355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Юкинага Монах » Повесть о доме Тайра » Текст книги (страница 38)
Повесть о доме Тайра
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 19:23

Текст книги "Повесть о доме Тайра"


Автор книги: Юкинага Монах



сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 48 страниц)

12. Смерть Корэмори

Благополучно закончив молитвы на всех трех священных вершинах Кумано, Корэмори со спутниками спустился к Храму у Залива; отсюда в утлом челне устремились они в беспредельный простор синего моря. Вдали на взморье виднелся гористый островок Яманари. К нему направил Корэмори ладью и, выйдя на берег, вырезал памятную надпись на стволе могучей сосны: «Корэмори, двадцати семи лет от роду, военачальник Левой дворцовой стражи, вельможа третьего ранга, в иночестве Дзёэн, внук благородного князя, Главного министра, Киёмори Тайра, в иночестве Дзёкая, сын Сигэмори, Среднего министра и военачальника" Левой стражи, в иночестве Дзёрэна, обрел здесь смерть в волнах взморья Нати, в двадцать восьмой день третьей луны 3-го года Дзюэй». Затем он снова сел в лодку, и они снова отплыли в море. Он сам добровольно избрал сей путь, и твердым было его решение, но вот приблизилось роковое мгновенье, и страх невольно закрался в душу, и скорбью переполнилось сердце-

 
Третья кончалась луна,
море в дымке вечерней туманной
Тихо плескалось о брег
и дышало тоской несказанной.
Ведь и всегда по весне,
лишь угаснет дневное светило —
Тонет во мраке душа,
будто горе ее посетило.
Как же, должно быть, скорбел
Корэмори в тот час предзакатный,
Зная, что скоро уйдет
и не будет дороги обратной!.,
Взором в бескрайнюю даль
провожая рыбацкие челны,
Он повторял: «И меня
скроют те же соленые волны».
Глядя, как в северный край улетает гусиная стая,
Родину он вспоминал,
о былом, невозвратном, мечтая.
Сердце рвалось из груди —
так, веленья судьбы не приемля,
Тщетно стремился Су У
от кочевников в отчую землю...
 

«Что со мной? – думал он. – Видно, земные страсти все еще волнуют мне душу!» Скрепясь духом, обратил он взор в сторону заката и, молитвенно сложив руки, начал произносить слова сутры, но в то же время невольно думал: «Там, в столице, они и ведать не ведают, что наступает мой смертный час! Ждут не дождутся, наверное, весточки от меня, надеются: „Вот сейчас, вот скоро придет письмо!..“

И неотвязные мысли эти прервали слова молитвы, разомкнулись сложенные ладони и, обратившись к праведному Такигути, он молвил:

– Увы, не следует человеку иметь жену и детей! Мало того что неустанно печешься о них, пока живешь в миру, – горько, что любовь к ним мешает достичь нирваны в грядущей жизни! Даже сейчас мысль о них неотступно меня терзает! Но коль скоро на сердце у меня такая кручина, стало быть, я снова впадаю в грех и каюсь вам в этом!

Отшельнику стало жаль Корэмори, но, подумав: «Что же будет, если я тоже окажусь малодушным?» – он с усилием принял спокойный вид и, утерев слезы, ответил:

– Поистине мне понятно, что творится у вас на сердце! Бремя любви с равной силой гнетет и низкорожденных, и знатных. Особливо же крепки узы, соединяющие супругов! Связь супругов глубже и крепче всех прочих связей, ибо предопределена еще в прошлых рождениях! Говорят, что даже одна ночь, проведенная вместе на одном изголовье, и то предначертана за пятьсот рождений до этой встречи... Но все в нашем бренном мире подвластно закону, гласящему: за расцветом следует увяданье, за каждой встречей – разлука...

 
Лягут на листья
капли прозрачной росы
или на стебель —
на заре чуть раньше, чуть позже
суждено им равно исчезнуть.
 

Союз, заключенный осенним вечером в прославленном Ли-шаньском дворце[594]594
  Союз, заключенный осенним вечером в прославленном Ли-шаньском дворце... – Речь идет о танском императоре Сюаньцзуне и о его возлюбленной Ян-гуйфэй. Их трагической любви посвящена поэма Бо Цзюйи «Вечная печаль» (пер. Л. Эйдлина).


