Текст книги "Наглый. Плохой. Злой (СИ)"

Автор книги: Юлианна Орлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

ГЛАВА 11

ЯНА

Я чувствую, как муж с силой сжимает мою руку и заставляет меня перекинуть ее через свою. Моральная боль сейчас ничто по сравнению с физической. Он делает это специально, чтобы я почувствовала все оттенки этой боли. Наверное, любая другая на моем месте попробовала бы остаться дома.

Вероятно, это было бы правильным решением. Я даже допускаю, что это в некотором роде единственно правильное решение.

Но не когда тебе в глаза всматривается чудовище и елейным голосом сообщает, что переломает тебе ноги, если ты не пойдешь с ним.

Это праздник его товарища. И мы сообщили, что придем, так что проявить невежливость нельзя. Моего мужа заботит в первую очередь репутация его самого, а затем я во всех самых исковерканных смыслах этого значения.

И вот я в гостях у Давыдовых и изображаю полнейшее семейное счастье, в которое не поверит только абсолютный дурак. Ведь я актриса на миллион долларов.

А потому, когда мы встречаемся взглядом с Давыдовым-младшим, я мгновенно перевожу внимание куда-то в сторону.

Боже. Он и правда жарит шашлык, одет так легко, что я в любой другой момент непременно обеспокоилась бы таким видом.

Батник, бейсболка и спортивные штаны. Наверное, ничего другого он не признает. При виде меня плотоядно улыбнулся, подтянулся в плечах.

Меня обдает кипятком. Неосознанно сжимаю руку мужа и чувствую, как он поворачивается ко мне с приторно-сладкой улыбкой на лице.

Я чувствую его реакции и реакции парня.

С одной стороны меня обжигает огнем, с другой покрывает арктическим холодом.

Они о чем-то говорят, но вижу я только наглый взгляд Давыдова-младшего.

Все остальное сливается в какофонию звуков, в одно сплошное полотно.

– Яночка, пойдем посмотришь фронт работ…

И мы уходим с женой Давыдова-старшего. Когда петля на шее освобождает меня, и я могу сделать первый вдох, почти полной грудью, мне становится спокойнее.

– Вы уже выбрали цветовую гамму, в которой хотите видеть дом?

– Яночка, я на тебя полагаюсь целиком и полностью. Из пожеланий. Я хочу одну из твоих картин повесить в коридоре. Что-то из натюрмортов, – Арианна привычно улыбается мне и поглаживает мою руку.

Мужу кто-то звонит, и он отходит к лестнице, принимая вызов и тихо-тихо отвечая собеседнику. Улыбка становится совершенно другой, полярной. Был бы мне он важен как мужчина и как муж, то я бы непременно ревновала, но в тайне я радуюсь. Если это любовница, она очень долгое время берет удар на себя, освобождая меня от очередного ярма, которой сдавит шею и превратит меня в ходячий труп.

Мы остаемся вдвоем с Арианной, и как-то неожиданно я начинаю чувствовать совершенно другой набор эмоций.

– Я сейчас не пишу. Совсем. Может что-то старых работ вам бы понравилось?

– Вдохновения нет? – понимающе кивает мне женщина, печально вздыхая.

Эти сочувственные взгляды мне чертовски знакомы.

– Можно и так сказать.

– Я бы хотела глянуть, если можно. После той выставки ничего не воспринимаю, Яночка. И я очень надеюсь, что ты вернешься к творчеству.

Я вернусь к творчеству лишь тогда, когда стану вдовой.

Мы проходимся по дому с первого этажа по третий. Они решили менять все слишком кардинально, а для этого еще и планируют переезжать. Масштабный ремонт и полная смена обстановки. Не очень понимаю зачем, ведь их ремонту максимум лет пять, и тут даже не видно уровень износа. Нет его, по правде говоря.

– Вот здесь я бы хотела место под цветы как-то обустроить, – указывает на огромное панорамное окно, в которое упираешься, если пройти вдоль коридора. По левую и правые стороны комнаты. И только на одной висит знак “Вход посторонним воспрещен”. Сразу понятно, кому она принадлежит.

Сердце мимо воли екает, но я стараюсь отгонять наваждение.

– Я поняла вас, реализуемо.

– По комнатам, референсы для нашей спальни я скину тебе, а вот Лешку бы спросить, что он там хочет. Ты загляни, посмотри, что там. Я иногда ругаюсь с ним, что так нельзя, а он только отмахивается. В последнее время с ним сладить никак не удается. Он как с цепи… ой, ну в общем семейные у нас дела, ты извини, что загрузила.

