Текст книги "Наглый. Плохой. Злой (СИ)"
Автор книги: Юлианна Орлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
ГЛАВА 14*
Яна
Я почти уверена, что сейчас потеряю сознание. Дышу так часто и так много, что мне плохо. Мне плохо, а перед глазами мутится. Губы представляют собой кровавое месиво от того, как сильно сейчас их кусаю и чувствую от этого разливающийся во рту металлический привкус с примесью запаха Давыдова.
Он меня поцеловал, поцеловал меня. Дрожу сильнее, пытаясь прикрыть тело. Не просто поцеловал, а все понял, по его дикому взгляду и так понятно, что ему пояснения не нужны.
Ничего не надо, а меня от ужаса сейчас на части разломает как фарфоровую куклу после падения с высоты. Моя высота была неподъемной. Она сокрушительно для нас обоих.
Все эти дни я пыталась собрать себя до кучи, чтобы вернуться в социальную жизнь, и чтобы немного отвлечься. Но получилось не сразу, потому что моему мужу тоже надо было время… чтобы снова выпускать меня в свет.
Естественно, если ты в очередной раз чуть не убил свою жену и оставил на ней много разных следов, есть смысл волноваться.
Хотя бы того, что я все-таки сорвусь и расскажу всем вокруг, что на самом деле происходит.
Пусть это будет билет в один конец, но мало кто может вытерпеть так много.
– Оставь меня, пожалуйста, – кое-как пытаюсь натянуть кофту так, чтобы прикрыть синяки, они ужасны и уродливы, и мне бесконечно стыдно, но в очередном приступе своего мужа виновата по большей части я сама.
Недостаточно счастлива была, и во сне прочила кого-то меня поцеловать. А я знаю, кого просила во сне, и мне от этого не менее страшно, чем от того, что сделает со мной муж, если узнает о случившемся в этой комнате.
Давыдову удалось очень быстро пробраться в мой мозг и заполнить собой мысли. Это неправильно, так быть не должно, и у меня точно нет такой роскоши: делать все, что заблагорассудится.
Меня начинает трясти, и я пытаюсь не думать обо всем плохом сразу, но мысли волной накатывают, и от них нет никакого спасения.
Давыдов хватает меня почти бережно и почти нежно, разворачивает к себе и прижимает до ощутимой ноющей боли во всем теле.
– Ты что несешь, мать твою? Яна, посмотри на меня, – рычит, хватая меня за подбородок, но я упрямо закрываю глаза, ведь мне нельзя на него смотреть. Он и так заполняет слишком много… пространства.
И так пролез в самые отдаленные уголки сознания, и снится мне по ночам, а от этого больно. И в частности больно физически.
– Остановись. Это все ошибка, ты просто накинулся на меня, – шепчу, продолжая рыдать. Мне страшно до смерти, что все вскроется, и тогда он убьет его. Просто размажет по стенке и следов не найдут. Кирилл умеет избавляться от людей так, чтобы ни у кого не возникало даже поводов для подозрения.
Бросает в холодный пот моментально, когда я все-таки открываю глаза и сталкиваюсь с темным взглядом Давыдова.
– Именно потому что это ошибка, ты меня не оттолкнула, а ответила, открыла, рот. Сейчас не об этом, а об этом будем говорить, – он снова касается моей кофты и пытается задрать ее, но я бью его по рукам, шипя дикой кошкой при этом.
– Я буду кричать, звать на помощь, если ты сейчас же не прекратишь, – хмурюсь, а внутри все распадается на атомы.
Он будет. Боже. Боже. Только сейчас я понимаю причину острой ненависти, которая оказалась не ею. Вовсе не ею.
Одержимость.
Одержимость.
И еще раз она, а еще желание.
– Зови, кричи, я тебя все равно отсюда вынесу, если ты не пойдешь на своих двоих, – рычит он, повышая голос на меня. А я начинаю истерично смеяться.
Что он несет?!
Мальчишка, такой мальчишка, который даже в теории не представляет, насколько хреновая складывается ситуация.
Я скоро попаду в дурдом, в котором мой муж будет принудительно накачивать меня таблетками, чтобы поддерживать состояния овоща. Если так и дальше пойдет.
Просто опускаюсь на корточки, и начинаю собирать свои вещи, которые скопом на пол посыпались после всего, что он со мной сделал. Боже. Коленки трясутся. Я сейчас точно упаду замертво.
