ни отменить, ни развеять. Но убить козла стоит пренепременно.

– Стой-стой-стой-стой… может, не надо?

– Что значит «не надо»?

– Да то и значит, Ань. Не надо никого убивать.

– Да у тебя же рука отсохла! – сестра аж на крик перешла.

– Одна, – уточнил я. – Вторая же есть. Я прекрасно справлюсь левой, плюс у правой чувствительность потихоньку возвращается. Глянь-ка! – тут я продемонстрировал, как могу шевелить мизинцем. – Ну? Видишь?

– Вижу-вижу…

– А убийство никому и никак не поможет.

Аня на какое-то время замолчала. Видно было, что хочет спорить и борется с собой.

– Поможет! – всё-таки не выдержала сестра и выдала план: – Смотри, как мы сделаем. Я найду этого негодяйского негодяя, и вместе с ним убью всех его родственников. Потом в ночи подвешу их всех на мосту Риальто и табличку рядом приколочу, мол, «они хотели проклясть Маринари». Как тебе?

– Ань…

– Что?

– Ну перебор же.

В итоге мне потребовалось минут двадцать, чтобы убедить её в нецелесообразности вырезания чьей-то семьи. Уповал в основном на то, что я ресторатор, а не мафиози, и на то, что Анна Эдуардовна с недавних пор тоже начала новую жизнь. В итоге сестра, конечно же, расстроилась, но согласилась никого не трогать. И даже слово мне дала.

После разговор перешёл в более мирное русло. Аня попросила приготовить ей любимое ризотто с мориками, расположилась за столиком, и не подумаешь сейчас, что передо мной сидела профессиональная убийца. И, к слову, об убийцах…

– Ань, а где Прохор-то?

– Я его на курсы повышения квалификации отправила, а то чё он, как лох.

Увы и ах, в этот момент Джулия приняла заказ с большого столика на восемь человек, и мне пришлось шуровать на кухню. Ну а когда я вернулся сестра уже ушла, так что уточнить какую именно квалификацию подтягивает Прохор мне было не суждено. Однако что-то мне подсказывает, что это вовсе не курсы сомелье.

– Да-а-а-а, – протянул я.

Оставшиеся часы до закрытия я отработал как обычно. Готовил, отдавал, изредка общался с гостями… но между делом, в паузах, забивался в уголок кухни, закрывал глаза, концентрировался и своими силами пытался восстановить руку. Прогонял через неё промышленные масштабы позитивной энергии.

Процесс был, мягко говоря, небыстрый. И неприятный – то лёгкое покалывание, то жжение, а то и вовсе боль, от которой хочешь не хочешь, а зубы стиснешь. Но и прогресс был. К закрытию у меня уже получалось сжать пальцы в дряблый кулак.

– До завтра, синьор Маринари! – после закрытия Конан по привычке хотел пожать мне руку, но тут вдруг осёкся. – А, ой… извините, – поклонился, а затем очень довольный пошёл на выход.

И стоило ему захлопнуть за собой дверь, как я вспомнил, что не принял у него бланк на закуп. Поэтому сам залез за барную стойку, сам пошарился где надо, нашёл листочек, порадовался тому какой же всё-таки ответственный лепрекон мне попался, а потом…

– Ты чего? – меня аж передёрнуло.

Мельком глянув на Оборванчика, я даже малость испугался. Вроде бы всё, как всегда, вот только взгляд… этот взгляд я ни с чем не перепутаю. Голодный. Вожделеющий. Не знаю почему и во что это теперь выльется, но Оборванчик смотрел на мою татуированную руку, как на лакомство…

Интерлюдия. Эммануэль Карризи

Ночь. Луна. Венеция. Эммануэль Карризи сидел на крыше старинного палаццо, глядел на звёзды и размышлял над тем, как круто в последнее время изменилась его жизнь. Причём далеко не в самую положительную сторону изменилась, аж бесит!

Например, Эммануэлю было чертовски неудобно спать в гробу. Да, гроб был хороший, дорогой, из качественных материалов, но всё же… гроб! И даже плюшевый гусь не выручал от этого неудобства. И более того! Вчера ночью Эммануэль проснулся с полным ртом ваты, потому что во сне почему-то решил кусануть гуся. И прокусил ведь. Как только смог?