– Да нет, неловко как-то, может пусть сам покажет.

– Яна! Сам покажет, не смеши. Он сказал, что если однажды я снесу все его в комнате в ноль, ему будет плевать, главное, чтобы было где спать. Ну ты и сама посмотри, – она подходит к двери с вывеской, явно намекающей, что входить сюда нельзя, и переводит на меня недовольный взгляд. Я не вхожу в комнату, но встаю на пороге. В то время, как Арианна все же нарушает личное пространство сына.

– Ты только посмотри! Ни шкафа, ни полочки. Матрас на полу! Груша висит, как будто мы в спортивном зале, окно без занавесок, какие-то убогие роллеты, которые он сам установил.

Белые стены, пустой пол. Тут все максимально минималистично. Кровать по-армейски просто заправлена, никаких подушек аля для якобы дизайна. Одна подушка плоской формы. В воздухе уловимы запахи цитруса и мяты.

А затем я делаю маленький шажок, переступая порог, и застреваю, ведь мой взгляд упирается в картину, которую я написала много лет назад. Так давно, что и не помнила ее уже. Застываю с раскрытым ртом, и по моей реакции, Арианна понимает, что именно повергло меня в шок.

– Единственная радость в этом бомжатнике, прости Господи!

Мурашки по телу скачут табуном, и я прижимаюсь спиной к дверному проему, в легкой панике рассматривая свою работу.

Почему… почему он ее тут установил? Сердце заходится в бешеном ритме. Я прижимаю руку к груди и стараюсь не подать виду, что меня это цепляет.

– Арианна! Телефон разрывается, – слышится голос Давыдова-старшего, и женщина неловко улыбается, берет меня за руку и коротко шепчет:

– Яночка, я на минутку!!!

Давыдова убегает, а я остаюсь в комнате, где стоит мучительно приятный запах мужчины. Именно так. Ноги почему-то ведут меня ближе к груше, от неё я двигаюсь к картине, затем к окну, а дальше останавливаюсь посреди комнаты, ещё раз сканирую пространство: здесь по большей части царит пустота. И только картина, груша и матрас на полу сигнализирует о том, что здесь кто-то живёт.

Едва двигающимися пальцами касаюсь своих волос и прикрываю глаза. Поворачиваюсь к окну и бездумно смотрю на красивый и ухоженный сад.

Взгляд косит на картину.

Снова в окно.

Снова на картину.

И в окно.

Так много вопросов вертится в голове. Но все отлетают от черепной коробки.

И волнение вдруг стучит в висках пульсацией.

Запах заполняет меня до краев. Я закрываю глаза и чувствую, как бушующее море превращается в штиль.

Дверь за спиной хлопает, и я резко оборачиваюсь, встречаясь взглядом с Лешей. Он не улыбается, не хмурится, просто его лицо переполнено серьезностью. Руки складывает перед собой и расправляет и без того широкие плечи. В комнате моментально становится нечем дышать.

Он как будто бы заполняет собой пространство. Пальцами касаюсь холодного стекла, плотно прижимаясь к раме.

Смотрит на меня Давыдов исподлобья, заставляя испытывать легкую волну паники.

Первый шаг отдается внутри меня бешеным стуком сердца.

Второй – капелькой пота, стекающей по виску.

Третий – пересохшим горлом.

– Ты не пришла на тренировку, Яна, – губы растягиваются в прямую линию.

Его наглый взгляд тормозит на моей груди и резко стекает к ногам.

– И не предупредила.

Разве я соглашалась на эти тренировки? Разве давала добро? Нет!!

– Ты что-то путаешь, я тебе ничего не обещала. И приходить не должна была.

Он ухмыляется злобно, медленно подходит ко мне впритык.

– Малыш, я тебе сказал, что ты должна прийти, и ты должна была послушаться.

Упирается всем телом плашмя в меня, заставляя испытать приступ паники.

Смотрит темным взглядом, от которого мурашки табуном.

– Где пропадала, кстати?

– Я отчитываться перед тобой не обязана, – цежу почти спокойно, стараясь не нервничать.

Стараюсь обойти парня, но он цепляет мою руку ровно в том месте, где оставил след мой муж. Острый прилив боли к намеченному синяку заставляет меня вскрикнуть, покрываясь седьмым потом.