[Закрыть]
, закончился тем, что разбились сердца влюбленных! Любовь ханьского властителя У-ди к госпоже Ли, чье изображение он повелел запечатлеть на стене в павильоне Сладкого Источника, в Ганьцюаньских чертогах, тоже, увы, имела конец! Даже святые Чжун-цзы и Мэй Фу[595]595
  Мэй Фу – реальный человек, живший при династии Хань. Прославился своей ученостью, служил чиновником, но потом бросил должность и с головой ушел в даосизм. Когда Ван Ман захватил власть в стране, Мэй Фу ушел странствовать, а потом, согласно преданию, стал бессмертным.


[Закрыть]
должны были умереть. Сами бодхисатвы не властны избегнуть закона жизни и смерти. Сколь бы долго и счастливо ни длилась ваша жизнь, все равно, скорбь смерти неотвратима! Даже если бы вы прожили на свете сто лет, расставаться с жизнью было бы так же горько! Демон Мара, владыка зла, повелитель Шестого неба[596]596
  Демон Мара... повелитель Шестого неба... – Мироздание, как оно описано в буддийской религиозной литературе, имело сложную структуру. Материальный мир, в котором живут люди (один из трех миров, образующих мироздание, так наз. Мир страстей), состоял из шести сфер; одной из них считались Небеса, в свою очередь разделенные на шесть отдельных небес (небо Тридцати Трех, небо Четырех Небесных царей, небо Тусита и т. д.). Шестое небо – небо Любви. Здесь самоуправно действует демон Мара (буддийский вариант Сатаны, олицетворяющий силы зла), пытаясь с помощью уз любви помешать человеку достичь нирваны (согласно буддийскому вероучению любовь в ее разнообразных проявлениях препятствует достижению вечного покоя – нирваны – в такой же степени, как и ненависть).


[Закрыть]
, в особенности злобствует, когда для живых существ в этом мире наступает последний миг, навсегда избавляющий их от круговращения жизни и смерти; в эти мгновенья он превращается то в жену, то в мужа, чтобы помешать умирающему достичь нирваны. Зато будды всех Трех миров любят всех живущих на земле, словно родных детей, и стремятся направить их на путь, ведущий в Чистую обитель рая! От самого сотворения мира любовь к женам и детям – помеха в круговращении жизни и смерти. Именно по этой причине Будда строжайше запрещает человеку обзаводиться семьей!.. Но не падайте духом! Ёриёси, инок из Иё[597]597
  Ёриёси, инок из Иё... – Ёриёси Минамото (995—1082), раскаявшись в своих грехах, постригся в монахи, а так как до пострижения он был правителем земли Иё, его прозвали Инок из Иё (см. примеч. 94).


[Закрыть]
, основатель дома Минамото, выступив по приказанию императора походом на север против смутьянов и варваров Мунэтоо и Садатоо Абэ, за двенадцать лет отрубил в сражениях шестнадцать тысяч голов! А сверх того, сколько зверей убил он в горах и долах, сколько чешуйчатых созданий изничтожил в потоках и реках – и сосчитать невозможно! И все же, говорят, что накануне кончины в сердце его пробудилась жажда спасения, проснулась вера, и ему удалось возродиться к жизни новой и вечной! Особливо же велика благодать, нисходящая на того, кто примет монашеский чин, – ему отпускаются все грехи, совершенные в прошлом! Ибо святое учение гласит, что один день, проведенный в монашестве, угоднее Будде, чем воздвижение пагоды, даже если, украшенная всеми сокровищами мира, она достигнет высотой неба Тридцати Трех![598]598
  ...достигнет высотой неба Тридцати Трех! – Небо Тридцати Трех (яп. Торитэн, санскр. Траястримса) – вторая из шести небесных сфер, относящихся к нашему, т. е. к материальному, миру. Оно находится на вершине фантастической горы Сумэру, где обитает бог Индра в своем замке Радости, а по четырем сторонам главной вершины возвышаются горные пики, на каждом из которых обитают восемь небожителей. Отсюда название этой небесной сферы, букв.: небо Тридцати Трех (т. е. бог Индра плюс тридцать два небожителя).


