Текст книги "Развод с ледяным драконом. Гостиница беременной попаданки (СИ)"

Автор книги: Юлия Ханевская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Глава 7

Мы выходим и оказываемся в полумраке, освещаемом редкими масляными лампами на стенах.

Медея идет впереди легкой, почти неслышной походкой, а я стараюсь поспевать, чувствуя ноющую слабость в ногах. Коридор узкий, стены беленые, все здесь дышит тишиной и простотой.

– Это монастырь, – тихо говорит она, будто сама стесняется нарушить покой. – Здесь живут девять братьев и двенадцать сестер. Мы далеко от столицы, и еще дальше от больших дорог.

Я задумываюсь. Значит, и от места крушения меня унесло довольно далеко. Как будто сама судьба оттащила в сторону, вырвав из прежней жизни.

– Сама я не монахиня, а их воспитанница, – продолжает Медея. – Меня нашли в корзинке на пороге еще младенцем…

Голос ее грустнеет, и меня пробирает холодом от того, что кто-то способен вот так оставить свое дитя на чьем-то пороге. Это ужасно. Даже думать не хочется, какие обстоятельства заставили горе-мать так поступить.

– Сочувствую, – осторожно говорю я.

Она оборачивается на мгновение, даря мне улыбку.

– Здесь хорошо. Я многим обязана этим людям. Обо мне заботятся с самих пеленок, а я стараюсь приносить пользу, как умею. К тому же скоро мне исполнится семнадцать, и я отправлюсь в академию целителей.

По пути она показывает мне двери: за этой – молельня, за другой – комнаты монахинь. Дальше – столовая, откуда доносится запах хлеба.

Мы выходим во двор. Там тянется аккуратный плодовый сад, ветви тяжелые от яблок и груш. За изгородью – небольшой птичник, где несколько монахов кормят кур и уток.

Все чинно, размеренно, словно застывшее во времени.

Я всматриваюсь в лица людей. Они просты, спокойны, лишены страстей. Каждое движение неспешно, каждое слово, сказанное ими друг другу, произнесено не повышая голоса.

И на миг мне кажется, что я попала в иной мир – мир без боли и крови, мир без бурь. Здесь царит тишина, которой я так давно не знала.

Но в груди поднимается тревожный отклик. Словно чужая мысль шепчет:

«Здесь мне ничего не угрожает. Но как долго?»

Безопасность этого места похожа на тонкий лед: красивая, но слишком хрупкая, чтобы довериться ей полностью.

Далее мы идем в столовую и садимся за длинный деревянный стол. Передо мной ставят глиняную миску с кашей, кладут ломоть хлеба и яблоко. Все просто, скромно. Но когда я беру ложку и пробую первую теплую порцию, меня пронзает фейерверк ощущений – я ем впервые после собственной смерти.

В обоих мирах.

Простая овсяная каша, без каких-либо ягод или меда. Но вкус… такой насыщенный, будто в каждой крупинке заключена жизнь. Она согревает изнутри, возвращает силы.

Я беру яблоко, надкусываю – и сладкий сок стекает по языку в горло.

Внутри нарастает странное чувство. Будто тело само подсказывает: тебе нужно больше сил, тебе нужно питаться не только ради себя.

И тут меня пронзает током.

Беременность.

В памяти вспыхивают слова той женщины из небесного сада. Ради ребенка я оказалась здесь. Ради того, чтобы он появился на свет.

Мысль обрушивается грохотом грома. Я замираю, держа яблоко в руке, и едва не роняю его.

«Помоги ему родиться».

Вот зачем меня втолкнули в это тело.

Я невольно опускаю взгляд на живот. Он плоский, ничего не выдает. Какой сейчас срок – неизвестно.

Сердце бьется в ушах, а вместе с ним в очередной раз оживает воспоминание, от которого перехватывает дыхание.

Развод.

Холодный голос мужа.

Его взгляд – осуждающий, беспощадный.

Все ведь разрушилось именно из-за этого. Я не смогла подарить ему наследника, мальчика, ради которого сожгли дотла мой мир.

