Текст книги "Наглый. Плохой. Злой (СИ)"

Автор книги: Юлианна Орлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

ГЛАВА 39

ЯНА

Я слышу громкий стук ботинок, и то как стекла лопаются под давлением мужской тяжелой обуви. Какофония звуков затапливает уши. Я закрываю голову и в моменте уже ничего не слышу. Только вижу, как в дом вламываются люди с оружием и в балаклавах.

– Всем оставаться на местах. Работает “Альфа”. Лежать, я сказал, – это первое, что я слышу отчетливо– хриплый голос крупного мужчины, который придавливает Кирилла ногой в спину, в голову вдавливает дуло автомата.

Зрение плывет, и мне не видно ничего наверняка, сначала по верхам, а лишь спустя мгновения все фокусируется.

Кто-то осторожно поднимает меня, пытается поставить на ноги, но только мои ноги подкашиваются. Голова качается как на шарнирах, и боль усиливается, она практически смертоносная.

Мужчина в камуфляже и балаклаве осторожно касается моего подбородка и произносит:

– Вы Яна Верховцева, верно?

Я молчу, пытаюсь сказать, но молчу, просто мышцы не работают больше. Только киваю и сдавленно дышу. По губам снова течет что-то горячее, явно кровь. Интересно, на мне остался хоть сантиметр чего-то живого?

– Бедная девочка…

– Та не дергай ее, Стриптизер, положи на пол, где стекла нет. Там могут быть переломы, а ты ее дергаешь. Ну безмозглый, честное слово.

Мужчины переворачивают столы и что-то ищут, часть – расползается по дому. Меня очень осторожно кладут на пол, держат за руку. Затем ко мне подходит еще кто-то, рядом кладут огромный ящик, начинают нащупывать мой пульс. А я только смотрю в белый потолок и боюсь даже моргать

– Вы очень сильно ошиблись, ворвавшись в мой дом, – выплевывает Кирилл уверенным тоном не в самой удачной позе. Не победителя.

– Слышал, Царь-Батюшка, ошиблись мы. Смотри, какой резкий. А давай мы тебе морду подшлифуем.

– Бодикамеры отключить, – говорит кто-то явно главный. Со мной совершают какие-то манипуляции, и мне вдруг становится очень тепло. Среди них медик, что ли?

Проходит пара секунд и дальше я слышу:

– Верховцев оказал сопротивление при задержании.

И тут звучат два выстрела, а следом душераздирающий вопль моего мужа.

– Смотри, а теперь запоминать придется: девочек обижать нельзя. У меня только такой метод работает, так что не серчай. Огнестрел лучше, чем перелом. Я пиздец какой душевный, о людях думаю, прикинь? Самый классный тут именно я.

Вопль продолжается, а затем я слышу, как что-то ломают. Пытаюсь повернуть голову, но мужчина, сидящий рядом, не дает мне этого сделать.

– Девочка, не надо двигаться. Лежи, помощь уже близко. Тебе помогут, ты будешь в полном порядке. Не плачь.

А я не понимала все это время, что я плакала. Я просто лежала и дышала, и словно тело свое больше не ощущала.

Сейчас меня начинает трясти, а парень рядом просто держит меня. Почему меня трясет? Почему?

Пытаюсь спросить, но губы склеиваются. А затем я слышу шорох и крик.

– Сука, ты что с ней сделал?! Мразь, что ты с ней сделал?! Яна, Яна, ты меня слышишь? – голос Давыдова прорезается как будто сквозь вату, я поворачиваю голову на звук и сквозь прищуренные глаза вижу Лешу.

Мне кажется, я схожу с ума, но улыбка все равно касается моих истерзанных губ.

– Что ты с ней сделал?! ТВАРЬ, ТЫ БУДЕШЬ ПРОСИТЬ ПОЩАДЫ, НО ВСЕ РАВНО СДОХНЕШЬ. Я ТЕБЕ ОБЕЩАЮ, Я ТЕБЕ, СУКА, ЭТО ОБЕЩАЮ.

– Парень, ее нельзя трогать. Ждем скорую, выезжаем, ты сейчас только хуже сделаешь, – но знакомые теплые ладони уже касаются моего лица. Я вижу сначала распухшие губы, затем синяки под глазами.

