Текст книги "Папа, где ты был? (СИ)"

Автор книги: Юлия Бузакина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18. Олег Тихонов

Я шумно выдыхаю. Придется сказать ей правду.

– Да у вас глаза, как у моей мамы! И это меня кошмарит, понимаете? Ее нет, а вы на меня смотрите, как она! И это больно.

Я отвожу угрюмый взгляд.

Куропаткина растерянно съеживается на своем сиденье.

– Простите, я… я не знала, что у вас такая болезненная ассоциация. Хотите, я попрошу, чтобы нас не ставили в одно дежурство? – начинает мямлить.

– Нет, не хочу, – бурчу упрямо, пялясь в лобовое стекло. – Потому что теперь без вас будет еще хуже. Так что забудьте, что я вам об этом сказал. Просто вычеркнете этот эпизод нашего бесполезного диалога из памяти, договорились?

Она закатывает глаза:

– Договорились.

Я первым выбираюсь из машины. Она идет за мной следом. В глаза мне не смотрит, и я мысленно проклинаю себя за то, что признался в своей слабости. Представляю, что она себе сейчас нафантазирует.

Заходим внутрь. Я изумленно окидываю взглядом плохо освещенный коридор. В полицейском участке очередь к следователю на прием, как в поликлинике к терапевту!

Что за безобразие? Я подхожу к дежурному.

– Что тут у вас? Акция безвозмездной помощи нуждающимся? – уточняю с ехидцей.

Тот хмыкает.

– Если бы! У нас шквал телефонного мошенничества. Гипнотизируют людей, представляете? Безобразие! Вон, видите пенсионера у двери кабинета следователя? Он перевел негодяям три миллиона рублей. А та парочка, что рядом, отдала полтора миллиона, которые на первый взнос по ипотеке копила.

– А еще следователи свободные есть? У нас дети дома без присмотра остались, – толкаю Куропаткину в бок. Та отчаянно кивает.

– У нас их двое! У них очень опасный возраст. Нельзя надолго одних оставлять.

– Нам бы заявление написать. У нас другой вид мошенничества. С телефонными махинациями ничего общего не имеет, – продолжаю я.

Дежурный потирает переносицу.

– А вы пройдите к пятому кабинету. Там следователь Дарья Терехина принимает. Но сразу вам скажу: она новенькая, почти без опыта работы. Сильно помочь не сможет.

– Да нам хотя бы заявку оставить, – киваю согласно.

Мы с Куропаткиной минуем очередь из пострадавших от телефонных мошенников и оказываемся перед дверью следователя Терехиной.

Я громко стучу в дверь.

– Войдите! – слышу тонкий девичий голос. Вздыхаю – от этой помощи можно не ждать. Ну и ладно. Надо же хотя бы припугнуть мерзавца в лыжном костюме, чтобы ему жизнь маслом не казалась?

Дарья опрашивает нас с Куропаткиной самым тщательным образом. Составляем заявление о незаконном проникновении в частную собственность, после чего девушка обещает связаться с нами через некоторое время.

Мы с Куропаткиной покидаем полицейский участок. В полном молчании выходим на улицу.

Я почему-то чувствую за собой вину. Как будто я сболтнул лишнее, она в душе расстроилась, но старается не подать вида, а я не знаю, как все загладить.

– Хотите пиццы? – предлагаю вдруг.

Она растерянно оборачивается.

– Что?

– Пицца, – указываю ей на вывеску пиццерии на другой стороне улицы. – Ее еще едят.

– А-а, – с ее губ срывается смешок. – Я вас поняла, Олег Григорьевич. А давайте купим пиццу и поужинаем вместе с нашими детьми?

– А давайте, – я заряжаюсь оптимизмом от ее предложения, и мы бодро перебегаем на другую сторону улицы.

В пиццерии шумно. Посоветовавшись, мы с Еленой решаем заказать две больших пиццы – одну с ананасами, и одну с ветчиной и сыром.

Я становлюсь в очередь, а она занимает свободный столик.

Я расплачиваюсь за угощение. Не забываю купить двойной эспрессо для Куропаткиной взамен того, что я забрал у нее утром. Себе покупаю большую колу со льдом.