И солнце! Синьор Малафесто не соврал, с недавних пор солнце для Эммануэля стало злейшим врагом. Пару раз молодой Карризи из любопытства выбирался на улицу днём – чисто чтобы поглазеть и подышать воздухом. И всякий раз с истошными криками бежал обратно в свой подвал.

Ласковые тёплые лучи солнышка были вообще ни разу неласковые – кусали Эммануэля, и оставляли на открытых участках кожи болючие ожоги.

А джелатто⁈ О, как же парень скучал по джелатто! Раньше он мог в охоточку затрепать целый килограмм этого лакомства – сперва по шарику разных вкусов, а потом экспериментируя и смешивая всякое-разное. Например, кофе с базиликом. Или мяту с хурмой. Или изюм с эстрагоном. Но теперь-то, а⁈ Теперь!

– У-у-у-у! – от расстройства Эммануэль аж на луну завыл.

Потому что теперь джелатто не приносило ему никакого удовольствия. Вкусы резко переменились, и теперь всё мороженое казалось ему приторным, и одновременно с тем безвкусным. Из всего множества вкусов, что только существуют в мире, теперь Эммануэлю нравился лишь вкус крови. А джелатто с кровью почему-то никто не делал!

– У-у-у-у, – чуть потише повторил он и шмыгнул носом. – Жизнь несправедлива…

Однако были в новом житие-бытие и плюсы. Например, теперь Эммануэль мог видеть сквозь стены, а при необходимости даже проходить сквозь них. Иногда, правда, отвлекался, застревал на полпути и чувствовал себя в крайней степени неудобно, но всё равно.

Что ещё? Ещё Эммануэля выгнали из дома. Недалеко, правда – неподалёку от палаццо семьи Карризи было что-то вроде подсобного домика с хорошим глубоким подвалом. Туда-то отец и попросил переехать своего сына. А потом зачем-то пригласил целую толпу магов-артефакторов, и поставил вокруг нового дома Эммануэля новейшую защиту. Вот только… кажется, кто-то что-то перепутал – как будто бы замок установили не с той стороны. И вся эта дорогущая рунно-техническая система работала не на защиту того, кто находится внутри дома, от опасностей внешнего мира, а ровно наоборот.

И это тоже расстраивало, потому что теперь каждый раз чтобы выйти погулять, нужно было спрашивать разрешения у папы. И папа, надо сказать, не всегда был добр. Это плохо. Но вот конкретно сегодня Эммануэлю позволили погулять ночью и это хорошо. Плохо, хорошо, плохо, хорошо… молодому Карризи нравились детские, обычные качели, а вот эмоциональные совсем не прельщали. Потому что плохое находилось само, а вот чтобы найти хорошее приходилось думать.

Однако! Прямо сейчас, сидя на этой самый крыше, Эммануэль забывал дышать от восторга. Причём да, как оказалось совсем недавно, дышать ему больше не нужно, но… не в этом суть. Дыхание перехватило от другого.

Так уж вышло, что в гостинице напротив, в открытом настежь окошке самого верхнего этажа происходило нечто волшебное. Та девушка с фотографии, которую папа хотел убить, и которую, кажется, звали Анной, принимала ванну. С пенкой и свечами. Лежала себе вся такая мокрая и голая, и чего-то мурлыкала себе под нос.

– Ух-х-х…

А вот она наконец-то вылезла. Вытерлась большим махровым полотенцем, накинула лёгкий шёлковый халатик и перешла в другую комнату. Сидела теперь и мазалась кремом. И какая же у неё была кожа! Благодаря своему улучшенному после поездки во Флоренцию зрению, Эммануэль сейчас видел каждый пупырышек на коже молодой Сазоновой.

Красота. Просто сказка. И мысли какие-то в голове появились… как будто бы их не сам Эммануэль думал, а кто-то за него.

