Текст книги "Наглый. Плохой. Злой (СИ)"
Автор книги: Юлианна Орлова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
ГЛАВА 36
ЯНА
Мои требования остались без внимания. Он настолько боится, что я увижу Давыдова, что готов уничтожить его, лишь бы я не посмотрела на него. Не заговорила. Не знала, что он жив. Но, быть может, это единственная причина, едва ощутимая, но все еще связывающая меня и жизнь воедино.
Он дал мне три дня. Именно столько, как сообщает доктор моему мужу, может потребоваться для стабилизации моего ментального здоровья. Подозреваю, что дело вовсе не в нем, но размышлять далее – не имеет смысла.
Три дня без него – это как долгая прогулка перед гильотиной. ты ведь все равно умрешь, только твои мучения оттягиваются все больше.
Первые сутки проходят так, что я по большей части сплю, в наглухо закрытой комнате. Не могу сказать, что это смогло бы остановить Кирилла, но и с распахнутой дрыхнуть кажется глупой идеей.
Вторые сутки проходят примерно также, только разве что я долго всматриваюсь, кажется, безумным уже взглядом в окно на активность окружающих людей.
Верховцев что-то готовит. Или прием, или очередную вечеринку, или показательные выступления-выставку зверушки под кличкой “Любимая жена”.
На третьи сутки я ко всему индифферентна, ничего меня более не радует и не интересует.
Потому когда дверь с хрустом открывается, наверняка потому что ручку с концами разломали, и в комнату входит Кирилл, я не двигаюсь. В моем взгляде он не увидит страха, отчаяния или чего-то такого.
– Привет, любимая, – показательно нежно обращается ко мне Верховцев, стоя за моей спиной.
Молчу, и только по телу мурашки табуном. Мурашки ужаса и отвращения к самой себе. А в глазах стынет холод, как и внутри меня.
– Через пару часов нам нужно быть у следователя, а потом запишем видео для социальных сетей.
– Зачем? – Хм, малыш, я ж не прошу, а ставлю перед фактом, и пояснять тебе что-либо не собираюсь, – он обходит меня и встает прямо перед окном, в которое я с такой внимательностью всматривалась все это время.
Руки сложены в карманы, и весь вид показывает превосходство. Была бы я чуть смелее и сильнее, я бы толкнула его вперед, и с высоты третьего этажа он, быть может, размозжил себе череп. Я вращаю эту мысль в голове, пока фоном звучат какие-то слова. Плевать, что он там рассказывает, на все плевать. Желание резко подскочить и толкнуть ублюдка растет с каждой секундой. Давление с силой ударяет битой по барабанным перепонкам.
– Думаешь, как убить меня? – словно читает мои мысли, Кирилл оборачивается и ехидно улыбается своей убийственной физиономией, от которой меня тошнит.
– Можешь не думать, у тебя не получится. А я тебя не посажу, так что ты все равно останешься в моем полном владении, только в таком случае после попытки убийства я буду скверно зол. А когда я зол, я могу делать больно. Больнее, чем ты можешь себе даже представить, – подмигивает и снова отворачивается к окну. Я точно знаю, что способна на многое, но способна ли я на убийство? Способна? Прикусываю щеку с внутренней стороны и почти не дышу, пока боль не становится невыносимой, а во рту не разливается металлический привкус.
Ненавижу.
Как я тебя ненавижу.
Леша, ты только держись. Я что-нибудь сделаю, я обязательно что-нибудь сделаю, даже если я за это сяду.
– Приведи себя в порядок. Мне нужно твое полное послушание, жена. Помни о том, что от твоего поведения зависит срок жизни твоего бывшего ебыря. Понимаешь, да? – он присаживается на корточки как гопник, всматриваясь в меня звериным взглядом.
– Твоя послушная игрушка будет готова к нужному времени, – цежу пересохшими губами. – Вот так бы и всегда, милая, – тянет кто мне руку, и я резко отстраняюсь. Меня вывернет сейчас.