Ладно, я солгал утром. Я знал, что этот гадкий горький кофе она купила для себя. Просто… мне хотелось ее позлить, вот я его и выпил. А сейчас чувствую себя виноватым за то, что разоткровенничался в машине, поэтому откупаюсь свежим.

Куропаткина сидит за столиком, строчит кому-то сообщения в телефоне. Я забираю пиццу и напитки, подхожу к столику.

Ставлю перед ней двойной эспрессо.

Она отрывает взгляд от экрана мобильника и удивленно приподнимает бровь.

– Ваш кофе, – улыбаюсь ей и сажусь рядом.

Она выключает мобильник. Буравит меня пристальным взглядом.

– Вы ведь специально выпили его утром, да?

– Нет, что вы! Просто вы неудачно его поставили передо мной, а я был раздосадован разговором с агентством по найму персонала. Вот и хлебнул, не подумав.

Это, конечно, ложь. Но я убеждаю себя, что она во благо. Достаю из кармана пальто конфету «Рафаэлло», зажимаю в руке. Дарю Куропаткиной обескураживающую улыбку и разжимаю ладонь.

Она вспыхивает.

– Вы стащили конфету со стойки администратора на первом этаже?

Согласно киваю. Тут грех не сознаться. Утащил я у нашей Варвары одну конфету из вазочки. Ладно, не одну. Их было три. Просто две я съел. Осталась одна, и я решил поделиться с Куропаткиной, которая отказывается идти со мной на романтическое свидание.

– Ничего личного. Просто я люблю конфеты, – пожимаю плечами. – Я даже на Новый год покупаю себе большой новогодний подарок из конфет и первого января открываю.

Она вдруг улыбается.

– А знаете, я тоже так делаю! Думала, я одна со странностями, – и смотрит на меня так… пронзительно, что у меня сердце екает от ее взгляда.

Глава 19. Олег Тихонов

Между нами воцаряется неловкое молчание. Я хватаюсь за свою колу, а Куропаткина за стаканчик с кофе.

– Ну, что, поехали к детям? – желая сгладить неловкость, предлагаю я. Поднимаюсь из-за стола и забираю коробки с пиццей.

– Да, конечно, – Елена Прекрасная тоже встает. Наши руки нечаянно соприкасаются. Мы тут же их отдергиваем, да так рьяно, как будто нас обоих ударило током. Взгляды встречаются, и Куропаткина внезапно неловко улыбается. Я тихо усмехаюсь в ответ.

До машины наша делегация шествует молча, пытаясь переварить произошедшее недоразумение.

На этот раз Елена открывает мне заднюю дверь, помогая уложить коробки с пиццей, а потом сама без приглашения ныряет на переднее сиденье.

Я сажусь за руль и завожу машину.

Мы едем по вечернему городу. Между нами тишина. Только тихий джаз разбавляет молчание.

Я первым не выдерживаю игру в молчанку.

– Какой он? – сам собой срывается вопрос.

– Кто? – Куропаткина непонимающе отрывается от созерцания пролетающих мимо городских пейзажей.

– Мой сын, Ваня. Какой он? Какой у него характер? Что он любит? Чем увлекается? Как учится? – забрасываю ее вопросами.

Елена Прекрасная замирает.

– Ну… Он хороший мальчик. Добрый. Любит животных. А если в целом – обычный, как и все мальчишки в его возрасте. Отклонений в поведении нет. Учится с троек на четверки и обратно. Дружит с моей дочерью.

– А в классе как себя ведет?

– Да стандартно! Ничего необычного. Хотя, нет. Есть одна загвоздка. Его постоянно задирает Лёва Медведев, сын председателя родительского комитета. Весьма неприятный мальчик. В классе нет ни одного ребенка, которого бы он не обидел, но Ваня – его любимая мишень.

Я напрягаюсь.

– Это почему еще?

– Ну… как бы это объяснить? – Куропаткина на миг замолкает. Пытается сформулировать пояснение. Потом продолжает: – У Вани всегда вещи были похуже, чем у остальных. Таня его одна воспитывала, денег всегда впритык. А в этом году в классе появился новый тренд – кроссовки одного известного бренда. И Лёва объявил изгоями тех детей, у кого нет этих кроссовок.