И тут надо бы объяснить. Дело в том, что юный Карризи был девственником, и до сих пор не познал женской ласки. Всю свою жизнь он учился, тренировался, качался, становился большим и сильным, чтобы стать больше и сильнее. Обществу женщин он предпочитал личный спортзал в семейном палаццо, и потому что-то как-то не срослось. И вот только сейчас, глядя на Анну Эдуардовну и её бьюти-процедуры, Эммануэль понял, каким же дураком он был.

Заворожённый зрелищем, парень буквально пускал слюну. Однако тут сработали его новые рефлексы. Еле-еле слышный шорох привлёк внимание, и на соседней крыше он обнаружил человека, что прятался во тьме. Причём очень плохо прятался или… или это опять заслуга супер-зрения? Короче говоря, Эммануэлю удалось разглядеть тень в тени – человек был похож на ниндзя, весь обвешанный ножами и метательными звёздочками, вот только почему-то с испанской гитарой за спиной. И этот человек тоже следил за Сазоновой…

Интерлюдия. Испанский ниндзя Хулио

Хулио чувствовал себя неудачником. Бегство в Тибет не задалось. Едва-едва добравшись до храма, монахи тут же дали ему от ворот поворот. Сказали, что у синьора Гонсалеса слишком много грехов, и чтобы влиться в ряды просвещённых, ему сперва нужно почистить свою карму.

Как? Ну… вполне ожидаемо, на самом деле. По словам настоятеля храма, лысенького узкоглазого мастера, Хулио нужно было сделать что-то настолько хорошее, чтобы оно перевесило всё плохое.

– Как? – спросил тогда Хулио.

Мастер же в ответ чуть помолчал, посмотрел на него лукаво, и ответил:

– А хрен его знает.

Короче говоря, универсального метода не было, и синьору Гонсалесу предлагалось проявить фантазию самостоятельно. Однако кое-что полезное в храме он всё-таки узнал. Как оказалось, вершить добрые дела нужно начинать как можно скорее, ведь карма уже смазала орудие наказания и вот-вот настигнет бедного ниндзю…

И вот проблема – никогда в жизни синьор Хулио не делал добра, и в принципе не знал, как оно делается. Но ум тут же пришла благотворительность, но вот беда: помимо прочего, у Гонсалеса совсем не было денег. Маркиз не заплатил ему за последний заказ с этими грёбаными куклами, а все остальные сбережения ушли на дорогу из Венеции в Тибет и обратно.

Так что теперь всё состояние Хулио равнялось пачке жвачки, гитаре и профессиональному обвесу из звёздочек и ножей. Однако же да! Было у Гонсалеса нечто такое, что никому и никогда не отнять – его профессиональные навыки. Вот только для созидания доброго они явно не годились. Деньги в этом плане были бы куда более к месту.

Поэтому первым же делом по возвращению в Венецию, Хулио отправился к маркизу Гильермо, чтобы забрать «полный расчёт». Но вот беда – на месте палаццо своего бывшего работодателя, он обнаружил обугленное пепелище, и где его теперь искать откровенно не знал. Возможно, что Оливарес вообще покинул Венецию. Или погиб?

– Отлично, – вздыхал Хулио, глядя на пожарище. – Просто отлично…

А сам вспоминал про слова лысого монаха о том, что время поджимает. Итого: денег нет, связей нет, делать доброе нужно было начать уже вчера и… что теперь-то? Хулио начал думать следующим образом: вместо доброты на пустом месте, можно попробовать исправить грехи прошлого. И начать, например, с самого последнего – вернуться в «Марину», взять свой собственный след, выйти по нему на кукол, а заодно и на маркиза, и потом вернуть кукол прежнему владельцу. Вроде просто, но…

Сегодняшним утром нагрянув в ресторан Маринари в «штатском», синьор Хулио испытал очередную вспышку острой боязни оборванцев. Они были везде! Ели, пили, смеялись, а потом шумно обсуждая банные процедуры двинулись прямо в сторону Гонсалеса и Гонсалес бежал. Спрятался и до самого вечера пережидал, пока нервы придут в порядок, а в разуме прояснится.

Ждал-ждал, дождался, снова зашёл в «Марину» и снова вышел, как только обнаружил на барной стойке Того Самого Оборванчика. Кукла каким-то чудесным образом вернулась на место, и от этого становилось ещё жутче.