Он не замечает мою реакцию и сжимает пальцы сильнее, заставляя искры боли из глаз брызгать.

– Что, неприятны мои прикосновения? – ухмыляется он, с наслаждением наблюдая за моими попытками вырваться. – А я думал, ты уже привыкла. Я тебя трогал всяко-разно.

Гнев вспыхивает внутри меня, перекрывая страх. Я не привыкла. Я не позволю этому продолжаться.

– Отпусти, – мой голос звучит твёрдо, несмотря на дрожь в пальцах.

Но он не двигается, продолжая сверлить меня своим тёмным, пугающим взглядом. Мгновение, и его лицо оказывается совсем близко ко мне. Губы почти впритык к моим.

Паника ударяет по затылку острой болью. Я пытаюсь держаться, но в итоге проваливаюсь в бездну, изо всех сил выныривая из бурных вод, в которых оказалась так внезапно.

– Ты мне так и не ответила, где пропадала, – его голос становится мягче, но от этого ещё более опасным. – Утонула в “счастливой” семейной жизни? – ставит ударение на слово счастливой, отчего у меня зубы сводит

Я сжимаю их, пытаясь не выдать ни боли, ни страха. Я прекрасная актриса, и блестяще выполняю свою роль.

– Это не твоё дело.

Его ухмылка медленно гаснет, сменяясь чем-то более тёмным. Я чувствую, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым.

Но внезапно он ослабляет хватку, затем резко отдергивает руку, будто обжегшись.

– Будешь упрямиться – пожалеешь, – бросает он, отступая на шаг. – И приходи завтра. Не заставляй меня тебя искать. Не придёшь. Я вынесу тебя из дома.

Я не двигаюсь, пока его фигура не скрывается из комнаты. Только тогда позволяю себе выдохнуть, прижимая пылающее запястье к груди.

Но в голове звучит одно "он не шутит. И он действительно может меня найти".

Из комнаты я вылетаю следом как ошпаренная, до конца неуверенная, что на самом деле он не обжег меня своим странным вниманием. Кожа будто бы готова слезть.

Когда я возвращаюсь в зал к присутствующим, Давыдова-младшего нет за столом, но он вернулся к мангалу. В то время, как меня почти сразу берет в оборот муж, укладывая руку мне на лопатки. Ладонь распластывается на спине змеёй.

ГЛАВА 12

ЛЕША

Стоит вся такая высокомерная сука со своим старикашкой под ручку, что вымораживает меня попросту.

Я бы эти волосы на кулак намотал и голову назад запрокинул, чтобы вгрызаться в нее было легче.

Хочется перекинуть через плечо и унести с собой куда-то, где брошу на матрас и буду трахать до потери пульса. У себя. У нее. И чтобы кричала подо мной.

Чтобы сопротивляться сама отказалась. Чтобы в глазах видел только желание, чтобы целовала в ответ, чтобы смотрела только на меня и стонала мне в рот

Сука.

Сука.

Сука.

Когда батя ко мне подошёл и ляпнул про то, что мое особое отношение к ней видно, я охренел, конечно.

Но решил помалкивать.

Батя у меня в какой-то степени мировой, но тем не менее мы с ним часто сремся на пустом месте. Иногда не на пустом. Суть такова: он высказывает мне, а я делаю вид, что вертел это на одном месте, но по факту, принимаю во внимание.

Нет, мне не кажется, что я нелогичен.

Мне кажется, что я скорее с ума схожу с каждым, сука, днём, когда не вижу Яну. Не слышу о ней, не могу потрогать.

За эти дни меня морально располосовало без нее.

– В себя приди, – прилетает мне в спину от отца, когда я хвастаюсь за шампур, забывая, что он горячий. Кожа разъедается. Бросаю звонкое ”блядь”, и слизываю ожог.

На мой окрик оборачиваются почти все… почти, потому что Яна не оборачивается. А мне жизненно необходимо, чтобы она на меня посмотрела.

Внутренности горят сильнее, чем рука.

– Хватит мозги мне сношать, бать, – скалюсь, осторожнее переворачивая мясо.

– Ага, хватит быть здравым смыслом. Наверное, надо позволить, чтобы он тебя как букашку размазал за свою жену? Ты не думал, что опасно для жизни покушаться на нее? Да даже смотреть на нее опасно. Дышать в ее сторону нельзя. Его люди вывезут тебя в лес и поминай, как звали. Никто не посмотрит, что мы друзья семьи, сын. Не буди лихо, – сурово звучит голос отца, а у меня в голове бьёт молот о наковальню. Это ядерный взрыв, который невозможно остановить.