Я растерянно посматриваю на Куропаткину.

– И что же? Никто не осадил этого Леву? Не объяснил, что нехорошо кичиться дорогими вещами?

Елена Николаевна хмурится, и ее щеки вспыхивают румянцем.

– Понимаете… кроссовки не купили только моей Кате и Ване. Они слишком дорого стоят. Катя мне мозг вынесла этими кроссовками, но я ей сразу сказала «нет». Не тянет мой бюджет такую покупку, даже в рассрочку.

– А с мамой этого Лёвы вы поговорить не пробовали? – кипячусь я.

– Пффф, – с губ Куропаткиной срывается горький смешок. – Бессмысленно! Мама Лёвы всегда на стороне Лёвы. Он – ее любимый сыночка-корзиночка.

Я впиваюсь напряженным взглядом в дорогу.

– Да, неприятная ситуация. А с отцом Лёвы говорить не пробовали?

– Нет у него отца. Мать в активном поиске.

Мы замолкаем. Я думаю о том, что дети жестоки. А Ванька теперь совсем один остался. И если бы сердобольной директрисе детского дома не пришло в голову мне позвонить, так бы и отправили его в детдом. И Лютика бы уже усыпили.

Надо как-то ненавязчиво исправить ситуацию, перевести тему на менее наболевшее, но я не знаю, как это сделать. Посматриваю на Куропаткину в надежде, что она придумает другую тему для разговора, но Елена Николаевна занята своими мыслями. Не замечает моего взгляда.

– Елена Николаевна, а перешлите мне, пожалуйста, фотографию, на которой Ваня со своей мамой? – прошу внезапно.

Она удивленно приподнимает бровь.

– Зачем?

– Ну… я посмотрю на нее повнимательнее, когда буду дома. Может, вспомню? Нехорошо как-то, что у меня есть сын, а я не знаю, кто такая его мать.

Она пожимает плечами.

– Как скажете.

И отправляет мне фотографию.

Я сворачиваю на перекрестке, и мы оказываемся в том самом жутком районе, где я провел прошлый вечер.

Я нахожу свободное место. Паркуюсь. Забираю пиццу и на всякий случай тайком сую в карман пальто газовый баллончик.

А Куропаткина, судя по всему, напряжения в этом жутком месте не испытывает. Привыкла, видимо, к отсутствию фонарей на улице и темному подъезду.

Мы поднимаемся на третий этаж, где она проживает с дочерью.

Елена Николаевна стучит в дверь, и очень скоро ей открывает тот самый мимимишный церберчик с голубыми глазами, что пытался покусать меня у детского дома.

– Мам, привет! – улыбается девочка. А потом видит меня и отступает. За ее спиной появляется Ванька.

– О, папа, – протягивает смущенно. Видимо, в новинку ему, что его забирает домой отец.

– Привет, Катюша. Мы с Ваниным папой купили пиццу, – подает голос Куропаткина. И произносит это таким тоном, будто пытается оправдаться перед дочерью за то, что пришла в компании мужчины.

– Пицца? Класс! С ананасами купили? – Катя толкает Ваньку в бок.

– Ага, с ананасами, – я вступаю в разговор. Уверенно захожу в прихожую. Если Куропаткина будет все время перед всеми извиняться за то, что имеет право на личную жизнь, далеко мы не уедем. А мне вдруг хочется, чтобы наша телега хоть немного сдвинулась с места. Ну, хоть на метр.

Голубоглазая Катюша вдруг мнется. Переглядываются с Ваней, тот робко пожимает плечами.

– Мам, только у нас гости… Вернее, гость.

Елена Николаевна настораживается.

– Что еще за гость?..

Глава 20. Олег Тихонов

– Так это… ну… в общем…

– Катя! Я же просила – никому не открывать дверь, если вы дома одни!

– А у него свой комплект ключей есть! Что мне оставалось делать?

– Вот сейчас не поняла, – теряется Куропаткина. – У кого есть комплект ключей от нашей квартиры?