Что мы наделали? Что? Мне кажется, что мой муж умеет и мысли читать, и в голову мою влезет, чтобы узнать подробности. Он все равно узнает, а Давыдов как будто не слышит меня.
Скопом собираю вещи, но Леша перехватывает мои руки и удерживает в своих.
– Эй! Кто там закрылся? Самый умный, что ли?
– Свалил нахер отсюда, блять, – бросает резко парень, чем заставляет меня вздрогнуть, в ужасе рассматривая собственные дрожащие руки.
– Ты кого нахер послал? Смелый, выходи!
– Я выйду, а ты ляжешь.
Я осторожно поднимаю взгляд на Лешу и встречаю полное решимости выражение лица. Черты обострены, и весь он сплошные пульсирующие мышцы.
Это моя ходячая тестостероновая проблема.
– Не задирайся!
– Не учи ученого, сам разберусь.
Он подхватывает мои вещи так быстро и легко, словно там не с десяток предметов, а всего один. Затем хватает меня и ногой отбрасывает швабру, которой заблокировал дверь. Она тут же открывается, и мы встречаемся работников зала не в самом радужном настроении.
Пролетаем мимо них, и я правда стараюсь отключить органы слуха, чтобы не слышать всего того, что они бросают вслед. Кажется, я больше не смогу посещать этот зал. Просто не смогу…
Давыдов так сильно сжимает мою руку в своей, что я на минуту забываю, что в общественном месте я так близко к чужому мужчине. Это становится какой-то неважной деталью, ведь ему удалось стереть из моего сознания буквально все. Чистый лист и море эмоций, право на которых я не имею.
Немногое на самом деле было мне важно, а сохранить ему жизнь вдруг становится первоочередной задачей.
Мы так быстро выходим из спортивного клуба, что я не сразу понимаю это. Только в фойе торгового центра прихожу в себя, когда меня мягко подталкивают в сторону кладовых.
Давыдов толкает первую попавшуюся дверь, и мы проваливаемся в подсобное помещение, где почти сразу загорается свет.
– А теперь рассказывай все "от" и "до".
ГЛАВА 15
Яна
Я никогда не думала, что буду стоять перед этим парнем и беззвучно рыдать. Кусаю губы и сдавленно дышу. Пытаюсь не разлететься на осколки окончательно.
Что он хочет, чтобы я сказала?
И так все понятно.
– Я жду, Яна, – хмурится и упирается в меня грудью.
Это касание похоже на разряд тока, оно пронзает меня насквозь.
Никогда ещё не было столько эмоций от простых касаний. Рука скользит вдоль тела и тормозит у ладошки, мягко касается подушечками и перехватывает меня за пальцы.
Душа разлетается в щепки.
Как ему удается так точечно попадать в мою душу, разбивать все выстроенные бетонные непробиваемый стены.
– Говори, как есть. Я хочу понимать, что за ублюдок он на самом деле. Ты поедешь к моему другу, у него несколько квартир, о которых никто не знает. Уйдем через запасной выход. У меня налички немного. Но Вот карта, – он достается из кармана черный пластик и вручает дрожащей от ужаса происходящего мне …
За несколько минут создал план побега, не понимая до конца, что побег бесполезен. Он опасен для жизни.
Отрицательно машу головой, и карту не принимаю. Смотрю на нее как на змею. Давыдов злобно вздыхает и насильно пихает мне в руки карту.
– Нихера! Карту взяла. Я тебя увезу. А сам буду разгуливать.
– Замолчи… замолчи!!! – пишу на ультразвуке, сама свой голос не узнаю. перед глазами мелькают картинки последнего столкновения с мужем. Начинает тошнить…
За подобное он меня размажет, но не убьет, потому что я очень ценна для него.
А если быть точнее, я бесценна.
– Послушай, мы сделаем вид, что ничего не случилось. И просто забудем об этом, – возвращаю ему карту и трясусь, потому что боюсь его прикосновений.
На Давыдова не смотрю, но и смотреть особо не надо, чтобы понимать всю степень его негодования.
– Я тебя заберу у него, чего бы мне это ни стоило, – шипит он и снова обхватывает меня за голову, удерживая так, что мне приходится смотреть ровно ему в глаза.