Ведь все, что я хочу, это ЯНА,

– Обойдусь без советов, – рычу, отмахиваясь.

А он меня за шиворот тянет.

– Может в октагоне ты его и сделаешь, а на поле жизни он тебя размажет, и я не спасу. Не воспринимай мои предостережения как шутку, – сипло шепчет он, держа меня как щенка за шкирку.

Сука.

Размажет он меня. Да пошел он нахер.

К моменту, как я подаю свежее мясо к столу, у меня давление стучит в висках ударами молота о наковальню.

– Мясо, – коротко цежу, водружая поднос на середину стола, но так, что этот поднос ровно напротив Яны. Ешь. Бледная. Моя.

Ее лицо напоминает стенку прямо за ней, и это выводит меня на бешенство. Прививать меня бесполезно. От нее не поможет ни одно лекарство. Ничего мне больше не поможет.

– Вау, а ты сына научил готовить мясо, Вов, – ублюдок скалится, обнимая Яну, а я хочу подойти и выломать ему руку из плечевого сустава. Пускай болтается как есть, всяко лучше, чем то, что то, что она вытворяет сейчас.

– Ты знаешь, он у меня самоучка. Лучше, чем у меня получается. Так что тут я не приложил руку, Кир.

– Ну все равно, пример же брал, – подлизывает ублюдок, а я впитываю в себя воздух, который наполнен ароматом Яны. На языке пробую и очень близко подступаю к опасной черте, за которой хоть потоп.

Не уверен, что смогу справиться с этим прямо сейчас.

– Я прирожденный повар и жарю мясо лучше всех, – выплевываю ублюдку в лицо. Яна напрягается. В воздухе повисает неловкая пауза, которую Верховцев не считывает, ошибочно принимая на дерзость мальца. Бахвальство. На что еще он может рассчитывать?

Да насрать. Я начинаю рассчитывать на то, что встречу его в темной подворотне и накину мешок на голову, чтобы побыстрее вывезти из города, а еще лучше из страны нахрен. По частям.

Весь вечер проходит как в тумане, потому что все, о чем я могу думать, это Яна. И что он трогает ее все время. То за плечо, то опускает руку на талию, отчего мои кулаки сами собой сжимаются.

Тосты льются рекой, стол быстро пустеет. Разговоры распаляются, кто-то уже совсем тепленький, и сжимает мою чужую Яну сильнее.

В горле у меня разливается лава, спаливая все живое.

Тяжело дышу, наблюдая, как Островерхова осторожно берет еще один кусочек мяса. И деловито режет его на куски ножом. Кто шашлык ест приборами? Завернуть в лаваш, припорошить аджикой и есть прямо так, но нет, она ест ровно так, как жрет ее Верховцев.

* * *

Я занимаюсь сталкингом, и признаюсь в этом открыто. Имею, мать вашу, полное право на это и на еще много чего, ведь эта девушка сводит меня с ума. Я подсел на нее.

Настолько схожу с ума, что повсюду мне видится она, и повсюду вдыхаю запах ее духов. Это ненормально. Я даже в клуб завалился впервые за столько лет, чисто чтобы по фану склеить кого-то и хоть немного расслабиться, но как только в нос ударили духи как у нее, а я обернулся посмотреть, не она ли, сразу у меня член упал, потому что не Яна стояла, а другая баба.

И как мне вообще сублимировать, если, сука, член не стоит на других? Если хочется только ее, а как представлю в голове, так сразу на все готов. На суррогат не покушаюсь, не могу больше.

Болезнь прогрессировала. Теперь потрахушки с первой встречной и поперечной ситуацию не спасут аж ни на сколько.

Я только опозорюсь, потому что не встанет. И это в целом можно считать еще одной травмой в моей жизни.

Ни жрать, ни спать, ни жить нормально я не могу. В зале ухуйкиваюсь до состояния “валяюсь плашмя”, на тренировках тоже. А в зале, куда ходит Яна, я вообще как приклеенный. Ко мне уже и бабы начинают липнуть, потому как мясо свежак, да и на морду я ничего такой. Бабы любят мою внешность, а Яна нет.