[Закрыть]
Оттого-то и Ёриёси, великий грешник, сподобился рая, ибо был преисполнен твердой воли к спасению. А уж вы – и тем паче, ведь на вас и особых грехов-то нет... Стало быть, рай уготован вам без сомнения! К тому же божество вершины Кумано – будда Амида. Его священные клятвы все направлены к одной-единственной цели – спасению всего живого. Такова и первая его клятва: «Уберечь все живое от Трех путей греха в этом мире! – такова и последняя: „Помочь им обрести Три заповеди терпения!“ Особливо же благостна восемнадцатая священная клятва: „Если я стану буддой, все живые твари уверуют в мои клятвы и возрадуются, стремясь обрести новую жизнь в моей Чистой обители рая! Если же, прочитав молитву – безразлично, один ли раз или десять, – они не обретут рая, значит, я не достиг настоящего просветления, не стал истинным буддой!“ Стало быть, можно всецело уповать на молитву, произнесете вы святые слова одни ли раз или десять... Веруйте искренне, и пусть даже во сне не зародится в душе сомнение! Произносите слова молитвы, и будда Амида, уменьшив свой облик, огромный, беспредельный, как миллиарды песчинок на дне священного Ганга, встретит вас под звуки божественной музыки у восточных врат Обители рая, в сопровождении бодхисатв Каннон, Сэйси[599]599
  ...встретит вас... в сопровождении бодхисатв Каннон, Сэйси – Будда Амида и его неизменные спутники, бодхисатвы Каннон и Сэйси – одна из традиционных триад буддизма (напр., триада Шакья: в центре будда Шакья-Муни, по сторонам его спутники бодхисатвы Мондзю (санскр. Манджушри) и Фугэн (санскр. Саманта-охадра): триада Якуси: в центре будда Якуси, слева и справа бодхисатвы Гакко (санскр. Чандрапрабха, букв.: Лунный свет) и Никко (санскр. Шурьяпрабха, букв.: Солнечный свет) и т. д.


[Закрыть]
и бесчисленного сонма других бодхисатв и будд! Вам кажется, будто тело ваше погрузится в синие волны моря – на самом же деле оно вознесется к пурпурным облакам! А когда вы станете буддой и достигнете просветления, тогда, возможно, вы снова родитесь на этой земле, чтобы направить на праведный путь супругу вашу и деток. В этом нет и не может быть ни малейших сомнений, ибо сказано: „Снова возвратившись в мир скверны, спасешь людей для неба и рая!“ И, ударив в гонг, святой отшельник призвал Корэмори к молитве.

«Да, наступает час моего просветления!» – подумал тут Корэмори, оставил смятенные мысли, обратил взор к закату и, молитвенно сложив ладони, сто раз громко прочел молитву. Но вот в последний раз прозвучал его голос «Будда Амида, славься!» – и в тот же миг он погрузился в море. Его спутники Сигэкагэ и Исидо-мару, также возгласив имя Будды, следом за ним бросились в море.

13. Князь Ёримори в Камакуре

Такэсато тоже хотел вдогонку за ними броситься в воду, но отшельник удержал его в лодке, и ему пришлось подчиниться.

– Как же ты смеешь нарушить волю твоего господина? Как ненадежны все-таки слуги! Отныне твой единственный долг – молиться за упокой души господина! – так, сам в слезах, наставлял его праведный Такигути, но Такэсато, не слушая поучений, Упал на дно лодки и, горюя, что не умер вместе со своим господином, в отчаянии катался по доскам, громко крича и плача. Поистине скорбь его не уступала горю слуги Чандаки[600]600
  ...неуступала горю слуги Чандаки... – Чандака был слугой царевича Сиддхартхи, будущего будды Шакья-Муни. Решив искать пути спасения людей от неизбежных в жизни страданий, Сиддхартха неожиданно покинул дворец и удалился в лесную чащу, чтобы погрузиться там в размышления. Его сопровождал слуга Чандака, которому Будда велел вернуться во дворец, сообщить о его решении удалиться от мира и отвести обратно его коня. Чандака в отчаянии умолял его одуматься, но Шакья-Муни остался непреклонен.


[Закрыть]
, когда тот в одиночестве возвратился в царский дворец, ведя под уздцы коня, которого царевич Сиддхартха подарил ему, навсегда удалившись в лесные дебри...

Некоторое время праведный Такигути и Такэсато кружили по воде, глядя, не всплывут ли утопленники, но все трое погрузились глубоко на дно морское и больше не появились. Праведный Такигути непрерывно читал молитвы, повторял слова святой сутры. «Да сподобятся души усопших Чистой обители рая!» – произнес он на помин душ утопленников, и скорбно то было!

Меж тем вечернее солнце склонилось к закату, мгла окутала море, и, как ни тяжело было расставание, они возвратились на берег, привели назад опустевшую лодку, и слезы падали на рукава монашеской рясы так же обильно, как капли с весел... Отшельник вернулся назад, на святую вершину Коя, а Такэсато, в слезах, возвратился в крепость Ясиму.