– Ты такой наглый мальчишка. Это просто блажь.
– Я убью его, но тебя заберу.
– От него не уйти, Леш, не уйти.
Я пытаюсь не заплакать. Так пытаюсь, что физически больно. Горло дерет от невыплаканных слез, от сдерживаемых рыданий.
А он все смотрит на меня с одержимостью маньяка. И этот взгляд мне чертовски знаком.
– Я закричу. Отпусти. Сейчас если я не выйду через час, в зал ворвутся охранники, а через десять минут и ОМОН. Ты понятия не имеешь, что говоришь и что предлагаешь. Это опасно по многим причинам. Но главная все же одна: я добровольно пошла на сделку. И он свою часть выполнил, а я нет. И с меня спроса будет больше. А любой, кто ко мне прикоснется, закончит свою жизнь в рыхлой земле, – на последнем слове мой голос дрожит сильнее и плакать тянет намного больше, но я запрещаю себе.
Прошло очень много времени с тех пор, как один сорвиголова пытался меня отвоевать.
Прошло много времени с тех пор, как я похоронила ещё и себя.
Давыдов рычит и встряхивает меня.
– Ты же не думаешь, что я отпущу тебя к нему?!
– Ты же не думаешь, что я рискну своей жизнью ради парня, который просто бросается громкими фразами и обещает мне небо в алмазах, – включаю суку, но сейчас только так. – Этот поцелуй ничего не значит. Мне стало скучно, я ответила. У меня нет к тебе чувств. И отпусти меня немедленно, мой брак с мужем меня вполне устраивает.
Толкаю его от себя и выхожу на негнущихся ногах.
* * *
Я с такой силой тру себя в душевой спортивного зала, что в какой-то момент кажется: кожа непременно слезет.
Но даже это не помогает избавиться от запаха Давыдова.
Я повела себя как последняя сука, однако только так можно спасти ему жизнь. Прижимаюсь лбом к холодному кафелю и пытаюсь прийти в себя. Моя охрана ждёт меня ровно через пятнадцать минут, а надо ещё волосы высушить.
Эти все походы нужны мне лишь потому, что я не хочу пойти с ума. Это достаточно просто: свихнуться, когда вокруг тебя один гребанный маразм, сбежать от которого не представляется возможным.
Трясущимися руками собираюсь, сушу волосы и выхожу в помещение, где на меня таращатся как на какую-то… девицу не шибко высоких моральных принципов.
Так оно и есть
Я явно дала повод так думать, чего теперь сокрушаться?
Верно?
Верно…
На улице меня окутывает животным ужасом, пока я подхожу к машине охраны.
Рядом нет никаких намеков на присутствие Давыдова.
И это немного придает сил, потому что какой-то отдаленной частью мозга я думала, что он продолжит все то, что задумал прямо здесь, стоит мне только выйти.
Душа в пятки уходит, пока я бегло рассматриваю окружающую среду.
Нет его. Нет. Меня обдает ледяным потоком.
Арктические льды просто…
Сажусь в машину молча и едем мы молча. Напряжение создаю только я своим елозаньем.
Все пытаюсь оглядеться, как будто продолжаю бояться, что Давыдов последует за мной.
Дура.
Мысленно отвесив себе оплеуху, заставлю тело не двигаться. Все. В одну точку смотри, Яна!! Смотрю, но не вижу. Меня всё ещё потряхивает, только сейчас уже не от пережитого, а от грядущего.
Семейный ужин никто не отменял, а сегодня именно тот день, когда мы с Кириллом ужинаем дома.
Это и хорошо, и плохо одновременно, ведь его срыв может стать объемнее, и тогда никто не остановит цунами.
Когда я вхожу в дом, во мне рождается стойкое ощущение, что я сейчас вырву. Выверну внутренние органы к чертовой матери.
А как вижу Кирилла, меня пронзает молнией, но я делаю абсолютно нейтральный вид. Улыбаюсь. Натянуто и неискренне, но очень стараюсь сделать эту улыбку не мертвой.
Едва ли получится.
– Дорогая, ты сегодня максимально пунктуальна, – подходит ко мне и целует в щеку предательски близко к уголку губ. Это просто ''чмок'', как и десятки чмоков до этого, но меня почти ввергает в паническую атаку.
Он тормозит и методично рассматривает меня, находясь так близко…
– Что за запах, милая?