И вот я как истукан торчу и жду ее, блин, как Хатико. Но ее нет. День, два. Выдерживаю три, а вечером третьего дня пишу ей смс, уверенный в собственной правоте на сто процентов. Это был запрещенный прием, но он того стоил.

“Если не придешь заниматься завтра, я приду к тебе домой. И мне будет плевать на твоего мужа”.

Не то чтобы я не собирался, нет. Я бы пришел туда хоть завтра, но почему она на меня смотрит глазами загнанной лани, на которую нападать я не собираюсь?!

Дай мне повод прийти и забрать тебя. Хоть один.

Ты реагируешь, верно, но это инстинкты. Покажи мне, что я могу сражаться не зря.

Я не верю, что этот гребанный Верховцев волнует ее хоть на сотую доли. Хоть на сотую!

Принцесса читает и не отвечает, а меня размазывает в щи. Срываюсь и еду тренить, пока с меня седьмой пот не сходит. Я снова и снова луплю грушу, натренировывая мышцы до каменного состояния. Ими можно и орехи колоть теперь.

Мне она не отвечает, а я понимаю, что с каждой секундой готов сорваться и реально приехать туда. И что сказать? Да плевать что…

Просто забрать ее, да и все. Украсть. И чтобы только моя была и чтобы рядом была. даже если не хочет.

Грудина ходуном гуляет, внутренности закипают. Удар. Еще удар. Пот стекает ручьем. В зал входит тренер и недобрым взглядом всматривается в меня, а вернее в мою агонию, которая становится сильнее с каждой, сука, секундой.

Удар.

Удар.

Еще удар, и груша рвется ровно посередине. И в принципе ожидаемо, я колошматил ее столько времени с такой злостью, что она вполне могла бы слететь с гребанных креплений.

Дышу часто и глубоко.

– Все, хватит, боец. Стоп! – тренер подходит ко мне и удерживает грушу.

Перед глазами стелется пелена, в которой я не вижу ничерта. Мне жизненно необходимо продолжать. Иначе сорвусь окончательно, иначе натворю чего-то страшного, о чем потом жалеть буду.

– Давыдов, мать твою, я сказал “стоп”, значит стоп! – благим матом орет тренер. А я оказывается снова начал мутузить грушу, вот же ж молодец.

– Есть "стоп", – бурчу себе под нос, отходя от злосчастной груши.

Перед глазами Яна, которая не моя.

Но в душе она исключительно… принадлежит лишь мне.

– Что я говорил по поводу личного на тренировке?

Да много чего он говорил. Я на все насрал, и только благодаря личному выкладывался на тысячу процентов. Хоть Эмоции на самом деле в боксе только мешают.

– Виноват.

Тренер рассматривает меня, раскрасневшегося и потного после такого марафона, тяжело вздыхает и спрашивает:

– Тебе недели хватит, чтобы решить свои вопросы? Мы должны готовиться, а для этого мне нужна твоя холодная голова, – прищуривается и ждёт моего ответа, а дать его я не смогу.

Никакой холодной головы больше нет. Яна все сожгла.

– Хватит, – соглашаюсь я, и покидаю тренировочный зал. Мне не в октагон, мне в бои без правил надо.

Там я не буду себя тормозить.

ГЛАВА 13

ЛЕША

Закурить охота впервые в жизни. Так пиздецово фигово мне не было очень давно. Кажется, что кишки наружу вылезут. Она меня заблокировала.

Просто кинула в блок. Теперь я не вижу ее фото, статуса профиля, да вообще ничерта я теперь не вижу.

Меня по спирали вращает. Хочется убивать. С силой сжимаю телефон и заставляю себя не сорваться. Просто баба, блин. Она просто баба, найди себе другую и не насилуй “мозгу”.

Но вместо этого я только и думаю о том, чтобы поехать и вломиться в дом, даже если меня потом вынесут оттуда амбалы Верховцева. И похер. И отлично вообще, я считаю. Я все равно успею его уничтожить. Мне пары минут достаточно, чтобы применить какой-то запрещенный прием и отхватить свое.

Дома появляюсь чисто чтобы поспать, и чтобы еще много-много раз посмотреть на картину, что установлена напротив кровати. Эстетическое наслаждение вровень с физическим, когда я смотрю на эту картину и думаю, что Яна ее касалась.

Она рисовала ее.