И тут дверь ванной комнаты открывается. На пороге, прямо из душа, весь румяный, из-под парной водички в одном набедренном полотенце появляется пузатый мужик с бородой. Вот если Колобку приделать бороду, получится тот самый вариант.

Куропаткина роняет сумку-торбу на плешивый коврик в прихожей. Я озадаченно рассматриваю полуголого «красавца».

– Это что еще за Колобок? – назревает вопрос.

– Мой бывший муж, – потерянно шепчет Елена Николаевна. И все сразу становится на свои места.

– Лена, привет! – мужик, нисколько не стесняясь меня и детей, уверенно шлепает мокрыми босыми ногами нам навстречу. – Сколько лет, сколько зим! Да, годы тебя не щадят…

Куропаткина униженно вспыхивает, а гость, весело фыркнув, протягивает мне мокрую руку, которую я, естественно, игнорирую.

– Не хочу быть грубым, но мне кажется, что вас, уважаемый, время потрепало не меньше, – испепеляю его злым взглядом. Обидно мне за Куропаткину. Реплика Колобка про годы совершенно неуместна.

– А ты, я смотрю, на язык острый? – в глазах гостя вспыхивает презрение.

– Слава?.. – Куропаткина наконец приходит в себя. – Что ты делаешь в моей квартире?

– Понимаешь, родная, настали трудные времена. Я банкрот. Дача ушла с молотка, так что я пока поживу у тебя, если ты не против.

– Я против! Убирайся! У мамы своей живи!

– Лена, я не могу жить у матери. Я взрослый мужик. Да и ты не можешь быть против. По документам квартира и моя тоже.

– Мы договаривались – тебе дача, а нам с Катей однушка!

Не званный гость разводит руками.

– Говорю же, дачи больше нет. Так что придется вам с Катюшей потесниться. Выселить я вас, конечно, по закону не могу. Но жить здесь имею право. Се-ля-ви.

И он по-хозяйски шлепает мокрыми ступнями в гостиную, всем своим видом показывая, что настроен совершенно серьезно.

В тесном коридоре воцаряется неловкое молчание.

Куропаткина поднимает на меня виноватый взгляд.

– Олег Григорьевич, мне жаль, но… похоже, ужин с нашими детьми отменяется.

– Да я уже понял, – отвечаю угрюмо. – Ваня, собирайся. Нам еще с Лютиком гулять.

– Да, пап, конечно.

Ванька ныряет в комнату за рюкзаком, а я протягиваю Куропаткиной коробку с пиццей, на которой помечено фломастером: «с ананасом».

– Мне правда, жаль.

Она смотрит на меня с такой печалью, что мне становится нехорошо.

– Ничего, как-нибудь в другой раз, – отмахиваюсь, криво улыбаясь.

Ванька показывается в прихожей и натягивает на ноги кроссовки.

– До завтра, Катя! – прикрикивает в сторону комнаты, а я ободряюще подмигиваю Куропаткиной.

Натянув на лицо квёлую улыбку, она запирает за нами дверь.

Мы с сыном спускаемся по лестнице. Мне почему-то досадно от того, что мы так и не поели пиццу вчетвером.

Я жду, пока Ваня заберется на заднее сиденье, кладу коробку пиццы рядом с ними занимаю водительское место.

И вот моя машина несется по вечернему проспекту.

– Как прошел день? – ловлю взгляд сына в зеркале.

Он пожимает худыми плечами.

– Как обычно.

– Уроки успел сделать с Катей?

– Угу. Можно я возьму кусок пиццы? Она так вкусно пахнет!

Я хмурюсь. Врач во мне кричит, что сначала надо тщательно вымыть руки, а родитель ухмыляется: мол, что такого? Все же врач побеждает.

– Давай подождем до дома? – предлагаю сыну. – Вымоем руки, сядем за стол и поедим?

– Эх, – огорчается Ванька.

Молчим. Я посматриваю на него в зеркало.

– Ладно! – не выдерживаю тягостного молчания. Бросаю на заднее сиденье пачку влажных салфеток. – Открывай пиццу.

Глаза Ваньки вспыхивают непередаваемой радостью.