– Что ж, об этом твоем поведении мы поговорим вечером, за ужином. Я приказал Севилии приготовить мясо и овощи. Вино красное полусладкое, как ты любишь. Помни о том, что у нас сегодня первая брачная ночь, малыш, – он снова скалится как дикий зверь, а у меня внутри все умирает. Медленно, но верно.
Словно в меня вонзают нож по миллиметру, по чуть-чуть, и если вытянуть, то я точно умру от кровотечения.
– Собирайся. Я пока сделаю пару звонков, – ленивая улыбка разливается на отвратительном для меня лице. Да что там для меня, уверена, для многих оно именно такое.
И я собираюсь, надеваю первое попавшееся, выпавшее из шкафа. Не хочу наводить марафет, или чтобы он думал, что для него я буду стараться. Я обещала прийти, но не обещала быть красивой.
– Как же я тебя ненавижу, ненавижу! – рубашка под давлением моих пальцев хрустит, одна пуговица отлетает на пол.
Если бы можно было ненавидеть сильнее, мир бы сошел с оси!
Холодными пальцами я прикасаюсь к коже и морщусь. Сама горю огнем, а руки словно из льда…
Обычные джинсы и рубашка, все самое простое, ноль макияжа, полное отсутствие желания что-либо делать с волосами, которые превратились в паклю без должного ухода.
На все плевать, На все. Не хочу ничего, не буду ничего делать, чтобы его порадовать. В итоге, что бы я ни сделала, я все равно не смогу сделать ничего, чтобы освободить Лешу.
Есть только один вариант, его убить, и этот вариант – мой единственный ключ к решению проблемы.
Мы отправляемся в следственный комитет на новой машине, которую сопровождают еще три. Полноценный эскорт, как если бы я была президентом. В машине Кирилл держит меня своей ледяной рукой до состояния, что рука немеет. Что ж, если он думает, что может настолько меня контролировать, то он глубоко ошибается.
– Расчесаться ты не захотела в знак протеста, да?
Молчу, но внутри кипит ядреная смесь.
Для тебя даже чистая одежда – слишком много.
– Тебе нужно будет подписать пару бумажек, – заходит издалека мой ублюдочный муж.
Опять молчу. Я знаю, что молчание его бесит больше, чем что-либо еще.
– После мы могли бы поехать к твоим родителям, но ты уверена, что хочешь их напугать своей естественной красотой? Вид все же больной, как ни крути, – интонация меняется вмиг, я чувствую намек на угрозу. – Но раз ты так решила, то мы никуда не поедем. Нет смысла пугать твоих родственников, верно? Ты же не хочешь, чтобы у твоего папеньки опять давление стукнуло? Опять скорую вызывать.
Я резко поворачиваю голову и сжимаю свободную руку в кулак.
Перед глазами яркая вспышка мелькнула.
О чем он говорит?
– Ты о чем?
Ну дрянь, он нашел способ получить мою реакцию самым изощренным способом из всех.
Делаю глубокий вдох и пытаюсь не накручивать себя.
– О как! Быстро ожила, – исподлобья рассматривает меня и облизывает нижнюю губу, упираясь кулаком в скулу. Кольцо-печатка переливается мелкой россыпью бриллиантов на фоне оникса. Особенный ужас внушало мне это кольцо с момента, как я впервые увидела его. Он носит его не так часто.
А в те дни, когда на его одежде остается кровь.
Моя же стынет в жилах от увиденного.
– Говори.
– А что мне за это будет? М? Щепотка послушания? Или…?
– Скажи мне, что с моим отцом, ублюдок! – я устремляюсь вперед и ударяюсь свободной рукой в его стальную грудь, начинаю молотить, не особо разбирая, по чем я бью.
Вместе с агрессией и волной адреналина тело разрывает истерика. Я рыдаю и бью, пока Верховцев в превосходством рассматривает меня с ублюдочной улыбкой на лице.