Она еще и могла делать это разной. Например, голой. Черт. Запрокидываю голову и со стоном бьюсь затылком о стенку. Мне капец как важно ее просто держать в своих руках. Просто, блин, прикоснуться, чтобы не сдохнуть в агонии от нахлынувших эмоций. Я бы хотел, чтобы это закончилось. Видит бог, даже пытался. Очень пытался вытолкать ее к чертовой матери из своей головы, но снова и снова сталкивался с суровой реальностью, в которой я не могу от нее избавиться. Раковой опухолью она распространяется по телу.

Идея подойти к стенке и долбануться о нее, чтобы не думать о Яне хотя бы гребанную минуту, не кажется мне сверхглупой.

На следующее утро я прикатываю в зал и бездумно шароеблюсь между тренажеров. Никого тренить мне не хочется. Заглядываю на периодически открывающуюся дверь и заставляю себя не взорваться.

Она обычно приходит сюда к десяти утра по субботам. Сейчас только девять сорок пять. Время есть.

Придет.

Нутром чую, что придет. Арендованный шкафчик все еще за ней числится. Абонемент оплачен до конца следующего месяца. Она не станет просто менять зал же? Сюда попасть стоит космических денег. Так что точно не станет просто футболить классное место из-за меня.

Дурак.

Ее муж деньги лопатой гребет. Не думаешь же ты, что она по факту оплаты абонемента из вредности ходить будет сюда?

В самом деле?

Нет, он скорее просто купила уже новый в другом клубе. И мне предстоит узнать, в каком.

Раскачиваюсь в нетерпении мониторя время, когда ко мне подходит какая-то долговязая девица с распущенными волосами. Нахера сюда ходить с такими патлами? Чтобы потом везде они валялись? Ненавижу, когда бабы так делают. НЕНАВИЖУ.

Соберите свою макаронную фабрику, ведь вы в зале не одни.

А еще больше меня бесят те, которые без полотенец ложаться на тренажер. Садятся на него. Или черт его разбери что еще с ним делают.

Сердце больно бьется о ребра, пока я не моргая всматриваюсь в долбанную входную дверь.

Войди же, милая.

– Привет! Ты тут? Ау… – начинает махать рукой как опахалом девица перед моим лицом. Черт.

Игнорирую, потому что это лучший выход из ситуации.

– Эй?

– Я занят.

Перевожу на нее нечитаемый взгляд и встречаю волну негодования. А ты думала, я по факту наличия тебя в этом зале должен кланяться в ноги и радоваться знакомству?

Не должен. И не буду.

– Мне сказали, что ты тренер.

– И я занят. Мест нет, – буркаю, и снова перевожу все свое внимание на входные двери. В моменте кажется, что ничего сильнее не жду, как то, что Яна все-таки в конечном итоге войдет в эту блядскую дверь!!

– Хам! Пожалуюсь на тебя руководству.

Ага.

Жалуйся. Визжи. Мгновение, и в зал входит Островерхова, бледная как стенка, и сразу в спортивном костюме. Маленький рюкзачок перекинула через плечо и несет себя как царица. Волосы затянула в высокий хвост, раскосые глаза сшибают нахрен с ног. Меня.

Лосины плотно оплетают фигуру, которая выгравирована у меня в памяти намертво.

Ровно через три секунды ее взгляд ударяется о мой.

Она тормозит, закусывая губу, а в нее почти врезается какой-то малец, которого мне лично хочется размазать по стенке лишь за то, что он к ней прикоснулся.

В мгновение Ока оказываюсь рядом и за локоть увожу в раздевалку.

Для тренеров.

Здесь пусто, и я блокирую дверь шваброй.

А затем сталкиваюсь лицом к лицу с той, которая сводит с ума.

Рассматриваю как маньяк, потянув лыбу во все тридцать два.

– Ну здравствуй, Островерхова.

Она кусает губы и хмурится, растирая руку.

Я же не сильно не взял? Какого тогда?

– Какого черта ты себе позволяешь? – пыхтит и краснеет, вмиг оживая от ярких эмоций в мою сторону.

Вау.

Пришибает нахрен.

* * *

Я на полном серьезе планирую бесить ее, чтобы жрать чуть больше эмоций, которых обычно я не вижу. Это похоже на подвид мазохизма? Вероятно, скорее да, чем нет.

Яна кусает губы и часто-часто моргает, всматриваясь в меня влажным взглядом олененка Бэмби.

Так на меня не смотрел никто и никогда. Всегда прожженные взгляды проворных сук, точно знавших, что они по жизни хотят.