– Лешенька, – шепчу, а затем меня целуют, и это лучшее, что со мной случилось сейчас. Правда.

– Я его убью, пустите меня, – Леша срывается с места в сторону Верховцева, но его перехватывают.

– Парень, мы тебя понимаем. Но держи себя в руках. Из-за падали сесть хочешь, что ли? Он и так оказал сопротивление и теперь с простреленными икрами, а это больно, парень, очень больно.

– Какого хера вы его не застрелили в упор в лоб?! Дай мне, я сам! – крик раненого зверя разносится по дому, а я лишь слежу за тем, как фигуры двигаются в унисон, удерживая главного мужчину в моей жизни за обе руки.

– Парень, полегче. Все. Уводите.

А дальше я не слышу и не вижу больше ничего. Кто-то прикладывает мне к лицу маску, и я тону в сладких снах, где больше нет никакой боли. Есть только наслаждение отдыхом и крепким сном.

Мое следующее пробуждение случается, как мне кажется, сквозь считанные мгновения, но на самом деле… все не так, как кажется.

Боль снова возвращается, стоит мне только открыть глаза и осознать всю реальность происходящего. Я в клинике, а прямо напротив меня в глубоком кресле обосновался Давыдов. И спит, опустив голову на грудь.

Датчики начинают пиликать, издавать сразу много разных звуков, и Давыдов открывает глаза, всматриваясь в меня мутным взглядом.

А я перестаю дышать, ведь его лицо – это сплошная синева и кровоподтеки.

– Маленькая моя, – срывается ко мне моментально, а я поверить не могу, что это не сон. И не больной бред.

– Леша, привет, – произношу, как мне казалось, громко, а на самом деле вышел пшик.

Давыдов целует меня в лоб, проводит пальцами по щеке, но это тоже больно, и он опускает руки, только близко садится и кладет голову на мою подушку, максимально близко к моей голове. И так мы и лежим, смотрим друг на друга и больше ничего не делаем.

Просто смотрим и дышим, а я и вовсе незаметно для себя самой начинаю плакать. Нет никаких утробных рыданий.

Я не понимаю, был ли он тогда у нас дома, или это был больной бред? Был ли спецназ, или я от боли начала галлюцинировать? Ничего не понимаю и не могу собрать до кучи. В голове как будто бы пустота и воспоминания на самом деле максимально обрывистые.

– Прости меня. Я так виноват перед тобой. Я так… виноват. Невыносимо. Я обещал, что ты будешь в порядке, а сам не дал тебе этого, не обеспечил безопасность. Не мужик, а черти что… – он склоняется над моим лицом и почти невесомо касается открытых участков кожи губами.

Множественные разряды тока пронзают меня в местах прикосновений. Агонией проносится желание почувствовать его губы на своих, но потянуться к нему не могу – я перебинтована и зафиксирована.

– Я не виню тебя ни в чем. В конце концов, я сама пошла на это, и если бы не хотела этого, так бы и осталась в руках маньяка, а так… и к тому же, я ничего не помню о том дне, кроме как то, что была… с ним в следственном, а потом дома случился скандал, – дрожащими губами шепчу, но сформулировать все до конца не могу. – Но мне почему-то кажется, что там был спецназ и ты, поправь меня. А еще я бы хотела знать, что со мной. И заверить тебя, что я ни о чем не жалею. В конце концов, ты тут, а значит, у него ничего не вышло. Да? – улыбаюсь нервно и напряженно сжимаю челюсть, о чем позже жалею, потому что это тоже оказывается болезненным занятием.

Леша хмурится, осторожно касается моей руки и вздыхает:

– У тебя перелом нескольких ребер, перелом носа, сотрясение мозга, трещина в ключице, и множественные ссадины, ушибы, глубокие царапины от битого стекла, тебя зашивали. Под вопросом был компрессионный перелом позвонка, но, слава богу, он не подтвердился. Спецназ был, и я там был… и ничего у этого ублюдка уже не выйдет, будь уверена.

– Как ты там оказался вместе с ними?

– Он держал меня в подвале вашего дома. Ты знала, что там три уровня? Больной ублюдок построил там целый подземный улей. Мразь, блять. Ничего более надежного, чем этот дом, у него не было, как оказалось.

– Так, расскажи мне все, пожалуйста, детально.