Но он не говорит, только заламывает мои руки и кладет меня лицом в кожаную обивку сиденья. Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Свободной рукой он упирает мою голову до характерного хруста позвонков так, что я щекой втрамбовываюсь в сиденье.
Зубы разрезают внутреннюю поверхность губ, а слезы застилают зрение.
Всхлипы вместе со стонами – это единственное, что звучит в машине.
Водитель закрыл перегородку, и теперь мы с моим мужем в вакууме.
– В качестве наказания я мог бы тебя трахнуть прямо тут, чтобы ты поняла, кто тут решает, а кто подчиняется.
В самой уязвимой позиции я нахожусь перед ним во всей красе. Он упирается пахом в мое бедро и тяжело дышит. Какая вероятность того, что мой крик услышит кто-то снаружи и поможет мне?
Внутренности ухают вниз, а машина съезжает на обочину.
ГЛАВА 37
ЯНА
– Значит так, я говорю один раз, а в следующий: сдеру вещи и трахну прямо там, где ты покажешь свои идеальные ровные зубки. Поняла? – он упирается пахом в меня сильнее, а я задыхаюсь от истерики и от паники, которая насквозь пронзает меня острым пиком.
Моя ненависть зыблется на чем-то невозможно остром. На желании выжить и дождаться момента, когда этот ублюдок пожалеет.
– А теперь, когда я успел насладиться теплом твоего тела хоть так, я тебя отпущу, и ты не будешь орать как резанная. Промычи, если правильно меня поняла, ладно?
Но я молчу, а затем снова ощущаю прикосновение к своему бедру. Ладонью он ведет в сторону внутренней поверхности, а меня начинает бить током. Я дергаюсь, пытаюсь оттолкнуть его, скулю и плачу сильнее. Мое горло разрывает от немого крика.
– Ты никогда не была тупой, жена, а сейчас буквально меня поражаешь в негативном ключе, разумеется. Но мне даже нравится твоя строптивость. Уверен, что в постели у нас не будет никаких проблем с таким уж жаром ты проявляешь свои острые черты характера, – шепчет мне в макушку, вдавливается в меня еще сильнее, и вот я уже трясусь как листочек на ветру.
Он отпускает меня, а я резко поднимаюсь и рывком забираюсь к двери. Все заблокировано, мне не выбраться, но я обнимаю себя и жмусь к краю, куда уже и жаться бессмысленно.
Мой муж с неприкрытым наслаждением рассматривает мою дрожащую фигуру, пока мне остается лишь с ужасом осознавать тот факт, что теперь мне придется вести себя иначе, если я вообще хочу выжить.
Машина резко трогается с места, и меня прижимает к стеклу. Холодная поверхность охлаждает кипящую от мыслей голову.
До конца пути меня не трогают, но в моих мыслях ядерный взрыв.
С бешено колотящимся сердцем я сижу на месте ровно, бездумно всматриваясь в проносящиеся мимо здания. То, что водитель моего мужа, явно спешит и нарушает правила – вне всяких сомнений, но также очевидно и другое, что машину моего мужа не остановят ни при каких обстоятельствах.
Мы подъезжаем к зданию СК, и меня вытаскивают из машины почти как может сделать любящий муж со своей любимой женой, а именно: показательно галантно помогают выйти, придерживая за руку, нежно улыбаются, но то, с какой силой рука впивается в мою, и с какой грубостью тянет к себе – ясно показывает реальное положение вещей.
Я в тюрьме.
До кабинета следователя мне не сказали ни слова, а я почти не дышу, судорожно рассматривая антураж.
Спустя пару минут я уже вхожу в кабинет, где пахнет табаком и чем-то сальным, при том при всем, что антураж довольно дорогой. Мебель дубовая, стулья кричаще-помпезные, как для работника правоохранительных органов.
– Владислав Петрович, здравствуйте, а вот и мы, – лучезарно улыбается Кирилл, когда нам навстречу поднимется тучный мужик за пятьдесят с наполовину седой головой, но при этом борода черная. Смотрится максимально странно. Отвратительно.