Ирония судьбы, жестокая и в то же время странно спасительная: я забеременела именно тогда, когда потеряла все.

Я робко осматриваюсь, стараясь понять, заметил ли кто-то мое странное поведение. Похоже, что нет. Одна лишь Медея, сидящая напротив, с любопытством поглядывает на меня.

– Мне… нужно подышать свежим воздухом, – бормочу я, торопливо поднимаясь.

– Пойти с вами? Вы что-то побледнели…

– Нет… Нет, все в порядке. Там есть лавочки, я не упаду, не переживай.

А затем, не оглядываясь, выхожу во двор.

Воздух здесь кристально-чистый, еще по-утреннему прохладный, с легким запахом росы. Птицы щебечут в ветвях, солнце тонкими лучами пробивается сквозь листья.

Я останавливаюсь, сжимаю похолодевшими руками ткань платья.

Первая, почти безумная мысль – бросить все и вернуться к мужу. Бежать к нему, рассказать о случившемся, показать: «Смотри, получилось! Мы сможем еще все исправить!»

Я делаю шаг – и замираю.

Это не мое желание. Не моя мысль… Это нечто из глубины, рвется вперед, разрушая все стены.

Я прикрываю на секунду веки, вытаскивая из памяти последние события, и они как холодная вода, обливают с головы до ног.

Его план. Его слова о другой женщине. Как он говорил, что та родит ему мальчика, а я – старая, пустая. Его глаза, холодные, как лед и полные сожаления. Слова дочерей – безжалостные, ядовитые.

Я ощущаю, как во мне пробуждается что-то новое.

Решимость.

Нет, муж меня больше не увидит. Никогда. А если он найдет меня, если явится… Я покажу ему, как обижать свою жену! Свою истинную.

Слова клятвой звучат в мыслях.

Я даже не шепчу их – они прожигают меня изнутри.

И тут же в голову возвращается последняя картинка воспоминаний. То, что я почувствовала перед тем, как карета пошла под откос.

Запах серы. Тяжелый, едкий.

И стук – что-то упало на крышу.

Нет, это не было случайностью. Кто-то хотел моей смерти.

Я на ватных ногах подхожу к скамейке, опускаюсь на нее и хватаюсь за край, чтобы не потерять равновесие. Сердце бьется, словно пытается выскочить.

Лезть ли мне в это?

Разбираться, искать правду, копаться?

Я прикладываю ладонь к животу, ощущая сквозь ткань едва ощутимое тепло – мою тайну.

Мою миссию.

Нет. Главное для меня – спастись.

Главное – сохранить ребенка.

Судя по тому, как Дейран укомплектовал карету своими людьми, окончательно отпускать истинную он не собирался. Наверняка планировал навещать или, как минимум, быть в курсе всего, что со мной происходит.

Если прежняя Анара не придала этому значения, то меня подобное совершенно не устраивало.

Развод, значит развод.

Жизнь с чистого листа.

И в поместье, которое бывший муж отдал в мои руки, конечно же ехать мне теперь нельзя.

А значит, нужно найти себе жилье.

Первое, что я делаю – возвращаюсь в свою тесную келью.

В глаза бросаются чемоданы в дальнем углу. Когда я впервые заметила их, внимание мое было сосредоточено на другом. Но теперь мне нужно решать, что делать дальше, и начать стоило именно с осмотра своих вещей.

Я опускаюсь прямо на пол, перед этими покореженными, ободранными коробами моей прежней жизни. Провожу ладонью по грубой коже, поцарапанной и перепачканной землей.

На двух – застежки покосились, и приходится подолгу возиться, чтобы они поддались и открылись. Металл хрипло скрежещет, но наконец я справляюсь.

Вещи лежат так, как я их складывала.

В основном одежда, разложенная плотными стопочками – так, что даже падение не внесло в них беспорядок.

Третий и четвертый чемоданы поддаются легче. И стоит приоткрыть – понимаю, что их уже трогали. Внутри все навалено вперемешку: обувь, ленты, какие-то бумаги, косметические баночки и прочее.