ГЛАВА 40

ЯНА

Леша сидит передо мной понурив голову, словно все сказанное впоследствии ему очень не нравится, и он не хотел бы делиться такими деталями.

– Я хочу знать все.

– Что ж, тогда стоит начать с того, что я не планировал некоторые события, которые с тобой случились. Тебя не должны были найти. Я допустил ошибку, посчитав, что в Европе ты в безопасности, и не подумал, что ублюдок может решать вопросы на столь высоких уровнях. За это я виноват перед тобой сильнее, чем можно себе представить. Я не знаю, что сделать, чтобы ты простила меня. Потому что я даже сам себя простить не могу. Ненавижу за это, – рычит он и опускает голову мне на руки. Вот теперь я вижу глубокие ссадины и зашитые раны.

Он настрадался не меньше меня, а может даже и больше. Сердце предательски екает, и я со стоном втягиваю поглубже кислород в легкие, отчего моментально морщусь от боли.

Внезапно дверь открывается, и палату входит мама с незамысловатой гулькой на лице и с глубокими синяками под глазами. Одежда несуразная и как будто бы одета невпопад, первое что выпало из шкафа.

– Доченька, солнышко мое, – со слезами на глаза проговаривает, прижимая к груди папку.

А мне на нее смотреть не хочется. Я отворачиваюсь, пряча взгляд на чем угодно. На самом деле я понимаю, что грядет разговор, но не понимаю, что мне ей сказать, чтобы она поняла меня, если все еще не понимала.

Все это время, что я положила на алтарь. Свою жизнь положил, лишь бы мои родные были целы. Конечно, нечего было ожидать другого, если я добровольно на это пошла, но почему совершенно чужой человек искал варианты, а мои родные – нет.

– Я выйду, – Леша целует мою ладонь, поднимает голову и играет желваками. на мою мать не смотрит, она тоже не произносит ни слова. Как будто тут я вообще сама нахожусь.

Меня берет злость.

– Не надо выходить, – указываю Давыдову совсем другим тоном, таким, что аж у самой кровь в жилах стынет. Интонации учтиво показывает, как именно я отношусь к данной ситуации.

– Вам надо поговорить, я буду прямо за дверью, – бескомпромиссно заявляет Давыдов, и я бросаю в него недовольный взгляд.

Я бы хотела просто в тишине побыть, а не снова выяснять отношения с матерью.

Как только Давыдов выходит, она садится на его место, и теперь я по-настоящему не понимаю, как себя с ней вести и о чем говорить.

Только обида душит горло.

– Я понимаю, что ты не хочешь со мной говорить. И понимаю, что ты никогда меня не простишь, но все же. Я прошу у тебя прощения. Какой бы я плохой ни была, я твоя мама, и я тебя люблю, как бы тебе не казалось иначе, – произносит ломающимся голосом. – И я очень переживала, я волновалась о тебе, места себе не находила. Понятия не имела, что с тобой и где ты. Папа поднял все свои связи вместе с Кириллом, – на последнем она спотыкается.

С Кириллом.

Она называется его по имени? Я печально улыбаюсь, ощущая одновременно саднящую боль на губах и в груди, это сложно вынести.

– Мама, он меня убивал. Планомерно и изощренно, а ты называешь его Кириллом? Это ублюдок, садист и убийца, и если ты еще не поняла, то я тебе скажу: если бы не вмешались другие, сегодня ты бы сидела у меня на могиле. Понимаешь? Мне все казалось, что я должна вас защитить, но спустя столько лет защищать меня должны были вы, вы, мои родители, а не я, ваша дочь, ценой собственной жизни! – срываюсь и чувствую, как по щекам снова текут слезы.

Почему я должна такие простые вещи пояснять взрослому человеку?!

Нервный смех душит, а одновременно с тем я плачу. Плачет и мама, стирает слезы, тянется ко мне, но я отворачиваюсь. Мне не надо от нее нежности, она больно била меня много лет подряд.

– Мы с папой думали, как сделать так, чтобы тебя вытянуть. Мы работали над этим, мы старались сделать кое-что, чтобы минимизировать риски… для всех.