– О горе! – промолвил князь Сукэмори, когда Такэсато подал ему письмо Корэмори. – Как больно, что старший брат не так полагался на меня, как я, во всем ему доверявший! Князь Му-нэмори и госпожа Ниидоно думали, будто он, подобно вероломному Ёримори, предался душой Ёритомо и бежал отсюда в столицу. Оттого они косо смотрели и на нас, его братьев, а он, оказывается, бросился в море Нати! Как горестно, что он не взял нас с собой, дабы мы вместе обрели конец в волнах, и теперь нашим мертвым телам суждено лежать порознь, далеко друг от друга! А на словах он ничего не велел передать нам? – спросил Сукэмори.

– Вот о чем он велел сказать вам изустно: «В Западном море мы потеряли витязя Киёцунэ, в Ити-но-тани пал в бою Моромори. А теперь, когда я, самый старший из братьев, тоже решил покончить с собой, как тяжко и тоскливо вам будет! Вот единственное, что камнем лежит на сердце...» – И Такэсато подробно передал слова Корэмори, вплоть до распоряжения о «Китайских» доспехах и о мече Вороненок.

– Теперь мне тоже осталось недолго жить на свете! – сказал князь Сукэмори и, закрыв лицо рукавом, заплакал горючими слезами. Несчастный, у него и впрямь была причина для горя! Лицом он очень походил на старшего брата, и все, видевшие его отчаяние, тоже невольно прослезились. Собрались все самураи и тоже горевали с ним вместе.

«А мы-то думали, что он, как князь Ёримори, перекинулся на сторону Ёритомо и убежал в столицу! На самом же деле оказалось совсем иное!» – сказали князь Мунэмори и госпожа Ниидоно, и снова все скорбели и сокрушались.

В первый день четвертой луны прежнему изгнаннику Ёритомо был пожалован четвертый придворный ранг. Раньше он имел всего лишь младший разряд пятого ранга, теперь же разом перескочил через пять ступеней – блестящее возвышение! Сказывали, что это награда за одоление Ёсинаки из Кисо.

В ту же луну, в третий день, вышел высочайший указ, повелевавший причислить к лику богов покойного императора Сутоку. В конце дороги Ои-микадо, где в минувшие годы Хэйдзи кипела битва, воздвигли в его честь храм и посвятили новому богу. Все это совершилось по велению государя-инока Го-Сиракавы, императорский двор даже не известили.

В четвертый день пятой луны князь Ёримори Тайра, владелец Усадьбы у Пруда, выехал в Камакуру на восток. Князь Ёритомо и в прошлые годы не раз присылал к нему посланцев, клятвенно заверяя: «Я ни в малой степени не питаю к вам враждебного чувства! Для меня вы живая память о вашей покойной матушке, госпоже-монахине Икэ-дзэнни. Мне хотелось бы отблагодарить господина дайнагона за милость, оказанную мне вашей покойной матушкой!»

Уповая на эти клятвы, князь Ёримори покинул всех своих родичей и бежал обратно в столицу, но в глубине души трепетал от страха. «Сам Ёритомо, быть может, и впрямь не питает ко мне вражды, но как-то встретят меня остальные родичи Минамото?» – думал он, постоянно пребывая в тревоге. Но, получив из Камакуры письмо, гласившее: «Извольте же наконец приехать, в вашем лице я увижу вашу покойную монахиню-мать!» – дайнагон волей-неволей должен был собраться в дорогу.

Среди вассалов дайнагона был самурай по имени Мунэкиё. Предки его на протяжении четырех поколений служили дому Тайра верой и правдой; тем не менее на сей раз Мунэкиё отказался поехать с князем. «Почему?» – спросил его Ёримори, и Мунэкиё ответил:

– Господин, мне бы не хотелось ныне сопровождать вас и вот по какой причине: вы, господин, пребываете в покое и благоденствии, а другие члены вашего рода скитаются по воле волн на закате... Мне тяжко об этом думать, душа томится! Я приеду в Камакуру, вам вдогонку, когда немного отляжет от сердца!

Горько и стыдно было дайнагону услышать эти слова.

– Поистине я и сам понимаю, что нехорошо поступил, покинув мое семейство и оставшись в столице, – сказал он. – Но, что ни говори, нелегко пожертвовать жизнью... Да, мне было жаль расставаться с жизнью, поэтому я вернулся, хоть и с тяжелым сердцем! А уж коль скоро так получилось, я должен ехать. Как же ты отказываешься сопровождать меня, когда мне предстоит столь дальнее путешествие? Если ты меня осуждаешь, отчего ты молчал когда я решил остаться в столице? Ведь я всегда советовался с тобой по всем делам, и важным, и пустяковым!