Контрольный выстрел в голову.
– Это… – я запинаюсь буквально на вдохе, но быстро беру себя в руки. – Новый гель для душа.
Он продолжает смотреть на меня. Не просто смотрит – сверлит. И мне кажется, он вот-вот прочитает меня целиком. Как будто запах – это не просто запах, а улика. Доказательство. Признание.
Меня парализует. С таким темпом я вот-вот задохнусь. На губах всё ещё ощущается поцелуй Давыдова – он въелся, как клей, как яд, как что-то, что уже не отмыть никакими скрабами.
Он знает. Он видит. Господи, он всё знает.
– Хмм, – произносит Кирилл, наклоняя голову, как будто изучает меня под микроскопом. – Необычный запах. Не твой.
Мне становится хуже. На секунду кажется, что я сейчас просто потеряю сознание. Но он отстраняется, и я хватаю воздух, как после долгого погружения под воду.
Я улыбаюсь. На автопилоте. Механически. Как будто это может что-то исправить.
Улыбайся! Делай вид, что всё нормально.
– Решила попробовать что-то новое, – добавляю с якобы лёгкой интонацией. – Устала от лаванды.
Он смотрит на меня ещё пару секунд. Долгих, вечных. Потом кивает и уходит в сторону столовой.
Я остаюсь стоять в прихожей, будто в меня только что всадили пулю. Внутри всё горит и крошится. Сердце гремит о рёбра.
Ты всё провалила, Яна. Или уже давно провалила.
– На стол накроют через десять минут. У меня к тебе серьезный разговор, любимая.
ГЛАВА 16
Яна
До момента, пока мы садимся за стол, я почти умираю, тысячу раз прощаюсь со своей жизнью.
Кажется, всё вскроется. Он продолжит говорить страшные вещи, бросать угрозы, выговаривать мне всё то, что считает должным. Он умеет: медленно, хладнокровно, без единого повышения голоса – опустить до уровня грязи, вывернуть меня наизнанку и при этом даже не дотронуться.
И я знаю: когда дом опустеет, и не останется свидетелей, он продолжит. Он продолжит делать то, к чему так привык.
Я сажусь напротив. Стол накрыт идеально. Всё на своих местах – белоснежная скатерть, блеск стекла, золотая окантовка фарфора.
Идеальная картина идеального дома.
И только я в этом доме – неидеальна до тошноты.
Кирилл разливает вино, делает это безупречно, как всегда. Улыбается. Говорит ровным, чуть снисходительным тоном, как будто я его домашний проект.
– Я уезжаю в столицу. Завтра утром. Бизнес-встреча, важная. Меня не будет несколько дней.
Я не отвечаю сразу. Просто киваю. Потому что в горле застревает ком. Он ещё не закончил. Конечно, нет.
– Взять тебя с собой не могу, милая. Но здесь за тобой присмотрит Михаил. – Он делает глоток вина и, даже не глядя на меня, добавляет: – Веди себя хорошо.
Я холодею. Внутри поднимается настоящая волна ужаса. Мелкая дрожь начинается где-то в спине и проходит по всему телу.
Михаил.
Чёртов Михаил.
Я киваю снова. Молча. На автомате поднимаю вилку. Еда теряет вкус. Точнее – его и не было. Всё, что попадает в рот, напоминает бумагу. Безвкусную, сухую, ненавистную.
Но я ем. Потому что надо. Потому что идеальная жена должна есть с мужем, должна улыбаться, поддерживать светскую беседу, вести себя, будто всё в порядке.
Играй, Яна. Играй.
– Кстати, – говорит он спустя пару минут, будто бы между делом. – Я продлил твой абонемент в СПА.
Он смотрит на меня, слегка наклоняя голову, с тем самым взглядом, от которого у меня стынет кровь.
– Тот, старый, закончился, верно?
Он улыбается, а я киваю как китайский болванчик.
– Мне нравится твоя расслабленность после бабских процедур. Радуй меня, мед мой.
Я сглатываю в животном ужасе.
Мне хочется вывернуть всю эту безвкусную еду обратно на стол, на скатерть, на его холодную, лощёную руку.
Он знает. Он чувствует. Он играет со мной – как кошка с мышью.
И эта улыбка… слишком теплая. Слишком гладкая, чтобы быть настоящей.