Видимо, монахи, что вытащили меня из обломков кареты, собрали сюда все, что нашли.

Среди хаоса вдруг замечаю блеск. Тянусь к нему и выуживаю несколько украшений – два кольца с драгоценными камнями, кулон на цепочке и колье с мягким сиянием золотых звеньев.

Я замираю, разглядывая их в дрожащем солнечном свете.

В памяти вспыхивает шкатулка, полная дорогих безделушек. Здесь – лишь малая толика, случайно уцелевшая. Остальное исчезло в обрыве, в том крушении.

Жалко. Ведь сейчас они могли бы выручить меня.

Носить это золото я вряд ли буду. А вот деньги, которые можно выручить с побрякушек… Были бы очень кстати.

Я аккуратно откладываю украшения в сторону и принимаюсь за бумаги. Выбираю из обоих чемоданов, складываю в стопочку, просматривая каждый лист.

Заметки о растениях, лекарственные рецепты, письма без конвертов, какие-то счета – почти все бесполезные. Бумага пахнет пылью и чернилами, и я уже почти отчаиваюсь найти среди всего этого что-то важное. Но вот под пальцами ощущается нечто другое – плотный пергамент, свернутый в трубку и перевязанный выцветшей лентой.

Я аккуратно разворачиваю свиток и, едва пробегаю глазами строчки, узнаю знакомые слова.

Это дарственная.

Дарственная от моей покойной тетушки.

В памяти эпизод прошлого: письмо семь лет назад, с аккуратным почерком и печатью. Потом – приезд поверенного, важного, надушенного, с папкой бумаг.

Я подписывала, не особо вчитываясь, потому что муж стоял рядом и скучающе постукивал пальцами по столу.

Тетушка оставила мне свой особняк.

«Особнячок», как Дейран тогда сказал, с усмешкой.

Он отмахнулся: потом съездим, проверим, что там.

Потом так и не наступило.

Я всматриваюсь в дату постройки. Да, особняк старый, даже по тем временам ветхий. Что теперь от него осталось? Скорее всего, руины.

Но все равно – это мое.

Я поднимаю глаза от пергамента и долго смотрю в одну точку. В голове постепенно складывается план.

В поместье, что подарил муж, мне дороги нет. Умерла, значит умерла. Пусть думают, что исчезла.

А тетушкин особняк… даже если стены полуразрушены, их можно восстановить. Сделать дом под себя.

Мысль обретает вес, форму, словно камень, который можно взять в ладонь: вот мой выход.

Остается только одно – все обдумать. Спокойно, шаг за шагом.

Мне нужно подлечиться, хотя бы прийти в себя за несколько дней. Тогда я смогу строить планы дальше.

Если получится – поговорю с сестрой Офеной: вдруг монастырь сможет помочь мне добраться в другой город. Не все же время скрываться за этими стенами.

Я только успеваю проговорить это решение про себя, как дверь вдруг тихо скрипит. И в проеме появляется сама Офена. Я даже вздрагиваю – вот уж действительно, легка на помине.

– Сестра… – начинаю я.

– Вас просит к себе отец настоятель, – перебивает монахиня, и в ее голосе слышится легкое напряжение. – До нас дошли вести: в столице ищут женщину, очень похожую на вас.

У меня внутри все обрывается.

Пальцы судорожно сжимают край подола.

Они ищут меня. Уже? Так быстро?

Глава 8

Я поднимаюсь, чувствуя, как дрожь отразилась в коленях, и иду за сестрой Офеной.

Коридоры монастыря узкие, каменные стены холодны дышат холодом.

Офена двигается размеренно, неспешно, но в голосе ее звучит тревога:

– Все это очень странно и жутко, дитя. Это крушение кареты, эти смерти… и только вы одна выжили. А теперь вдруг вас ищут. Из самой столицы указ пришел – по всей империи разослан. Даже до нашего захолустья дошли вести.

Она оборачивается на меня, и глаза ее темнеют от сомнения.