Мунэкиё выпрямился, принял торжественную, строгую позу и почтительно отвечал:

– Для всех людей, и благородных, и низкорожденных, в равной мере нет ничего драгоценнее жизни! Говорят, люди предпочитают удалиться от мира, принять постриг, лишь бы избежать смерти! Господин, я не сужу вас за то, что вы остались в столице. Ведь сам князь Ёритомо тоже достиг теперь такого величия только потому, что в свое время бренная жизнь его уцелела! Когда его отправляли в ссылку, я по приказанию вашей покойной матушки сопровождал его вплоть до постоялого двора в Синохаро, и, как говорят, он по сию пору не забыл о той моей службе... Стало быть, поезжай я с вами в Камакуру, меня, без сомнения, ожидал бы радушный прием, я удостоился бы подарков. Это-то мне и тяжко! Что скажут, услышав такие вести, господа из нашего дома, что скитаются сейчас в западных землях, и вассалы их, самураи, что находятся вместе с ними? Мне стыдно и больно при этой мысли! Вот почему, вопреки велению долга, на сей раз я с вами не еду! А вам, господин, коль скоро вы покинули своих близких, остались в столице и здесь живете, разумеется, придется поехать! Путь предстоит вам дальний, нелегкий; поистине это меня тревожит... Но если бы вы собрались в поход на врага, тогда и говорить нечего – я был бы в боевом строю рядом с вами – нет, даже впереди вас! Однако на сей раз никакая опасность вам не грозит, даже если меня не будет рядом. А коли князь Ёритомо обо мне спросит, скажите: «Он болен!» Так отвечал Мунэкиё, и все самураи с сердцем и совестью, растроганные его речами, пролили слезы. Сам дайнагон тоже был взволнован его словами, но отказаться от поездки все же не мог и, хоть в душе, наверное, испытывал стыд, собрался в дорогу.

На шестнадцатый день той же луны прибыл он в Камакуру. Князь Ёритомо принял его тотчас же.

– А Мунэкиё прибыл с вами? – прежде всего спросил он.

Когда же дайнагон ответил: «К несчастью, он заболел и не смог приехать...» – князь воскликнул:

– Как же так, чем он болен? Нет, это неспроста, у него, наверное, что-то есть на уме... В минувшие годы, когда я был вверен его охране, он так заботливо ко мне относился! Я до сих пор помню об этом! Я был уверен, что он тоже приедет с вами... Мне так хотелось поскорее его увидеть! Я с нетерпением ожидал нашей встречи!

Князь Ёритомо заранее приготовил для Мунэкиё множество самых разнообразных подарков – дарственные грамоты, коней, доспехи; по его примеру все владетельные самураи, соревнуясь друг с другом в щедрости, тоже готовились одарить Мунэкиё, но, ко всеобщему разочарованию, он так и не прибыл.

В девятый день шестой луны дайнагон собрался назад, в столицу.

– Погостите еще немного! – уговаривал его князь Ёритомо, но дайнагон ответил:

– Меня, наверное, уже заждались в столице! – И поспешно пустился в обратный путь.

Князь Ёритомо обратился к государю-иноку с посланием, в котором просил возвратить дайнагону его личные и жалованные угодья, а также вернуть прежнее звание дайнагона. Он подарил гостю тридцать оседланных и тридцать неоседланных коней, а также тридцать сундуков, полных перьев, золота и свитков окрашенного и некрашеного шелка. Видя любезный прием, оказанный дайнагону, все знатные самураи тоже наперебой поспешили одарить его разными подношениями; одних лошадей он получил Целых три сотни, так что не только сохранил жизнь, но и возвратился в столицу с немалой прибылью!

В восемнадцатый день той же луны самураи, уроженцы земель Ига и Исэ, вторглись в край Оми под водительством Садацугу Хироты, дяди Садаёси, правителя земли Хиго. Но родичи Мина-мото, с давних времен осевшие в краю Оми, выступили навстречу, завязалось сражение, и воины Иги и Исэ, разбитые наголову, вскоре все до одного обратились в бегство. Потомственные вассалы Тайра, они служили своим господам на протяжении четырех поколений и не забыли прошлых благодеяний. Такая верность была прекрасна, но, дерзновенно поднявшись на битву с врагом, они, увы, переоценили свои слабые силы... «Три дня Тайра» – так назвали это сражение.