– Спасибо, – говорю. Голос звучит тихо, но уверенно. Я слышу себя – и не узнаю.
– Я обязательно схожу.
Он смеётся. Низко, с каким-то особенным оттенком, и продолжает есть.
Я снова беру вилку.
До конца ужина я не умру. Я не сломаюсь и отыграю эту роль. А потом… потом как-нибудь выживу.
Когда ужин заканчивается, я всё ещё я, и я жива и невредима, насколько это возможно. И это, наверное, самое главное.
Я встаю из-за стола на чуть подогнувшихся ногах, но не подаю виду. Улыбаюсь, благодарю за ужин.
Как будто здесь хоть что-то настоящее.
Поднимаюсь наверх, не оглядываясь. Не спрашиваю, идёт ли он следом. Не хочу знать. Лучше жить в иллюзии, хотя бы несколько минут.
Ванная, тёплая вода, звуки капель – всё это помогает. Я стираю остатки ужина с лица, остатки вечернего ужаса с глаз, и долго смотрю в зеркало.
Передо мной – я.
Целая. Без новых следов на коже.
Это уже победа.
Потом – спальня. Я ложусь в постель, укрываюсь с головой, как в детстве, будто одеяло может защитить меня от всего на свете. И медленно отпускаю напряжение. Мышцы перестают дрожать, сердце бьётся чуть ровнее.
Он не заходит.
И это, как ни странно, утешает.
Я лежу, смотрю в темноту и ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время засыпаю не от усталости, а потому что мне позволено. Конечно, мысль о Михаиле никуда не исчезает. Она колет изнутри, как заноза: липкая, тревожная, злая. Но, по крайней мере, некоторые время в отсутствии мужа не будет боли. Его “любовь” не будет оседать у меня на лице синяками.
И я засыпаю. Почти спокойно. Почти в безопасности.
* * *
Михаил – это своего рода гильотина, которая приговаривается мне всякий раз, когда муж начинает что-то подозревать. Он по-всякому проявляет ко мне недоверие, но Михаил – высшая степень.
Этот ублюдок бывший надзиратель в тюрьме, и от него невозможно скрыть практически ничего. Как он попал на верную службу к моему мужу, я не знаю, но есть подозрения, что исключительно через незаконные схемы и уголовные преступления.
У нас с ним обоюдная неприязнь. И если что… Михаилу позволено чуточку больше, чем кому бы то ни было из обслуживающего персонала. Вот почему на утро следующего дня, когда Кирилл уезжает, я решаю никуда не идти. От греха подальше. Просто чтобы не получилось проблем. Ещё ни одна поездка с ним не проходила легко и непринужденно.
Но самое страшное. Этот убьюдок периодически может проверять мой телефон. Это ему позволено ещё и потому, что он первым намекнул Кириллу на мою неверность. Так что с утра я успеваю почистить просто все!
Единственный раз, когда официант смел оставить мне номер телефона вместе с чеком об оплате через терминал, стал первым Разом, когда Кирилл разозлился достаточно сильно, чтобы сломать мне пальцы левой руки.
Случайно.
Позже он валялся в ногах и со слезами на глазах умолял простить его, как если бы у меня был выбор не делать этого.
Видимость выбора зачастую заставляет чувствовать себя на краю пропасти.
– Яна Олеговна, выезд через десять минут, – рапортует он, пока я домашней одежде почти спокойно и почти непринужденно пью кофе.
Ни за что на свете. Смотрю на его исполинскую фигуру и мутный взгляд исподлобья, и сразу охота потерять сознание. Он разворачивается и стоит сейчас вполоборота. По лицу скользит судорога неясной эмоции, которая тут же скрывается за непроницаемой мордой-кирпичом.
– У меня есть ваше расписание. И мы пойдем по всем пунктам. Готовность десять минут, как и сказал ранее, – целит злобно, а затем переводит все внимание на стенку.
– Наверное, вы все же не можете заставить меня.
– Почему же это? Ваш муж выдал мне полный доступ, и в том числе, паковатьв вас в машину, когда это необходимо, – скалится и складывает руки в замок перед собой.
Меня как будто помоями облили. То есть, он меня запихнет в машину? Паника сжимает горло, потому что я чертовски боюсь только одного.
Давыдов может прийти туда, где буду я, и создать нам так много проблем, что не огребем вовсе никогда.