Ниндзя снова ретировался, однако на сей раз он взял след. Зачем? А вот чёрт его знает. Но Хулио очень надеялся, что это подсказала ему сама карма. Итак, из «Марины» вместе с ним вышла молодая красивая девушка, чем-то неуловимо похожая на самого Маринари. Причём сходство было как во внешности, так и в манере держаться.

Сестра, – безошибочно решил Хулио и проследил за ней через половину города аж до самой гостиницы. Залез на крышу соседнего палаццо и принялся размышлять: зачем всё это было? Куда вело его это наитие? Почему ему вообще пришло в голову следить за ней?

И тут всё сошлось…

В окне напротив Хулио увидел, как Анна Сазонова залезла в ванну с пеной, и увиденное потрясло его до глубины души.

И тут надо бы объяснить. Дело в том, что ниндзя Гонсалес был девственником, и до сих пор не познал женской ласки. Всю свою жизнь он учился, тренировался, превозмогал, и становился всё ловчее и техничней, чтобы стать ловчее и техничней. Обществу женщин он предпочитал либо книги, либо медитации. И вот только сейчас, глядя на Анну Эдуардовну и её бьюти-процедуры, Хулио понял, каким же дураком он был.

Но в чём же связь аппетитной Сазоновы и скоростной чистки кармы? Да вот же: внезапно Хулио понял, что на соседней крыше в тени притаилось нечто жуткое. И эта…

– Мр-р-разь, – другого слова ниндзя просто не смог подобрать.

Эта мразь нагло подглядывала за девушкой, причём с совершенно непонятной, но абсолютно точно мрачной целью. И вот он, шанс! Вот он, добрый поступок! Спасти невинную девушку от ужасного монстра.

Двигаясь как можно бесшумней, Хулио медленно снял с плеча гитару. Положил её на крышу, а затем набрал меж пальцев метательных звёздочек и приготовился к атаке.

– Ничего личного, – прошептал он. – Просто доброе дело…

Глава 12

Как говорил старый мудрый сенсей, что учил меня японской кухне где-то неподалёку от подмосковных Химок:

– Глазаба яйца аруки де лай!

В моём случае, правда, речь шла об одной руке. Потому что вторая так и висела плетью – чёрные татуировки расползлись от пальцев до плеча, жгли, пульсировали, а периодически начинали чесаться так, что хоть вой. Однако я приспособился. Человек ко всему привыкает, особенно если этот человек повар а-ля карт, для которого отказ руки не подразумевает отказ гостю в заказанном блюде.

Не могу сказать, что раньше левую считал «вспомогательной», но вот теперь она раскрылась во всей своей красе. Я стоял у плиты и гриля, таскал, перемешивал, украшал, отдавал, снимал пробу, короче делал всё, как всегда, просто вот так. С висящей вдоль тела безжизненной правой рукой.

– Готово, – сказал я, снимая сковороду с плиты, а потом крикнул: – Петрович, пробуй!

– Это же…

– Ага, – улыбнулся.

– Где ты её нашёл⁈ – крикнул домовой, схватил первую попавшуюся ложку и налетел на гречку.

С белыми грибами, карамельным луком, сливочным маслом и капелюшкой пармезана. Ну… исключительно ради того, чтобы почтить вниманием местный колорит. Причём нормально сваренную, то бишь на сухую, с правильным количеством воды и безо всяких процеживаний. Рассыпчатой и крепенькой.

– М-м-м! – мычал домовой. Мычал, напихивая себе полный рот гречки и при этом не моргая уставившись на меня широченными глазами, от чего становилось жутко.

– Вкусно?

– М-м-м-м!

– Как думаешь, ввести в меню гречотто?

– М-м-м! – положительно закивал Петрович. – М-м-м-м!

Что ж. До завтрака оставалось ещё какое-то время, и это время я решил посвятить себе. Вышел в зал, попросил у Конана кофе и прыгнул на стул. Джулия как раз расставляла стулья и поправляла скатерти перед грядущей запарой. Шустрая, как и всегда. Профессионал!