– Скажите мне честно, ваш супруг – знатный лорд? Или приближенный императору? Или, что страшнее всего, дракон? Настоятель не раскрыл деталей, но он встревожен, я впервые вижу его таким.

Я опускаю взгляд.

Что я могу сказать? Притвориться потерявшей память?

Нет. Эти люди приняли меня, выходили, спасли жизнь. Солгать им – все равно что предать.

Но сказать правду… значит позволить судьбе нагнать меня прямо здесь. И тогда монахи, с их простотой и честностью, наверняка вызовут сюда Дейрана. Или сами отправят меня обратно к бывшему мужу.

Я сглатываю и тихо отвечаю:

– Домой мне возвращаться нельзя. Моя жизнь может быть в опасности.

Это не ложь. Но и правда остается при мне.

Офена сокрушенно качает головой:

– Бедное дитя… – и в ее взгляде появляется мягкость.

Мы подходим к двери из темного дерева. Она кладет ладонь на бронзовую ручку, останавливается и смотрит на меня еще раз:

– А как вы себя чувствуете? Медея обработала ваши раны и синяки?

Я невольно улыбаюсь, вспоминая серьезное личико девушки, ее ловкие руки и горьковатый привкус настоя, который она заботливо мне принесла.

– Да, – киваю я. – У этой девочки настоящий дар целительницы.

– Вот и замечательно.

Офена кивает и открывает дверь. Я вдыхаю поглубже, морально готовясь к сложному разговору, и шагаю внутрь – к настоятелю.

Его кабинет поражает простотой, в которой все же чувствуется некая тяжесть власти и внутренней силы.

Узкая, но длинная комната с невысоким потолком. Свет падает из узких окон с витражом – алое и золотое стекло окрашивают стены неровными бликами. Возле стены, напротив двери, – массивный дубовый стол, на котором царит идеальный порядок.

В углу стоит резной крест почти в человеческий рост.

Запах в помещении – густой: смесь ладана, воска и старых книг.

Когда за моей спиной щелкает дверь, я чуть вздрагиваю. Мужчина в черной рясе поднимается из-за стола.

Ему лет пятьдесят, может чуть больше. Лицо суровое, с резкими скулами, морщины вокруг рта будто от постоянной строгости, а не улыбки. Волосы с проседью убраны назад, глаза серо-стальные, пронзительные.

– Дитя мое, рад видеть тебя в сознании. Меня зовут отец Альмар, – он слегка наклоняет голову и жестом ладони указывает на стул напротив.

Я подхожу и осторожно сажусь, тело все еще ноет после падения.

– Скажи, – продолжает он, садясь обратно, – не потеряла ли ты память при том ужасном крушении? Братья Хок и Мирей доставили тебя сюда в состоянии, при котором многие и трех дней не прожили бы.

Я делаю короткий вдох.

– Я все помню, – отвечаю тихо, глядя ему прямо в глаза.

Он ждет, но я не тороплюсь говорить дальше. В комнате повисает пауза, и в конце концов настоятель сам ее нарушает.

– Твой супруг ищет тебя, – произносит он медленно, опуская взгляд на один из пергаментов, лежащих перед ним. – Мы не сообщали о том, что нашли разбитую карету. Когда братья вернулись на место трагедии, мертвых тел там уже не оказалось, и докладывать кому-либо о них надобность отпала. Но теперь пришло письмо из столицы… – Он касается кончиками пальцев взломанной сургучной печати. – Я не торопился давать ответ.

В груди у меня вспыхивает надежда. Я наклоняюсь вперед, складываю руки на столе, словно в мольбе, и наконец заговорю:

– Прошу вас… не выдавайте, что я здесь. То, что случилось с каретой, не было случайностью. Это было покушение. Целью была я, – голос дрожит, но я удерживаю взгляд на его лице. – Я не знаю, кто стоит за этим, но, если убийца узнает, что я жива, нападение повторится. Мне нужно время.

Настоятель хмурится, его пальцы принимаются барабанить по столу.

– Вы подозреваете супруга? – голос становится резче. – Я уже знаю, что он… дракон.