– М-м-м, вкуфно, – мычит он с набитым ртом. – Пап, а можно в субботу Катю в гости позвать?

Я напрягаюсь. Пытаюсь высчитать, будет ли у меня в субботу выходной. Кажется, да. Будет. А в воскресенье я ухожу на ночное дежурство.

– Может, и можно, – пожимаю плечами. – Уверен, что хочешь этого?

– Хочу! У меня в субботу день рождения.

Как обухом по голове!

– Серьезно, что ли? – таращусь на него в зеркало.

– Куда уж серьезнее? – Ваня лукаво улыбается. – А ты, мог бы и в документах посмотреть мою дату рождения. Обидно, если честно.

– Не обижайся, Вань. Мне просто надо привыкнуть к своей новой роли. Кстати, пригласить Катю – отличная идея. Можем и маму ее взять. Сходим куда-нибудь вчетвером? Ну, по-семейному?

– В кино? – оживляется Ваня. – Можно будет пойти на «Зверопоезд»! Купишь попкорн?

Я улыбаюсь.

– Куплю, конечно. А в подарок ты, что хочешь?

Он напрягается. Хмурит брови. Сопит.

– Кроссовки? – подмигиваю ему в зеркале.

В глазах моего сына вспыхивает азарт, и тут же гаснет.

– Нет, – произносит угрюмо. И смотрит в темноту, скрестив руки на груди.

– Почему?

Нервничаю. Вытягиваю шею, позабыв о светофоре. Пытаюсь понять причину отказа. Вот не думал я, что быть отцом так сложно, честное слово!

– Понимаешь, у нас в классе есть такое правило – кто без тех брендовых кроссовок, что есть у Медведя, тот лузер.

– Ну, так, а мы тебе еще круче кроссовки купим. В чем проблема? Не понимаю…

– Ты и не поймешь, пап.

– Так объясни?

– Если у меня появятся кроссовки, Катя одна в классе без них останется. Не хочу я так. Мы с ней вдвоем без кроссовок, вот и будем изгоями вместе.

Я замираю. Какой чудесный у меня сын, надо же! Своих не бросает, даже насмешек не боится.

Вспоминаю, что в кармане пальто у меня лежат свечи, которые я выкрутил из потрепанной машины Куропаткиной, и настроение портится.

– Ладно, – отмахиваюсь с наигранным весельем. – Придумаем что-нибудь.

– Кстати, завтра родительское собрание. Ты не забыл? – уточняет Ваня.

– Нет, что ты! – протягиваю уверенно.

А на самом деле, я, конечно, забыл. Надо напоминалку поставить в телефоне.

Глава 21. Елена

Я вручаю Катюше пиццу, а сама, сжав кулаки, устремляюсь в нашу единственную комнату. Мой бывший муж к этому моменту уже успевает надеть домашний халат и тапочки, и старательно развешивает мокрое полотенце на холодной батарее.

– Слава, давай поговорим серьезно! – встаю у него за спиной, уперев руки в бока.

Он оборачивается.

– О чем?

– Ты не можешь остаться.

– Не говори ерунды, Лена. Постой-ка, дай угадаю! Что, я сорвал тебе свидание, да? – лыбится ехидно. – Злишься, небось?

– Причем здесь это?! – я немедленно вспыхиваю. – Моя личная жизнь тебя давно не касается!

– Не касается, как же! А какой пример ты подаешь нашей дочери? Что можно приводить на ночь глядя всяких неотесанных мужланов?

– Неужто ты вспомнил о дочери? Ты сначала все причитающиеся ей алименты выплати!

Про алименты Слава говорить не желает. Вместо этого он по-свойски дергает ручку балконной двери и выходит на лоджию. Лоджия у нас просторная, через нее можно пройти на кухню и обратно в комнату.

Я не отстаю, иду за ним.

– С чего, скажи на милость, мне платить алименты, если я банкрот? – пытается оправдать свое многолетнее отсутствие он.

– Слава, я серьезно! Собирай вещи и проваливай к маме.

– Ты что, на глазах у ребенка меня выгонишь? Что ты за мать, Лена?

Он идет на кухню, я за ним.