Тут дверь открылась, и в зал сразу же вошли человек десять. Знакомые, так сказать, незнакомцы, которых я едва узнал. Мужчины и женщины – мои постоянные бездомыши, которые решили воспользоваться социальной программой по полной. Чистые, аккуратные… холёные такие! Ну прямо сказка.

И конечно же, взгляд сам собой задерживался на их стрижках. У мужчин на голове была эдакая благородная небрежность, старательно зафиксированная гелем, а у женщин высокие причёски, локоны и идеальные каре. Прям… не бомжи, а ребята из глянца! А у одного из мужиков борода была выровнена и отформованна таким хитрым образом, что его смело можно посылать на бородатый конкурс.

Язык тела тоже изменился. Сегодня бездомыши вошли не робко, как в первый день нашего с ними знакомства, а вполне себе уверенно, с гордо поднятыми головами. Ну и финалочка – это одежда.

Стиркой дело не обошлось, и тут, наверное, нужно объяснить почему. Добротные пальто, хрустящие неразношенной кожей ботиночки, модные свитера и прочее-прочее свалились не с неба. И вот то кашемировое пальто на барышне с фингалом тоже не само собой нашлось.

Так вот. Вчера утром мне позвонил Лоренцо Висконти и сказал, что вышел на организацию, которая помогает бездомным.

– Ну то есть как сказать «вышел»? – хохотнул парикмахер. – Учредил. Случайно.

Увы и ах, мы с Висконти не были настолько близки, чтобы я выпытывал из него подробности. Мужчина сказал ровно то, что хотел сказать, и тут мне пригодилась природная страсть Джулии к коммуникации. Чуть позже от своей бабушки она узнала всю историю от начала и до конца.

– Синьор Лоренцо не просто уважаемый парикмахер, – объясняла она. – Он легенда! Он стрижёт только избранных, Артуро, ты понимаешь? Звёзд, политиков, миллионеров. Простому человеку к нему не попасть. Я сама пыталась записаться около года назад, и говорила, что моя бабушка его постоянная клиентка, но в итоге ни в какую…

Что в итоге? В итоге буквально вчера к Висконти по записи пришли три знатные венецианки и застали его в, мягко говоря, отвратительном расположении духа. Парикмахер заявил им, что очень сожалеет, но сегодня не имеет никаких моральных сил, чтобы хоть кого-нибудь постричь.

– Как это? – запричитали синьоры. – Мы же записывались! Мы же постоянные клиентки! Что случилось, синьор Висконти⁈

Лоренцо же вздохнул и объяснил, что сейчас у него вне очереди должна пройти парочка бездомных. Но дело не в этом, поскольку чтобы постричь их у него тоже нет сил. А всё потому, что даже несмотря на то, что он ввязался в учреждённую мной социальную программу и делает бездомным добро, он всё равно не чувствует себя счастливым.

– Понимаете, – сказал он, что может быть не совсем дословно, поскольку слова сперва прошли через фильтры синьоры Паолы и Джулии. – Мой дед делал для бездомных гораздо больше. А я⁈ Я оторвался от корней! Я перестал следовать заветам деда, который всегда и во всём помогал другим! Я пошёл по пути чёртова коммерсанта, и в итоге дошёл до того, что ко мне на стрижку не может попасть обычный человек! И вот что мучило меня все эти годы! Я не мог понять, почему мне не спится ночами, почему я вечно просыпаюсь в холодном поту и почему мне противно собственное отражение в зеркале! Я предал его! Предал!

Вразумить Висконти тем, что он вообще-то прямо сейчас встал на путь исправления и стрижёт бездомных, не получалось. Парикмахер закатил настоящую истерику и орал:

– Мало! Непозволительно мало! Невозможно мало! Я недостоин всего того, что у меня есть! Да я даже жить не достоин!

Тогда синьоры переглянулись и вышли из ситуации, как могли. Ну… стричься-то хочется, верно? Так вот! Они предложили Висконти творить добрые дела от его имени. Мол, ты нас просто стриги и продолжай творить, а мы сейчас что-нибудь придумаем. У нас, мол, и деньги, и связи, и идей целая куча. И желание вот прямо сейчас взяло, да и появилось.