– Знаешь, мам. Я сама виновата. Не надо было делать то, что я сделала, все мы взрослые люди, но я не знала, что все будет так. Если хочешь – я была к этому не готова. И быть может, знай я наперед, как все это будет, может и не согласилась бы. Лучше сидеть в тюрьме и быть бедным, чем проживать все то, что проживала я. Это бесчеловечно, это неправильно, никто не должен это выносить!

Руки сжимаются в кулаки, и я только сейчас понимаю, что это действие дается мне крайне сложно, и приносит невыносимую боль.

– Я понимаю, доченька, я так виновата перед тобой, так виновата. И папа, он корит себя, винит во всем, и когда мы все узнали… мы… чуть с ума не сошли. Ему плохо стало, он сейчас в больнице этажом ниже. Не думай, что если бы мы знали всю правду, то мы бы ничего не сделали. Мы бы горы свернули.

Папа в больнице. Сердце екает, и я прикрываю глаза от устоявшейся уже усталости. Ее так много, и она с такой силой давит на плечи, что я даже лежать с ней затрудняюсь. Господи, как хочется простой жизни и просто дышать.

– Горы сворачивать надо было раньше, мама. А сейчас ради меня горы свернул другой человек, и для меня он сделал намного больше, чем вы. Он меня спас. Как бы это ужасно ни звучало, мам. А когда у меня будет ребенок, я ради него сделаю все и даже больше, буду землю носом рыть, но уберегу от всего, чего бы мне этого ни стоило. Деньги и статус никогда не будут иметь для меня большого значения, – последнее шепчу еле слышно.

Мы обе понимаем, что мою маму в определенный момент волновало именно это, пусть и будет говорить совершенно другое.

– Ты станешь прекрасной матерью, – печально улыбается она, снова пытается ко мне прикоснуться, но я отстраняю руку.

Конечно, стану.

И самое забавное во всем этом, что я впервые в жизни очень хочу ею быть, и родить от человека, который младше меня.

А когда-то я кричала, что и встречаться с малолеткой не стану. Малолеткой я считала ребят на год-два младше меня.

Мама остается, но мы молчим. Она помогает мне покушать, попить, следит за тем, как медсестры меняют капельницы и дожидается врача, который выставляет мне целый перечень диагнозов.

Затем я узнаю, что мне предстоит лечение в больнице длиною в две недели минимум. И все это время не станет для меня отдыхом.

Когда мама уходит к отцу, ее сменяет Леша, и он первым делом подходит ко мне и целует в губы. Осторожно, бережно и очень нежно.

Меня затапливает запредельными ощущениями, от которых внутри тепло-тепло как от солнышка.

– Расскажи мне все, – тяну руку к нему и бережно глажу израненное лицо.

– Что ж, тебя спасал спецназ “Альфа”, ублюдка задержали, прострелив ему икры. Теперь он инвалид. В больнице при СИЗО с охраной как у президента. Не сбежит, мразь.

В СИЗО? Значит, на него что-то все же есть, значит, он сядет. И я буду свободна от него…

– По каким обвинениям?

– Уголовные и экономические. По моим расчетам, он не выйдет оттуда никогда.

Мурашки по коже табуном. Не выйдет никогда…

– К тебе зайдет следователь. Ты можешь рассказать ему все, это не тот, которого подкупил ублюдок. Тут только правда и ничего, кроме нее, малышка, – упирается носом в мою щеку и тяжело дышит.

– Ты расскажешь мне о том, кто поучаствовал в том, что Верховцева взяли?

– Расскажу, но сначала тебе надо выздороветь. А потом мы все тебе всё расскажем.

Все?

Всё?

– А пока у меня есть к тебе очень важный вопрос, – он улыбается загадочно и нагло, как умеет исключительно Давыдов.

– Какой?

– Ты станешь моей женой?

Губы расползаются в самой счастливой улыбке из всех. Внутренности скручиваются узлом, а томление становится невыносимым. Я бы взлетела, если бы смогла.

– Думала, что ты и спрашивать не будешь. Молча заберешь паспорт и штамп поставишь.

– Я бы так и сделал, но ты пока что по документам чужая, а это мы очень скоро исправим. Потому и прикидываюсь вежливым, – улыбается шире, но в глазах теплится волнение. Я не ответила.