На этом слове он делает паузу, в его тоне сквозит неприязнь, даже скрытая горечь:

– Но как бы я сам ни относился к этим… созданиям, уверен, что свою истинную пару он не убьет. Ведь ваши жизни связаны.

Я отвечаю не сразу, подбирая слова.

– Возможно, он и правда ничего не знает. Возможно, интриги сплетаются вокруг него самого. Я не хочу торопиться с обвинениями.

Мы замолкаем. В комнате слышно лишь потрескивание свечи.

Я поднимаю глаза и решаюсь:

– Но есть еще кое-что… Я беременна. Речь идет не только о моей жизни.

Лицо настоятеля меняется. В строгих чертах появляется тень смятения, он опускает взгляд на мой живот, будто пытаясь разглядеть то, что пока не видно.

Долгая тишина.

Наконец он поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. Его голос становится мягче:

– Хорошо, дитя. Твое пребывание здесь останется тайной.

Я прижимаю ладони к груди и склоняю голову.

– Спасибо вам, отец Альмар, – мой голос дрожит, и я чувствую, как щекочет горло, будто вот-вот перехватит дыхание. – У меня есть куда поехать, я не собираюсь злоупотреблять вашим гостеприимством. Но… мне нужно несколько дней, чтобы восстановиться.

Он отмахивается, словно я сказала глупость.

– Дитя мое, – в его тоне мягкость и одновременно непреклонность, – тут и речи быть не может. Ты останешься в монастыре, пока не поправишься. Это наш долг перед Всевышним. Раз Он направил братьев той дорогой и позволил им наткнуться на разбитую карету и выжившую женщину, значит, так было угодно свыше. Спасти жизнь – великое благо и честь. Живи здесь столько, сколько потребуется.

Глаза у меня предательски щиплет, и я опускаю ресницы, чтобы не выдать себя.

Когда в последний раз со мной говорили так – без выгоды, без намеков, без скрытого расчета? Я и не помню. Эта простая доброта сбивает с толку, пугает почти так же, как и радует.

– Я признательна вам, отец… – слова выходят чуть тише, чем я хотела. – Но не могу прятаться за вашими стенами долго. Мне нужно успеть привести в порядок старый дом. И спланировать, как жить дальше, пока беременность не лишила меня сил. Моя тетушка оставила мне в наследство особняк. Я ни разу там не бывала, но… он наверняка в запустении.

Отец Альмар хмурится, скрещивает руки на груди и задумывается. Его взгляд упирается в дальний угол кабинета, словно он взвешивает что-то невидимое на весах. Наконец он кивает.

– В этом мы тоже можем помочь. Когда придет время, братья отвезут тебя туда. А если дому действительно нужна будет мужская рука, несколько монахов останутся с тобой на первое время.

Я вскидываю голову и быстро отвечаю:

– Нет-нет, я не хочу злоупотреблять вашей добротой! – слова срываются слишком резко. – Разве что, я заплачу им за работу. У меня есть деньги!

На его лице мелькает тень – легкая обида. Он поднимает ладонь, и я замолкаю.

– Мы не берем платы за то, что совершаем во имя милосердия.

Мне становится неловко так, что я готова провалиться сквозь пол. Щеки горят, пальцы сжимаются на коленях.

Но спустя мгновение голос настоятеля теплеет и разряжает обстановку:

– Если пожелаешь, – говорит он мягко, – когда встанешь на ноги, сможешь сделать пожертвование монастырю. Не раньше.

Я опускаю взгляд и киваю.

– Спасибо, отец Альмар.

С этого дня действительно началась моя новая жизнь.

Я прожила в монастыре чуть больше недели – и каждая минута здесь будто смывала с меня грязь, кровь и тяжесть всего случившегося.

Чувствовала я себя хорошо. Даже несмотря на то, что ночами мне являлся бывший муж: в человеческом облике или драконьем. Он продолжал искать меня, наполняя каждое сновидение оглушающей тоской.

Сначала я удивлялась, почему истинность не приводит его сюда, ко мне. Но потом поняла. Магия связывала его не с меткой, а с душой Анары… А где она была сейчас я не знала.