И в темных глазах нет и намека на совесть. Угловатые черты лица далеки от приятных или хотя бы сносных.
Пренеприятнейший тип в неопрятной мятой одежде.
– Кирилл Эдуардович, дорогой, сколько лет, сколько зим? – он протягивает ему руку, а потом переводит мутный взгляд на меня. Оценивающий, цепкий.
Почему мне кажется, что здесь давно уже все обсудили? И что цепной пес моего мужа точно знает, что сделать для того, чтобы утопить всех нежелательных людей в окружении Верховцева?
– Много-много, дорогой, но вот мы и здесь. Готовы к плотной работе. Прошу любить и жаловать мою красавицу-жену Яну, – рисуется мною, вытягивает руку и водружает меня на воображаемый пьедестал.
– Очень приятно, Яна. Наслышан о вас, и со своей стороны хочу сказать, что все, что о вас говорили, было преуменьшением. Вы невообразимая красавица, я буквально ослеп от вашей сногсшибаемости, – прибавляет лесть ненужными комплиментами, от которых начинает мутить. Я киваю в ответ, но ничего не произношу.
Ни звука.
– У Яны ПТСР, прошу понять и простить. С учетом ситуации, это меньшее из зол, сам понимаешь, – Кирилл меня обнимает, и я отталкиваю его в присутствии чужого человека.
– Что ж, приступим. Я подготовил документы, все как было оговорено. Яна, вам достаточно только прочитать и подписать.
Я сажусь на стул, и мне суют ручку с листком. Мелким шрифтом там написаны… мои показания. Достаточно только бегло посмотреть, чтобы понять: я это не подпишу никогда. Ни за что.
Вот только моего согласия может не потребоваться, потому что Верховцева остановить невозможно.
Внутренности вращаются на вертеле, когда я вчитываюсь в написанное.
“Украл… удерживал против воли, совершал насильственные действия сексуального характера”.
Буквы медленно расплываются. да не может быть, что он решил все это осветить таким образом не может быть.
Я поднимаю отчаявшийся взгляд и шепчу:
– Я это не подпишу. Ни за что и никогда.
Отшвыриваю от себя бумиаги, и они разлетаются на пол под тяжелый вздох моего мужа и довольно потрясенный взгляд следователя.
– Яна хотела сказать, наверное, что надо что-то дополнить, да? – тяжелая ладонь плавно опускается ко мне на поясницу, надавливает, намекая на то, что именно мне надо было бы сделать сейчас.
– Нет, я хотела сказать именно то, что и сказала. Я не подпишу это, потому что меня никто не крал и не принуждал ни к чему, и уж тем более не совершал насильственные действия сексуального характера, – голос дрожит, но я уверенно заявляю правду, пусть и покрылась коркой льда от увиденного в глазах Кирилла.
Он меня убьет.
Но я не подпишу приговор Давыдову.
Верховцеву придется расписаться за меня, если он такой умный.
Я резко встаю и и направляюсь к выходу, но меня настигает Верховцев, до боли впиваясь в спину, и толкая меня к закрытой двери.
– Мы поговорим и вернемся позже. Всего доброго, – прощается без тени доброжелательности. – А с тобой мы поговорим дома, Яна, – рычит мне в ухо, после чего дергает ручку двери и хватает меня за талию, выталкивая из кабинета следователя.
ГЛАВА 38
ЯНА
Я предчувствую плохое, когда мы выходим из здания СК, предчувствую, ощущаю злобные вибрации, которые волнами исходят от Верховцева. Он тащит меня к машине с застывшей улыбкой на лице, а когда мы оказываемся рядом с ней, он замахивается и ударяет меня по лицу. Наотмашь.
Боль мгновенно расползается по лицу, разнося по искаженной коже красную сеточку проступающего синяка. Я точно знаю, что завтра там будет синева, как и обычно бывало ранее.
Разве что чаще мой муж обходился синяками по всему телу, мастерски маскируя отметины так, что никто, кроме него, не смог бы заметить. Но он умело надавливал именно в болезненные места, чтобы причинить мне еще больше боли.