В башке пульсирует, и я пытаюсь заставить себя не совершать глупости, но рядом с ней глупости – это мое второе имя.

Сбивчиво дышу, делая шаг навстречу. Яна – два назад, как будто это поможет.

– Что же я себе позволяю? – хмыкаю, бросая взгляд на пустую раздевалку. Тут точно никого, а значит есть карт-бланш.

– Серьезно? Ты преследуешь меня! Кем ты себя возомнил? – краснеет еще больше, практически взрываясь от переполняющей злости. Очень красиво злится. Я бы попробовал ее злость языком.

Пульсация становится настолько сильной, что я в моменте не слышу ничего. ощущение, как будто пропустил удар на ринге

– Я тебя хочу. Забрать тебя от мужа, потому что он тебе не подходит, а я вот идеально, – шепчу на запредельно низких частотах, и мне кажется, что я вообще это мысленно произнес.

Сначала кажется, потому что потом я вижу максимально удивленное лицо, вытягивающееся все сильнее с каждой секундой.

Она ударяет меня по лицу, и я позволяю. Потому что это тот контакт, которого я так сильно хочу.

Яна отшатывается от меня, а я резко придвигаюсь и впиваюсь в ее губы, одновременно блокируя все попытки меня оттолкнуть. Это доля секунды. Я втрамбовываюсь в нее, резко толкаясь в приоткрытый рот, языком проезжаюсь по горячим губам, сладким как мед. Второй рукой удерживаю затылок и не даю сдвинуться с места.

В голове ядерный взрыв, меня подбрасывает от силы разорвавшегося снаряда. Я все жру ее и жру, толкаясь языком глубже. Насилую ртом, напитываясь ароматами и вкусами, которые мне всегда было нельзя. Со стоном притягиваю ее максимально близко и чувствую все выдающиеся части фигуры, сносящие башку в ноль.

Отрубите мне голову, потому что я больше не смогу без… этого.

Щелкает сильнее. И вот я уже прижимаю Яну к стенке и сжимаю в своих руках, ощущая каждый, сука, сантиметр, под пальцами. Горит тело, горит все.

В пепел превращается.

Вгрызаюсь до боли, а она… не сопротивляется.

Поднимаю Яну на руки и толкаюсь в нее бедрами, охамев вкрай.

Все заканчивается слишком быстро. Кто-то начинает ломиться в раздевалку, и Островерхова просыпается, начиная резко меня отталкивать. Кусает меня и пытается махать головой из стороны в сторону.

Нет.

Скольжу руками вверх по манящим бедрам и слышу писк, протяжный, звериный, словно я сломал ей руку, а не потрогал. А затем ощущаю, что она рыдает.

Просто сейчас рыдает от того, что я целую ее. Отрываюсь, и всматриваюсь в широкраспханутые заплаканные глаза. Плачет из-за меня.

А затем я опускаю взгляд… Спортивная кофта задралась до лифчика, и теперь я вижу синюшные разводы на бледной коже. Уродливые кляксы расползлись по телу, рисуя узоры, которых быть не должно. С красными вкраплениями и намеками на коричневатые оттенки они ввергают меня в ледяную прорубь.

Торможу. Головой машу. Стоп.

А затем начинаю задирать рукава. Щелк. Доходит не сразу, но Яна начинает верещать и плакать.

– Отпусти меня! Отпусти меня, – пытается упасть на колени, но я рывком поднимаю.

Сердце заходится как ошалелое. Меня сейчас разорвет на части. Я буквально разрываю на ней кофту и вижу… черт, твою мать, это не то, что я хотел видеть. Не то что вообще когда-либо думал увидеть на ком угодно, а уж тем более на ней. Все руки в следах от рук, как будто ее хватали много и часто, а возле локтя припухлость.

Мгновенно отпускаю ее, потому что понимаю, что мог сделать больно.

Она всхлипывает и прикрывает глаза, отворачиваясь от меня. Плечи содрогаются, а меня пополам ломает, как будто я пропустил удар от соперника в октагоне.

Я моментально забываю, что целовал ее, что обнимал. Потому что это все вдруг растворяется в реальности, где я вижу ее с синяками по всему телу, и такие синяки не остаются после падений.

– Как давно…

– Пожалуйста, пожалуйста, не надо, – молит она, а я взрываюсь окончательно.

– Блять, Яна. Ты едешь со мной. Все нахуй.