Меж тем супруга князя Корэмори, давно уже не имея вестей от мужа, не находила себе места от беспокойства, тревожась, что с ним случилось.

«Пусть всего лишь раз в месяц, но ведь раньше весточки приходили!» – думала она и по-прежнему ждала писем; однако миновала весна, на исходе было уже и лето. Услышав толки, будто князь покинул Ясиму, она так встревожилась, что решила во что бы то ни стало послать туда человека. Долго не возвращался посланец, а тем временем лето прошло, настала осень. Наконец на исходе седьмой луны посланец вернулся в столицу. «Ну что там? Что?» – приступила к нему с расспросами госпожа.

– Пятнадцатого дня минувшей третьей луны, на рассвете, – отвечал посланец, – князь покинул Ясиму и отправился на святую вершину Коя. Там он принял постриг, оттуда пошел в Кумано и, вознеся ревностные молитвы, утопился на взморье Нати. Так поведал мне его слуга Такэсато, который до последнего мига оставался при господине!

– Вот оно что! – промолвила госпожа, услышав эти слова. – То-то я думала – странно, что нет от него известий! – И, закрыв лицо покрывалом, упала наземь. Дети, мальчик и девочка, тоже горевали и плакали.

– Теперь уже не надо так сокрушаться! – сквозь слезы сказала кормилица юного господина. – Он давно хотел смерти. Ужасно, если бы его взяли в плен и привезли в столицу, как князя Сигэхиру! А он сумел избегнуть такой злой доли, стал монахом на святой вершине Коя, побывал и в Кумано, успел помолиться о своей будущей жизни и встретил свой смертный час с верой в сердце! Это нам радость и утешение в сей скорбный час! Успокойтесь же сердцем и лелейте ваших детей хоть в расщелине скалы, хоть в лесных дебрях! Вот о чем теперь надлежит вам думать! – так утешала она госпожу, но та, вовсе не внемля ее словам, казалось, вот-вот готова расстаться с жизнью. Вскоре она приняла постриг, возносила молитвы Будде, как предписывали обряды, и молилась за упокой души усопшего мужа.

14. Фудзито

Когда князь Ёритомо в Камакуре услыхал, что Корэмори утопился, он воскликнул;

– О жалость! Если бы он с открытой душой сдался на мою милость, я, конечно, смог бы сохранить ему жизнь! О его покойном отце, князе Сигэмори, я всегда вспоминаю с благоговением. Ведь это он по поручению госпожи-монахини Икэ-дзэнни упросил своего отца заменить мне казнь ссылкой... Я всецело обязан ему этим благодеянием! Разве мыслимо забыть подобную милость? Оттого и к судьбе его сыновей я никак не могу отнестись равнодушно. А уж тем паче, коль скоро Корэмори постригся в монахи, сохранить ему жизнь было бы и вовсе не трудно!

С тех самых пор, как Тайра вернулись в край Сануки, в крепость Ясиму, известия приходили одно хуже другого. «С востока идет против нас новое войско, – гласила очередная новость, – воинов там много – десятки тысяч! Они уже прибыли в столицу и теперь движутся сюда, чтобы разгромить нас!» А то вдруг доносилась другая весть: «Самураи кланов Мацуры, Хэсуги и Усуки, на острове Кюсю, сговорились между собой и теперь все вместе идут против нас походом!» Эти слухи рождали в душе тревогу, заставляли сердца сжиматься от страха. Совсем недавно, в битве при Ити-но-тани, погибли многие отпрыски дома Тайра, пали в бою многие славные самураи; мало сил осталось у Тайра... Вот почему, когда Сигэёси из Авы с братом согласились примкнуть к их стану и убедили других самураев острова Сикоку последовать их примеру, Тайра возложили на этих воинов все свои упования, понадеялись на них, как на каменную гору, на глубокие воды... Дамы, собираясь вместе, только и знали, что сокрушаться. Так наступил двадцать пятый день седьмой луны. «Ровно год назад в этот день мы покидали столицу! Как быстро пронеслось время!» – говорили женщины и, вспоминая пережитые горести и лишения, плакали и смеялись...

В двадцать восьмой день той же луны в столице состоялось восшествие на престол нового императора. Впервые со времен императора Дзимму за восемьдесят два царствования, эта церемония совершалась без священных регалий – меча, зерцала и яшмы. А в шестой день восьмой луны жаловали новые должности и придворные звания. Нориёри, брат князя Ёритомо, получил звание правителя края Микава; Куро Ёсицунэ, другой брат, – третий придворный ранг и звание военачальника Левой стражи. Императорский посланец вручил ему высочайший указ, повелевавший Ёсицунэ возглавить Сыскное ведомство, и с того дня его стали именовать Куро-Хоганом – главой Сыскного ведомства, вельможей третьего ранга.