– Ясно, – коротко бросаю и редко встаю из-за стола. Кофе остаётся недопитым, и в тайне я хочу верить лишь в то, что Леша не сделает глупость. Не сделает.
Ох, как же я ошибалась в своих надеждах.
Первая остановка СПА. Спа, куда я ходу на регулярной основе уже год, и это бессменный пункт в моем недельном расписании.
Только в этот раз мой инквизитор проверяет все очень досконально. Входит со мной в здание, в сам салон, внимательно рассматривает всех девушек вокруг, уточняет, сколько ему придется ждать меня, и только после… садится прямо в зале ожидания, где мужья устало пялятся в экраны смартфонов в ожидании своих девушек или жен.
Я облегченно выдыхаю сначала, потому что Давыдова не видать, вхожу в знакомый кабинет и раздеваюсь так, как нужно для массажа. Сначала он, а затем… обёртывания.
Дверь хлопает, и на мои плечи ложатся слишком знакомые руки.
Мужские руки.
ГЛАВА 17
Яна
Я бы вполне могла умереть от шока сейчас. Но вместо этого я так резко разворачиваясь, что у меня что-то хрустит в шее.
Леша стоит прямо напротив и пронзает меня диким взглядом, от которого волоски на теле встают дыбом. Я отчётливо понимаю, что все это – самоубийство в чистом виде, но даже разозлиться в моменте не могу, ведь меня парализует от ужаса.
В любой гребанный момент в этот кабинет может войти Михаил, и тогда все станет слишком очевидно. Притягиваю руку к шее и растираю ее, словно пытаюсь таким образом освободить ее от оков для полноценного дыхания.
Бред! Самый большой бред в моей жизни!!
Давыдов делает шаг ко мне, впритык упираясь в моё дрожащие тело, и я почти беззвучно шепчу обветренными и искусанными ранее губами:
– Ты что творишь? С ума сошел. Я с охраной, там все очень серьезно. Не делай так больше!
Только голос свой я не узнаю, он будто бы очень далёкий, словно чужой.
Давыдов обхватывает мое бледнеющее с каждой секундой лицо и мягко поглаживает, улыбаясь дико, по-звериному одержимо, словно это все, что ну сейчас важно, что имеет смысл. Он совсем не соображает, что творит!!!
Паника ударяет мне в солнечное сплетение, и я точно вот-вот упаду в обморок. И пусть лучше так, и пусть так… Цепляюсь руками в мужские ладони и пытаюсь их от себя отодрать.
У меня ожоги на коже от прикосновения и мурашки вспышками рождаются, до боли в тело удивляясь. Это что-то на запредельном. Глаза в глаза смотрим, и если в моих страх, то в его ад.
И железная уверенность в собственных решениях. Это ещё хуже, чем отчаянная храбрость, потому что он пойдет до конца.
Меня бьёт дрожь, болит внутри все до агонии.
– Я хотел тебя увидеть, увидел. Хотел потрогать. Трогаю. Никто не зайдет, ничего не бойся, я рядом, – он шепчет мне в губы, а затем целует их, жаля, кусая, вторгаясь в мой рот языком, вырывая из меня тихий стон. Он беззвучный, но как будто бы такой, какой я не издавала никогда.
– Хотел поцеловать, поцеловал, – отрывается на миг и улыбается как Джокер.
Вместе с упоительным наслаждением меня накрывает очередной волной ужасаа от происходящего. Я в страхе смотрю на закрытую дверь, на Давыдов, на собственные руки, которые сдали его до побелеаших костяшек.
Смотрю куда угодно, но не правде в глаза.
Я с трудом отстраняюсь, чувствуя, как в груди сжимаются невидимые цепи. Мои руки дрожат, но я стараюсь собраться, чтобы не выдать свой страх.
Лёша стоит напротив, не отводя взгляда. Его глаза полны странной решимости, и это пугает.
– Ты с ума сошел… – срывается с моих губ, и я сама пугаюсь собственного голоса, который звучит настолько чуждо. – Это нельзя продолжать. Ты не понимаешь, что ты творишь? Ты смерти не боишься? Он убьет и глазом не моргает. Мне как ещё сказать тебе, чтобы ты не дышал даже в мою сторону?!