– Я нормальная мать. А вот тебя отцом можно назвать с натяжкой, – распаляюсь все сильнее.

– Ладно тебе, будь добрее. Не пропала же Катюша без меня за эти годы? Вон какая большая выросла. Так что не нагнетай, Николаевна, а лучше, приготовь что-нибудь пожрать!

Возмущение накрывает меня темной волной.

– Даже не вздумай приближаться к холодильнику! – выкрикиваю громко.

Катя сидит за столом, жует пиццу с ананасом и оторопело наблюдает за тем, как я прилипаю спиной к холодильнику и загораживаю его собой.

– Возьмешь хоть что-то из наших продуктов, и я за себя не ручаюсь, Слава! Запомни, я медик. Я знаю много способов испортить жизнь дармоеду!

Бывший муж презрительно фыркает, но, видимо, решает, что меня лучше не провоцировать, ибо кладезь моих познаний велик. А весь день провести на горшке – не очень приятное развлечение. От холодильника он отступает. Садится напротив Кати за стол, подхватывает кусок пиццы прежде, чем я успеваю закрыть коробку, и брезгливо нюхает.

– Фу, ананас. Какая мерзость, – бурчит недовольно, но запихивает весь кусок в рот без остатка и с набитым ртом начинает заказывать доставку продуктов в своем мобильнике.

Я иду в прихожую. Собираю с пола обувь и сумки. Из куртки моего бывшего супруга выпадает портмоне. Неловко открывается, и оттуда сыпятся пятитысячные купюры.

Вот же сволочь. А говорит, что денег на алименты нет.

– Станислав, у тебя тут денежный дождь из куртки пошел! – сообщаю громко.

О, мой бывший муж в одно мгновение ока появляется в прихожей. Он выглядит весьма нелепо размахивающим руками в халате, который едва запахивается на округлом животе и с набитым пиццей ртом.

Я сгребаю с пола пятитысячные купюры, машу у него перед носом.

– Денег у тебя нет на алименты, да?

– Это не то, сто ты подумала, – мычит отчаянно он.

Размахнувшись, я швыряю деньги ему в лицо.

– Подавись ими, сволочь! Нет, чтоб дочери что-то купить, он вместо этого у нее пиццу отнимает!

– Я этому ребенку отец! – наспех глотая пиццу, отмахивается он. – Имею право взять у него кусочек пиццы! А ты, Лена – старая жадная кошелка! Как была всегда одиночкой, так и останешься. Ни один мужик на тебя не клюнет…

Кусок теста застревает у него в горле.

Слава хрипит и пыжится. Кажется, глаза на его круглом лице вот-вот вылезут из орбит.

Я несколько мгновений наблюдаю за сценой. Медлю. «Может, не спасать?» – мелькает крамольная мысль.

«Но, если он задохнется, его придется хоронить за свой счет, верно? Бывшая свекровь прикинется бедной родственницей и сольется. Только на помины придет пузо набить за мой счет придет. Лучше спасти».

И я бросаюсь на помощь мерзавцу, когда – то подарившему мне радость материнства. Перехватываю его сзади. С трудом обхватываю круглый живот и с силой сдавливаю.

Кусок пиццы вылетает из глотки моего ненасытного суженого. Он тяжело дышит и хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба-шар.

Я возвращаюсь на кухню.

– Пиццы пожалела, стерва? У-убить хотела? – хрипит мне вслед спасенный бывший муж.

Я брезгливо передергиваю плечами. Вот и благодарность за спасение жизни.

… Спустя полчаса ничего не меняется: мы с Катей сидим на диване, смотрим телевизор и едим пиццу с ананасом, а Слава готовит на кухне плов из продуктов, которые он заказал в доставке, не забыв при этом повторно упрекнуть меня в жадности.

У моей груди бурлит возмущение. Нет, вы посмотрите на него! Впрочем, я сама виновата. Надо было при разводе требовать, чтобы он юридически оформил раздел имущества. Но нет, я же поверила ему на слово. Согласилась на негласный раздел. Вот и результат. Миленько. Кто лох? Правильно, я, жадная кошелка Куропаткина.