 
Ветер в долинах меж тем
с каждым днем бушевал все сильнее,
Низко сгибая мискант —
и прохладою осени вея.
Брызги прозрачной росы
осыпались с пожухнувших хаги.
Песня вечерних цикад
оглашала поля и овраги.
Перекликались сверчки,
к нестройному этому хору
Риса колосья порой
добавляли глухие укоры.
Клены, что в дальних горах
красовались, багрянцем одеты,
Ливнем опавшей листвы
провожали ушедшее лето.
Осени поздней закат,
что внушает печаль и тревогу,
Души скитальцев томил,
против воли избравших дорогу.
О, как хотелось бы им
вопреки этой доле превратной
Снова хоть раз повидать
город царственный, девятивратный,
Где созерцаньем цветов
наслаждались, бывало, весною,
В бухте Ясима пришлось
им с осенней прощаться луною...
И, воспевая луну,
вспоминали они о столице —
Не просыхали от слез
беглецов исхудавшие лица.
 

А князь Юкимори свои сокровенные думы поведал в стихотворении:

 
И ныне, как прежде,
луна с высоты озарит
ночлег августейший,
но сердце исходит тоскою
вдали от престольного града...
 

В двенадцатый день той же луны князь Нориёри, правитель Микавы, выступил в поход против Тайра. Больше тридцати тысяч всадников насчитывалось в его дружинах, и было среди них много выдающихся самураев. Покинув столицу, прибыли они в край Харима, в гавань Муро.

Не дремали и Тайра; прошел слух, что боевые ладьи их, числом более пятисот, прибыли в Кодзиму что в краю Бидзэн. Военачальниками поставили сыновей покойного князя Сигэмори – Сукэмо-ри, Аримори и Тадафусу а старшими самураями назначили Кагэцу-нэ, Морицугу, Тадамицу и Кагэкиё. Узнав об этом, Минамото покинули гавань Муро и тоже устремились в край Бидзэн, где и встали боевым станом к западу от устья реки, у пролива Фудзито.

Всего лишь пять те, не больше, разделяло противников, но без кораблей преодолеть такое пространство не так-то просто, и многочисленная рать Минамото, расположившись у пролива, в горах, день за днем понапрасну теряла время. А в войске Тайра молодые воины, самые задорные и отчаянные, то и дело выплывали в море на небольших ладьях, размахивали высоко поднятыми веерами и дразнили: «Что ж вы медлите? Пожалуйте сюда, просим!» «Вот незадача! Что же нам делать?!» – в сердцах роптали воины Минамото.

В это самое время, двадцать пятого дня той же луны, ночью, Морицуна Сасаки, самурай Минамото, подкупил местного жителя, одарив его белым косодэ, штанами и кинжалом в дорогих ножнах. И, задобрив столь щедрым даром, спросил:

– Нет ли здесь, в этом море, мелкого места, где можно верхом на коне перебраться на другой берег?

И тот ответил:

– Много жителей населяет берега этой бухты, но брод известен немногим! Я-то как раз знаю отлично! К примеру, в новолуние отмель, смахивающая на мелководную речку, находится на восходе, а в конце луны, на закате, – этак на десяток те дальше... По этим отмелям проще простого перебраться на коне на тот берег!

Обрадованный таким ответом, Сасаки, не сказав ни слова даже своим вассалам, украдкой покинул ночью боевой стан и, раздевшись донага, вместе с проводником попытался отыскать переправу В самом деле, море оказалось здесь неглубоким. В иных местах вода доходила до колен, до поясницы, до плеч, однако ноги касались дна; в других – покрывала с головой. Где было глубоко, там они плыли, но вскоре снова добирались до мелководья.

– К югу отсюда гораздо мельче, чем к северу... – сказал проводник. – Однако мало проку нагишом явиться туда, где ждут в засаде враги с луком и стрелами наготове! Нужно возвращаться обратно!

«В самом деле!» – согласился Сасаки и повернул назад. И еще он подумал: «Нельзя доверять смерду! Кто-нибудь другой тоже его подкупит, он и тому укажет брод... А надо, чтобы переправу ведал один лишь я!» – и, рассудив так, он пронзил кинжалом своего провожатого, отрезал ему голову и швырнул ее прочь.