Я делаю шаг назад, пытаясь держаться уверенно, но внутри всё рушится. Этот момент, этот взгляд… Всё это слишком опасно. Понимаю, что в нем играют гормоны, а завтра они стихнут, и останется только факт измены. Моей с ним.
Тогда не жить не только мне.
Лёша не двигается. Его взгляд всё такой же пронзительный, он делает шаг ко мне и протягивает руку. Я отстраняюсь, не давая ему прикоснуться. Не могу позволить себе поддаться этим эмоциям. Не в этом моменте, не здесь.
– Ты понимаешь, что это конец? – пытаюсь снова “встать на ноги”, вернуть контроль. – Это всё не может продолжаться. Это невозможно, Лёша!
Он не отводит взгляд и всё больше становится похож на того, кто уже сделал выбор. Лёша делает шаг вперёд, и его лицо всё более решительное.
– Ты думаешь, я не знаю, что это опасно? – его голос глубокий, и я слышу в нём оттенок боли. – Но это уже не остановить. Это не просто… это всё, что есть. Мы оба сгорим, если остановимся. Ты чувствуешь это, Яна? Мы не можем просто забыть.
Я смотрю в его глаза и понимаю, что он прав. Это не просто игра, не просто каприз. Мы уже перешли ту грань, где всё или ничего. И хотя мой разум кричит, что это ошибка, моё сердце ощущает странную привязанность, которая не даёт мне силы отстраниться.
Но я отрицательно машу головой.
Так уже однажды было…
Я поверила в лучшее, и сломалась по итогу.
– Ты не можешь так со мной поступать, Лёша. Это несправедливо, – говорю я, хотя сам мой голос дрожит. – Мы оба не выйдем из этого целыми.
Он подходит ближе, и его взгляд становится мягче, но решимость в нём остаётся.
– Ты не понимаешь. Мы не можем просто уйти друг от друга. Это больше, чем ты думаешь.
Моё сердце начинает биться быстрее. Я чувствую, как оно пытается вырваться наружу. Я понимаю, что его слова правдивы. Это не просто игра, не просто случайность. Это что-то, что не остановить, если мы начнём. И я знаю, что теперь мне предстоит выбрать. Этот выбор изменит наши жизни навсегда.
– Уйди, пожалуйста, – рыдаю уже, затыкая себя тут же. Я не могу.
Снова шаг назад, и между нами почти бездна из проблем.
Но он перехватывает меня за талию, с силой сжимает и сажает к себе на бедра. А затем… просто выходит из кабинета вместе со мной на руках.
* * *
Я в жуткой панике цепляюсь за его шею двумя руками, в ярких красках представляя, что будет после того, как Михаил увидит нас.
Но мы выходим, как оказалось, в подсобку для персонала, а оттуда через сквозной проход в еще один кабинет, где делают массаж какой-то старушке. При виде нас она верешит, и смотримся мы явно не то чтобы как нормальные люди.
Адреналин ударяет в тело, превращая меня в один искрящий нерв. До ломоты в теле прижимаюсь к Давыдову. А тот же совершенно уверенным шагом идёт дальше, словно он продумал этот план до мелочей.
Меня погружает в кипящий чан, и хочется закричать от безысходности. Белый шум заполняет голову. Леша толкает очередную дверь, и мы оказываемся на улице. Я без одежды и без вещей.
Он меня украл.
…украл.
* * *
Мы стоим за углом здания, в узком переулке, в котором пахнет сыростью и горячим хлебом из соседней булочной. Холодный воздух обрушивается на меня, как ушат ледяной воды, и только его руки, по-прежнему сжимающие мои плечи, удерживают меня от полного коллапса.
Боже… Что мы наделали. Что мы наделали?
Глаза щиплет, и Леша опускает меня на асфальт, ещё раз убедившись, что я всё-таки стою сама.
Дрожу…
– Дыши, Яна, – Леша говорит тихо, почти шепотом, и вдруг это звучит так, будто весь мир сжался до этих двух слов.
Я вцепляюсь в него сильнее, меня трясет, не понимаю, почему никто нас не остановил, как мы вообще выбрались… и что теперь?
Оборачиваюсь, в ужасе ожидая, что Михаил все просчитал уже и заметил мой побег. Глупость… я обычно там минут сорок.