В этот самый момент, со слов синьоры Паолы, в парикмахерскую зашёл один из наших бездомных. Новенький. Описала она его как мужичка в рваной куртке и с взлохмаченной бородой, но зная сдержанность кареглазкиной бабушки, я могу представить себе, что дело было гораздо хуже. Так вот. Тот смутился, сперва хотел было выйти, но потом набрался смелости и спросил, тут ли стригут бездомных.

Лоренцо тогда собрался с силами, сказал, что никакого обмана нет, и раз обещал, то обещание своё выполнит. Роняя слёзы, парикмахер усадил бездомного в кресло и почти уже начал творить, как благородные синьоры нашлись.

– Точно! Лоренцо, не переживай! Мы создадим свою организацию! Мы будем работать над стилем бездомных! Станем подбирать им одежду!

Синьор Висконти предположил, что одежда будет поношенной, и прокомментировал, что это не лучшая благодетель.

– Людям нужна не жалость, а уважение. Поношенные вещи будут напоминать им, что они лишь объект благотворительности, а не полноценные люди.

Но синьор было уже не остановить:

– Нет-нет-нет! Мы будем подбирать наряды индивидуально, с учётом типа фигуры и любимого цвета! И никакой поношенной одежды! Мы будем выкупать её в самых дорогих бутиках Венеции! Это достаточно доброе дело⁈

– Да, – ответил Лоренцо, а затем сказал, что, кажется, у него теперь снова появились силы творить. И что сразу же после бездомыша он займётся стрижками синьор.

А бабушка Джулии тем временем сидела с краской на голове. Непонятно по какой причине, но на окрашивание у мастера силы нашлись. Либо… либо же фамилия Бачокки сыграла свою роль. Не суть! Суть в том, что именно от неё у меня столько подробностей относительно нарядов моих дорогих, – отныне и в прямом смысле, и в переносном, – бездомышей.

И вот так, благодаря одному доброму парикмахеру, в Венеции теперь никто не мог понять – кто бездомный, в кто не бездомный. Потому что, глядя на моих сегодняшних гостей… чёрт, да я ведь и сам их с трудом узнал! Чистые, свежие, благоухающие!

Джулия рассадила их за столики, тут же приняла заказ, и я направился готовить. Всё как обычно и всё как всегда, однако после отдачи первых блюд Джулия вернулась на кухню с виноватым лицом.

– Артуро, – сказала она. – Один из синьоров говорит, что рёбрышки несвежие.

– Не понял, – нахмурился я. – Медово-горчичные?

– Ну да.

– Те, что я запекал сегодняшним утром?

– Ну да.

– Надо проверять.

Я вздохнул, вышел в зал и сразу же подошёл к столику. Синьор бездомный в модном цветастом пиджачке и с не менее модным выбритым виском сидел, сложив руки на груди, и смотрел на тарелку с лёгкой обидой.

– Синьор, прошу прощения, – сказал я, забирая тарелку. – Позвольте проверить. Если имела место какая-то ошибка, я заменю блюдо или же приготовлю что-нибудь другое.

Бездомный не возражал. Я же поднёс тарелку поближе к носу, как мог сконцентрировался на запахе и вдохнул. Тухлятина? Нет. Чёткая нотка старой морозильной камеры.

– Кажется, вы правы, – сказал я, кивая. – Но не совсем. Проблема не в свежести. Просто это не совсем та ароматика, которую я хотел бы вам подать, и которую надлежит подавать в заведениях уровня «Марины». Видимо, рёбрышки были несколько раз заморожены и разморожены, хотя поставщик уверял меня в обратном…

Мысленно я уже вычеркнул своего мясника из списка снабжения. Причём ведь… собака какая, а⁈ Сутулая! Неприятная! Клялся мне, что его свинина хрюкала поутру, и хранится в идеальных условиях, и всякое такое прочее. Руку мне жал, фотографии детей показывал, и называл меня другом, а сам?