Медея стала постоянной гостьей в моей келье.

Ее легкие руки неутомимо порхали над моими синяками и царапинами, смазывая их густыми пахучими мазями. Она каждый вечер приносила мне отвары, которые в конце концов избавили меня от болей и последствий аварии.

С каждым днем в зеркале отражалась все меньше чужая, изломанная женщина и все больше – я сама. Живая, способная искренне улыбнуться.

Мы часто гуляли по саду.

Я помогала монахам собирать яблоки, груши и сливы. Пальцы липли от сладкого сока, и я ловила себя на том, что радуюсь щедрому урожаю вместе со всеми. Будто это и мой урожай тоже.

В столовой мы садились рядом, и Медея болтала без умолку.

Она мечтала отучиться на целителя, объездить весь мир в составе группы милосердия – помогать тем, кто не может позволить себе лечение. Я слушала ее и думала, какая она чистая, светлая… будто ненастоящая.

Когда пришло время отъезда, я заново упаковала вещи.

Настоятель выделил мне новый сундук – крепкий, пахнущий кожей и деревом, вместо тех перекособоченных чемоданов, что пострадали в падении. Мы с Медеей складывали туда платья, бумаги, прочие мои пожитки.

И вдруг, посреди этой нехитрой работы, она обронила:

– Знаете, я хотела бы отправиться с вами.

Я замерла, держа в руках сложенный шарф.

– Как… со мной?

Она закивала, глаза у нее горели.

– До поступления в академию у меня еще есть время. Я могла бы помочь вам в вашем новом доме. И… я никогда не покидала монастыря. Это было бы полезно.

Я почувствовала, как во мне вспыхнуло тепло.

Мы действительно сблизились – ее голос стал для меня чем-то родным. И мысль, что в пустом, ветхом доме я не останусь одна, обрадовала. Но в то же время… я знала, что у нее есть долг здесь, в этих стенах.

– Мне будет радостно, если ты поедешь, – призналась я. – Но разве не нужно спросить разрешения у настоятеля?

Она вспыхнула румянцем, но радостно улыбнулась:

– Конечно. Я сейчас же пойду.

И, оставив меня среди вещей, выбежала за дверь.

Я успела оттащить чемоданы и новый сундук к дверям кельи, потом переоделась в дорожное платье – простое, но все же немного лучше монастырского серого. Хотелось встретить дорогу в «новую жизнь» не в чужой одежде, а в чем-то своем.

Когда я пригладила волосы и поправила ленты на платье, дверь распахнулась, и в комнату вошла Медея – сияющая, взволнованная. За ней степенно шагала сестра Офена.

– Он разрешил! – выдохнула девушка и широко улыбнулась.

Офена сложила руки в рукавах рясы и посмотрела на меня серьезно:

– Для нас это не стало сюрпризом. Медея давно выросла, но к большому миру еще не готова. Если она поживет с вами, это пойдет ей на пользу. Ведь скоро ей все равно предстоит покинуть монастырь на целый год ради учебы.

Я почувствовала, как сердце отозвалось благодарностью и теплом.

– Я позабочусь о ней столько, сколько потребуется.

– Скорее я буду заботиться о вас, – весело добавила Медея.

Я тоже улыбнулась, но Офена недовольно нахмурилась, взмахнула рукой и отправила девушку:

– Ступай, собирай вещи. У тебя их немного, справишься быстро.

Медея кивнула и почти вприпрыжку выскочила за дверь.

– А для вас, – продолжила Офена, обращаясь ко мне, – уже подготовили карету. Коней запрягли. Путь неблизкий, потому в столовой собрали еду в дорогу и кое-какие припасы для вас на первое время.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле встает ком.

– Спасибо… – прошептала. – За все. За то, что приняли, спасли… за эту доброту.

Офена мягко улыбнулась уголками губ, чуть коснулась моей руки, будто благословляя, и кивнула на сундук у двери.

– Сейчас пригоню братьев, чтоб погрузили вещи.