– Зачем ты это сделал? – спрашиваю, срываясь на полувсхлип. – Ты совсем с ума сошел? Он найдет и исчетвертует нас. Сначала тебя, потом меня.
Он смотрит на меня. В его глазах – не злость и не страх. Там какая-то дикая решимость, как у человека, который уже давно перестал выбирать между хорошим и плохим.
Он все решил, и теперь это гребанный каток, который размажет всех и вся.
– Потому что ты сама бы никогда не ушла, – отвечает он, и это не оправдание. Это приговор.
– Я не просила тебя спасать меня!
– Я знал, что он тебя не отпустит. Я знал, что сама ты не сбежишь.
Я молчу. И не потому что не согласна. А потому что в глубине души знаю – он прав. Но всё равно это безумие. Это опасно. Это теперь – наша новая реальность. В этой реальности меня действительно украли, но не ради выкупа.
Ради того, чтобы я снова научилась дышать.
– Думаешь, мне легко тебя отпускать к нему? Всякий раз думая, как он к тебе прикасается, мне хочется о стенку уебаться нахер, – хватает меня за руку и тянет куда-то в сторону.
Я чувствую себя грязной, необоснованно.
– Он меня не касается. Я с ним не сплю.
Тормозит редко, и я впечатываюсь в Давыдова со спины. Чувствую, как его фигура становится необъятно большой и пульсирующей от напряжения.
– Скажи это ещё раз.
– Я не спала с ним, не спала. Теперь я достаточно чистая для тебя?!
Начинаю бить его кулаками по спине и по всему, до чего сейчас в моменте могу дотянуться. Начинает накрапывать дождь, орошая нас холодными каплями. А я все бью Давыдова и бью, пока он не скручивает мои руки и не заставляет себя обнять, впиваясь губами в мои. Этот соленый поцелуй похож на агонию.
Мою.
Его.
Нашу.
– Глупости не говори, я бы никогда не подумал так о тебе, дурочка, – шипит в мои губы, заставляя тело покрываться мурашками. – Ты – все. Все для меня. Пойдем, – пропадает диким взглядом, и перехватывает мою руку ощутимо крепко.
Я прокручиваю эти слова в голове, пока мы бежим по улице, собирая на себе положительные взгляды прохожих.
– Камеры тут не пишут. Дальше поменьше вопросов, побольше доверия.
Я киваю едва заметно – не ему, не в ответ, а скорее самой себе. Как будто только что подписала контракт, скрепила его тишиной. Горит сарай, пусть горит и хата.
Он накидывает на меня свой худи, пахнущий сигаретами и мятной жвачкой, и ведёт дальше, вдоль стены, в сторону парковки.
Я иду по мокрому асфальту, но ощущение, что по битому стеклу босиком.
– Где машина? – хриплю.
– Нету, – коротко бросает он. – Пешком пока. Нам недалеко.
Снова он Всё знает, всё продумал. Даже этот побег, даже мои мысли. И это бесит почти так же, как и пугает.
Мы сворачиваем в подворотню. Я вижу, как за углом маячит вывеска химчистки, и вдруг понимаю – он ведёт меня туда.
– Серьёзно? – фыркаю. – Химчистка?
– Надо переодеться, – отвечает он спокойно. – И двигаться что дальше. Я не собираюсь тебя везти в какой-нибудь лес или подвальное логово. Мы не в кино. Все будет цивильно.
– Но ты меня украл.
Он останавливается. Поворачивается. Смотрит так, что мне становится трудно стоять.
– Да, и сделал бы это снова и снова.
Я отвожу взгляд. Потому что если сейчас начну в это верить – назад дороги точно не будет.
Внутри помещения тепло. Свет от ламп режет глаза. В углу стоит автомат с кофе, и пока он подходит к менеджеру и диктует номер – я набираю стаканчик американо дрожащими руками.
Он что, тут вещи оставил, что ли?
Мужчина с бородой вручает ему фирменный пакет необъятных размеров, а Давыдов ему стопку крупных купюр, затем кивает, и поворачивается ко мне, взглядом показывая, куда дальше мне надо идти.
Иду как послушная собачонка. В раздевалку для персонала. Давыдов следом… Достает из пакета вещи, вручает мне, сам переодевается и натягивает на голову бейсболку.
Я не знаю, кем я стану завтра. Я не знаю, что будет, когда Михаил поймёт, что произошло. И самое главное…