– В машину, быстро, – коротко командует он, рывком открывая дверь. Я прижимаю похолодевшие ладони к пульсирующей скуле и не смотрю на мужа. Не могу и не хочу. Тяжело дыша, я сажусь в машину, хоть на самом деле надо было бежать без оглядки, но мои ноги словно превратились в вату. Это бессмысленно, все бессмысленно.
Дома он меня убьет, если я ничего не сделаю. Никогда еще он не был настолько зол.
Следом в машину садится Кирилл, хватает меня за руку и тянет к себе.
– Дома я поговорю с тобой как следует, а пока ты будешь ехать с осознанием, что завтра проснешься с болью во всем теле. Уж об этом я побеспокоюсь, любимая моя, – всматривается в меня диким взглядом, лишенным всего человеческого.
Я дрожу и ощущаю, как боль становится еще сильнее, пульсация расползается аж до уха, я одна боль в каждой клеточке собственного тела.
Проворачиваю в голове дальнейший план, и начинаю смутно осознавать, что выпрыгнуть на ходу из машины не такая уж и плохая идея, на самом деле. Даже если покалечусь, хотя бы попаду в больницу, а не домой к этому уроду.
Когда-то он говорил, что его дом – его крепость, самое надежное место в мире. И если ему надо будет, то он может там забаррикадироваться на несколько месяцев. Там самый безопасный объект, где Верховцев чувствует себя в своей тарелке.
У него даже все бумаги, касающиеся работы, не находятся в главном офисе, а тут, в кабинете, который оснащен получше, чем хранилище банка.
Вот почему все самые изощренные пытки надо мной он проявлял тут, и лишь впервые ударил возле машины при свидетелях на парковке возле СК. Для него всегда было важно, как мы будем смотреться в обществе, какую репутацию я могу создать, и как сделать так, чтобы я не стала причиной репутационных рисков.
Машина несется словно на ралли, и чем ближе мы к дому, тем сложнее дышать. Внутренности сжимает железным корсетом с шипами.
Мне кажется, что проходят мгновения, прежде чем машина тормозит у дома, высокие двери забора плавно съезжаются, и я остаюсь с чудовищем один на один.
Кирилл выходит из машины изящно как победитель, подходит к моей двери, резко ее открывает и вытаскивает меня наружу. Выволок меня как тряпичную куклу, которая надоела и которой ты больше не хочешь играть. Он перехватывает меня за волосы и поднимает над землей при свидетелях, при своей охране, которая для него как тень. Им он доверяет все, если не больше.
Меня затаскивают в дом.
Я стону сначала от боли, а затем от безысходности. Мне кажется, что я вот-вот просто растворюсь в пространстве от всего происходящего.
Меня попросту не станет.
– Ты что делаешь, сука? Ты как смеешь перед чужими так себя вести? Ты берега попутала? Поверила в себя? Да я тебя, суку, удушу, а потом воскрешу, чтобы ты не думала, что смерть далась тебе легко. А теперь слушай меня внимательно и внимай. Ты подпишешь все! Все подпишешь, дрянь, и будешь плясать тогда, когда я тебе скажу об этом, а если не будешь, то я сначала сломаю тебе ребра, а потом ноги. Поверь мне, именно эта последовательность вызывает непреодолимое желание сдохнуть! – он тянет меня, отчего я спотыкаюсь, снова пытаюсь подняться, но в итоге сбиваю коленки в кровь.
Мне очень больно. Скальп натягивается сильнее, и кипяток разливается по нервным окончаниям.
– Ты должна целовать мне ноги за то, что я тебя не убил сразу, потому что, блять, сильно тебя люблю! А ты этого ничерта не заслуживаешь! Не заслуживаешь! И за что я только тебя люблю, Яна, скажи мне, за что? За смазливую рожу и тело, которое ты мне не даешь?! – толкает меня от себя с такой силой, что я падаю спиной на холодный мраморный пол.