И вот я киваю, одновременно шепча:

– Да, конечно, да…

Он чуть сильнее прикладывается к моим губам и углубляет поцелуй, и меня больше нет. Есть только искреннее наслаждение, которое у меня теперь вместо крови, а боль уходит под действием окситоцина.

ГЛАВА 41

ЛЕША

Оставлять ее даже на пару часов кажется пыткой. Мне и самому, по правде говоря, надо было прокапаться в больничке, но я одну капельницу сделал, прорыгался, обмотался бинтами и все, забыл обо всем, потому что важнее всего Яна. Ее благополучие. Ее здоровье.

Я хочу перевезти ее за границу, чтобы наверняка лечение прошло хорошо, и чтобы никаких новых негативных потрясений.

Но врачи против, так что пока что Яна будет тут.

В моем доме сейчас своеобразный штаб. Мне пришлось на это согласиться, особенно после своего прокола. Кто ж знал, что айтишник, который слил мне переписку, слил заодно и меня. Сыграл и вашим, и нашим и стал миллионером.

За это он уже ответил.

А отец ускорил все процессы, что были запущены мной. И не дал Верховцеву применить связи. Хотя какие еще связи могут быть, если он уже давно всем поперек горла встал, только люди боялись его трогать.

А когда есть за что – тронуть можно и даже нужно, в каком-то смысле и удобно, ч тоыб не вонял.

– Сын, у нас гости, – батя встречает меня у входа в хмуром настроении, и я пока вопросов не задаю.

В кабинете вижу нашего юриста Авдеева, который помогает топить Верховцева. Он и был тем, кто максимально ускорил расследование, чтобы взять уже ублюдка за яйца при полном параде. И именно благодаря ему удалось организовать для этого “Альфу”.

Мало иметь компромат, нужно еще уметь запустить из него дело, ведь очень многое может отсеиваться по причине того, что не имеет доказательной базы.

– Привет, Михалыч, – подмигиваю ему здоровым глазом и протягиваю руку.

Этот мужик всегда смурной, и всегда в идеальном костюме и рубашке. Скучный, но умный. Годков ему около тридцати пяти, но по манере поведения все шестьдесят.

– И вам не хворать, Алексей, – жмет руку и садится в кресло, запрокинув нога на ногу. – Я к вам с новостями, которые через пару часов могут попадут в СМИ.

– Надеюсь, приятные.

Авдеев смеется, а затем всматривается в меня с прищуром:

– Как посмотреть. Сегодня утром лечащий врач Петраковский на обходе обнаружил мертвого Верховцева Кирилла Эдуардовича в собственной палате, под которой дневала и ночевала охрана.

Какого, нахрен, черта происходит?

Мое лицо – непроницаемая маска, по которой не прочитать и не отследить совсем ничего. И только внутри такой компот варится, что самому страшно. И злоба, и воодушевление, и непонимание. Но внешне…

Внешне я гребанная непоколебимая скала.

– Что ж, земля ему стекловатой. Спасибо за новости, но благой эту весть назвать не могу. Я бы предпочел, чтобы он страдал и мучился, а не сдох в больнице в шикарных условиях.

– Как такое могло случиться? Туда допуск ограничен же, – батя вклинивается, и Авдеев переключается на него.

– Мне тоже интересно это узнать, но нет ничего невозможного, да? Особенно для семьи Давыдовых, как я погляжу, – хмыкает он.

Минутная пауза, и я уже отыграл свою партию:

– Не понял, о чем вы? – улыбаюсь уголками губ. – Вы очень плохого обо мне мнения, я чемпион, и у меня удар может голову в кисель превратить.

– Давайте не будем делать вид, что вы к этому не имеете никакого отношения. Когда я брался за это дело, я просил вас только об одном: работать в рамках закона. Убрать его вы могли и на первом этапе, зачем надо было тянуть резину и устраивать весь этот цирк? Зачем я столько времени угрохал на все эти документы, искал лазейки, как засадить его навсегда? Я всегда работаю по букве закона и от своих клиентов требую соответственно того же. Вы же пошли через голову, когда мы почти достигли финиша и скоро выйдем на слушание. В чем суть, поясните? Моя работа, надеюсь, будет оплачена с учетом оговоренного изначально, кстати говоря.

– Ваши обвинения кощунственны. Мы не имеем к убийству никакого отношения, – произносит уверенным тоном отец. На меня не смотрит, но я подозреваю, что он думает на меня!