– Но… есть-то можно, да? – спросил синьор, выслушав мои объяснения. – В таком случае верните. Не хочу, чтобы еда пропадала. Я в своей жизни видел столько голодных дней, что не могу просто взять и выбросить еду. Даже если она неидеальна. Просто у меня больной желудок, и потому я с опаской отнёсся к…

– Понимаю-понимаю! – перебил я, улыбаясь. – Вредного ничего в рёбрышках нет. Просто вкус не тот. И мне очень жаль, что ваш завтрак оказался испорчен. Я заменю блюдо на гречотто с белыми грибами, вы не против?

– Против? – бездомный вытаращил на меня глаза. – Да как я могу быть против? После того, как вы не стали спорить насчёт рёбрышек и убедить меня в том, что мне «что-то показалось», я готов съесть всё что угодно, что вы приготовите, синьор Маринари. Я ценю честность!

Что ж. К неудовольствию Петровича, обмен блюд состоялся, и я вернулся к плите отдавать заказы. Бездомыши ушли, пришли постоянники на завтрак. Потом и они ушли, чуть позже вернувшись к обеду. Всё шло вроде бы ровно, но…

– Да что ж такое-то, а? – вздохнул я.

Рядом, на расстоянии вытянутой руки, материализовался Оборванчик. Кукла сидела на контейнере с чищеной картошкой и взглядом сверлила мою руку. Как может что-то неодушевлённое «сверлить взглядом»? Да вот же! Я не придумал! И это лишь половина беды, ведь у Оборванчика сегодня весь день при взгляде на мои татуировки барахлило слюноотделение. Весь рот, подбородок, шея и даже плечи куклы были аж мокрыми от слюны.

– Пойдём-ка, – в очередной раз я взял Оборванца левой здоровой рукой, унёс его в зал и посадил на полку.

Вернулся. Только-только взялся за нож, как:

– Ты опять здесь⁈

Проклятая кукла весь сегодняшний день буквально преследовала меня. Причём под этим его «новым» взглядом я чувствовал себя жертвой какого-то маньяка.

– Твою жешь… ты как это делаешь⁈ Ты телепортируешься, что ли⁈

А кукла молчала. Молчала, смотрела и обильно слюноточила. И мне оставалось лишь догадываться, каким будет его следующий шаг.

Впрочем, день прошёл нормально, без суеты. Я готовил, кормил, принимал заказы и периодически успокаивал Джулию, которая на почве новой документации устраивали истерики каждый раз, когда не могла найти очередной чек или накладную. А первые интересные гости появились лишь к ужину.

Франческа Глованни собственной персоной в окружении своих котов-охранников. Пушной спецназ ввалился в зал «Марины» вперёд хозяйки, выделывая сальто проверил территорию и оккупировал один из столиков. Из новенького – коты забежали в «Марину» с собственной посудой, чего я раньше за ними не замечал. У каждого в зубах была миска с собственным именем. Видимо, конкретно сегодня котейки решили наесться до отвала.

От греха подальше, пока меня не втянули в какую-нибудь очередную авантюру, я махнул синьоре Франческе, а потом шустро срулил на кухню. Прикрыл за собой дверь, оставив небольшую щёлочку и прислушался.

– Добрый вечер, синьоры Глованни, – донёсся до меня голос Джулии. Спокойный, профессиональный, без тени удивления. Ну молодец же, молодец. Привыкает.

– Добрый, Джулия…

Далее скрипнул стул, Франческа уселась и принялась диктовать своё заказ.

– Так. Будьте любезны, дорогая Джулия, порцию креветок для Бричолы…

– Мяу! – отозвалась Бричола.

И в имени котейки ничего странного нет. Дословно – «крошка», а по сути – итальянский аналог «Мурзика», «Барсика» или 'Пушка. А вот потом:

– Ещё одну порцию креветок для Моцарта.

– Мяу!

– Порцию креветок для Баха…

– Мяу!

– … и для Страдивари…

– Дайте-ка угадаю, – на свою голову вмешалась Джулия. – Ещё одну порцию креветок?

– НЕТ!!! – клянусь, от крика Франчески завибрировало всё здание. – Вы что такое говорите⁈ Какие креветки⁈ У Страдивари несварение от креветок! Подайте ему говядины, и посочнее. И чтобы было приготовлено на огне. И чтобы без соли и перца. И ещё… Страдивари, милый, какую прожарку хочешь?