Боль сквозит по позвоночнику, расползаясь своими ледяными щупальцами. Кашляю, медленно поворачиваюсь на бок, изнемогая от происходящего. Адреналин все еще действует, иначе почему я могу терпеть все это?
Почему еще не умерла?
– Вставай, мразь. Вставай и посмотри своими бесстыжими глазами на меня. Я хочу видеть тебя, вставай, – подходит ко мне со спины, снова поднимает за волосы. В этот раз я ни звука не издаю, лишь безвольно подчиняюсь всему, что он со мной делает.
– Ты просто жалкая потаскушка, которая никогда по-настоящему не могла принять меня, и не сможешь, ты просто блядина, которой подавай запретных отношений вместо стабильных семейных уз, за которые многие на твоем месте держались бы как за спасательную шлюпку. Что тебе вообще надо, а? Вот что? Подарки – на, бабки – на, тачки – на, путешествия – на, да все что хочешь – бери и радуйся. Все, что требовалось от тебя – быть покладистой женой, улыбаться и любить меня, рожать детей, но ты выбрала другой путь. Путь самоуничтожения. Тебе нравится боль? Скажи мне, я буду каждый день тебе ее устраивать самым замысловатым образом из всех, – толкает и пинает меня, проезжается кулаком сначала по лицу, потом по ребрам.
Я обессиленно падаю на ледяной пол и расслабляюсь от прохлады. Это очень приятно, особенно когда все тело в огне. Расфокусированный взгляд гуляет по дому, по всем вещам, которые можно использовать для защиты.
Смогла бы я убить? Вероятно, да, и даже рука бы не дрогнула. Вот только у меня ощущение, что пара пальцев сломана.
Я пытаюсь подняться, пока Верховцев отходит к мини-бару, достает бутылку с янтарной жидкостью, разливает по двум ребристым стаканам. Поворачивается ко мне и с прищуром рассматривает. Пока я со стоном поднимаюсь.
Мне очень тяжело это сделать, а еще я вижу кровавые пятна на полу. Кап-кап. Тяну руку к носу и понимаю, что он расквашен.
Нестрашно, не в первый же раз, верно?
Не в первый.
Улыбаюсь и снова морщусь от боли, потому что губы саднят. Тоже расквашены, да? Ну и прекрасно.
Взгляд падает за бутылку с шампанским. Рядом с ним на обычный штопор с винтовой открывашкой. Острой. Ею можно пробить артерию. Ею можно убить легко и просто.
– Ты встала. Значит, тебе не так уж и больно, да? – хрипло смеется и отворачивается к окну, стирая кровь с рук. Моя кровь на его руках не в первый раз. Но в этот раз откровенно плохо смотрится.
Стоит ему отвернуться, и я подхожу к столику, медленно беру штопор и сжимаю в руках. Деревянная ручка впивается в кожу с ощутимой болью.
Кирилл поворачивается ко мне ровно в момент, как я выставляю штопор вперед. Теперь он ко мне не подойдет.
– Ты решила убить меня штопором, прости? – смеется он с такой силой, что аж до слез. – Малыш, не смеши меня и положи игрушку на место. Это даже не смешно.
А затем я поворачиваю острие в свою сторону и прикладываю к шее. Я ничего и никогда с собой не сделаю, потому что считаю это трусостью, но сейчас в глазах Верховцева я впервые вижу тень паники.
Что, когда ты убиваешь любимую игрушку медленно, – это немного другое, да?
А когда она – это повод не дать ей сделать это?
– С тобой нет, ты у нас сильный, а я вот слабая, Кирилл. Очень слабая.
Он медленно подходит ко мне, а я делаю пару шагов назад. Мы остаемся на одном расстоянии друг от друга.
– Детка, ты этого не сделаешь…
– Что ж, давай проверим, – я поднимаю руку выше, замахиваюсь, и резко падаю на пол, потому что звук разбивающегося стекла вдруг заполняет всю мою реальность.