Правда лишь в том, что я считаю этого ублюдка недостойным быстрой смерти. Я бы издевался над ним часами, с воплями и мольбами, чтобы я закончил. Но не так. Тихо и мирно? Серьезно?

– Вопрос в том, что дело будет закрыто. Правосудие не свершится. И я пока не знаю как, но в этом поучаствовала ваша семья. Надеюсь, вы не станете моими клиентами более. На этом наше сотрудничество считаю завершенным, – произносит он утробным голосом. – Оплату жду на расчетный счет в течение трех рабочих дней.

Он встает и уходит, как победитель.

А мой отец с подозрением рассматривает меня.

– Это не я, блять! Я топил за страдание, а не за быструю смерть.

– С чего решил, что быстрая?

– А ты думаешь, что он вопил часами, и никто не заметил? – прищуриваюсь и недовольно хмыкаю.

– Все это очень подозрительно.

Только и для меня это подозрительно, вот почему я сейчас не моргая смотрю на батю и кое-что подозреваю. Только доказательств у меня нет…

ЗА СУТКИ ДО УБИЙСТВА ВЕРХОВЦЕВА

ВОЗЛЕ ОФИСА ДАВЫДОВА-СТАРШЕГО

Мужчина в классическом пальто пересекал улицу с папкой в руках. Давыдов Владимир Андреевич весь был погружен в мысли, и совершенно не замечал человека, терпеливо наблюдавшего за ним со стороны.

Так продолжалось недолго, ведь незнакомец пошел наперерез.

И очень скоро двое мужчин столкнулись. Оба из разных миров, и их жизни не должны были соприкоснуться.

– Владимир Андреевич? – коротко обратился незнакомец к Давыдову.

Мужчина в длинном пальто недоверчиво окинул взглядом подошедшего. Это был седовласый мужчина лет на пять старше его самого, только выглядел он при этом хуже, потому что был как будто бы очень уставшим.

Иногда о таких людях говорят, что жизнь их потрепала.

Давыдов не должен был ни с кем встречаться сегодня и в ближайшее время, и потому решил перейти к сути.

– По какому вопросу?

– По личному.

– Запись через секретаря, извините, у меня много дел, – попытался отстраниться Владимир, но незнакомец схватил его за руку и проговорил медленно и четко:

– Этот вопрос можно обсуждать только в таком месте, где мы сейчас находимся. Где нет прослушек.

И тогда Давыдов напрягся, потому что разговор перестал его устраивать. А если его что-то не устраивало, он привык прерывать этот процесс.

– Я не понимаю, о чем вы, и понимать не собираюсь, – вырвав руку из захвата, Владимир направился в сторону своего офиса.

– Человек, которого пытается засадить ваш сын, не заслуживает топтать эту землю, я пришел сказать вам, что я лично позабочусь о том, чтобы он не вышел из больницы. Вы вызываете во мне глубокое уважение, и потому я решил уведомить вас об этом, чтобы вы не тратили деньги на юристов. Это большие деньги, а ваша семья и так настрадалась, если судить по новостям. Словом, это все, что мне нужно было. Удачи вам и берегите себя, своих детей и близких.

Давыдов резко обернулся, посмотрев на мужчину уже другими глазами. Во взгляде было подозрение и что-то еще, что-то, что напугало его неназванного собеседника тем, что очень походило на участие.

Он давно не видел участия в лицах незнакомых ему людей.

Но незнакомец и не догадывался, что Владимир Андреевич был человеком большой интуиции, и понимал даже больше, чем многие могли бы догадываться.

– Личный интерес? – Моя дочь одна из списка. А мы думали, что это несчастный случай, – на этой фразе к незнакомца дернулся глаз. Нервный тик.

Все было четко и ясно.

Давыдов и представить не мог, как бы он поступил на месте своего собеседника, но он никому не сказал об этом разговоре до конца своих дней.

Потому что хоть Фемида и слепа, но есть проступки, суд за которые пройдет не в этом мире.

И кто он такой, чтобы обвинять отца, потерявшего дочь?

Его сын жив, и ему никогда не понять.

А очень скоро у него появится и дочь, правда только по документам, но даже за нее он мог бы и убить.