В двадцать шестой день той же луны, близко к часу Дракона, Тайра опять выплыли в море на небольших ладьях и, размахивая веерами, стали звать и манить: «Что ж вы медлите? Сюда, витязи Минамото!» Но Сасаки уже знал брод: поверх пестрого боевого кафтана облачился он в черный панцирь, вскочил на мышастого коня и, взяв с собой семерых вассалов, на скаку бросившись прямо в воду, устремился вперед.

– Остановите их! – приказал князь Нориёри, военачальник. Санэхира Дои, подгоняя коня хлыстом, колотя стременами, догнал всадников.

– Что с тобой, господин Сасаки? – воскликнул он. – Уж не спятил ли ты с ума? Без позволения князя?! Какая дерзость! Остановись! – Но Сасаки, вовсе не слушая его речи, продолжал гнать коня, и Дои, не в силах остановить его, сам невольно последовал за другими. В иных местах кони погружались в воду по грудь, по брюхо, в других – вода покрывала седла. На глубине кони плыли, но в конце концов все всадники выбрались на мелкое место.

– Сасаки опередил нас всех! – увидев это, воскликнул сёгун князь Нориёри. – Здесь мелко! Вперед! Вперед! – И, повинуясь его приказу, все великое войско – тридцать тысяч всадников – в одно мгновенье кинулось в воду и разом очутилось на мелководье.

– О ужас! – испугались тут Тайра и, сомкнув лодки, обрушили на недругов целый дождь стрел; вложив стрелу, натянув тетиву, стреляли без передышки! Но воины Минамото, нагнув защитные пластины шлемов, без малейшего колебания, с воплями, с криком один за другим прыгали в лодки Тайра. Сошлись, беспорядочно смешались воины Тайра и Минамото. Иные лодки тонули, и многие гибли в воде; другие лодки опрокидывались, и люди метались в растерянности, барахтались, пытаясь спастись... Весь день длилось сражение; когда же настала ночь, Тайра увели свои суда в открытое море. А Минамото возвратились на побережье Кодзима, чтобы дать передышку людям и коням. С рассветом Тайра уплыли назад, в Ясиму. И как ни храбры духом были воины Минамото, кораблей они не имели, а потому преследовать недругов не могли.

– С древних времен и вплоть до нынешних дней не раз случалось воинам преодолевать речные преграды верхом на конях. Но чтобы так переправиться через море?! Не знаю, как в Индии или в Танских пределах, а для нашей страны это редкостный подвиг! – сказал властитель Камакуры Ёритомо и пожаловал Сасаки землю Кодзима в краю Бидзэн. И еще приказано было записать об этом событии в Памятную тетрадь сегуна.

Меж тем в столице, в двадцать седьмой день той же луны, Куро Ёсицунэ удостоился пятого ранга по Ведомству сыска. Теперь его стали именовать Куро Таю-но хоган[601]601
  ...стали именовать.. Таю-но хоган. – Таю (кит. дафу) – букв.: великий муж, вельможа, сановник. Термин заимствован из Китая (звание Таю соответствовало 5-му придворному рангу). Хоган – букв.: судья. Поскольку Ведомство сыска осуществляло и карательные, и судебные функции, глава этого ведомства именовался судьей (хоган) или Великим судьей (дайхоган).


[Закрыть]
.

Тем временем уже наступила десятая луна. Все сильнее дул ветер в бухте Ясима, высокие волны бились о прибрежные скалы, и странствующие купцы все реже заглядывали сюда, а посему, как ни хотелось Тайра знать, что творится в столице, вести оттуда не долетали. Тучи одели небо, то и дело падал снег или моросила ледяная крупа, и на сердце стало совсем уныло...

А в столице император совершил церемонию Великого очищения, ибо в скором времени предстоял праздник Первого Подношения риса. Возглавлять церемонию назначили Дзиттэя, военачальника Левой стражи, в то время назначенного Средним министром. В позапрошлом году, когда император выезжал для Великого очищения, церемонней руководил князь Мунэмори Тайра. Когда он прибыл к императорскому шатру, раскинутому по случаю церемонии, и водрузил перед шатром шест, на коем был укреплен стяг в виде дракона, весь его облик, от головного убора до рукавов парадного одеяния, вплоть до кончиков длинных хакама, был поистине безупречен! Да и другие родичи Тайра – князь Томомори, князь Сигэхира и остальные – все, вплоть до чинов дворцовой стражи, державших шнуры императорского паланкина, поражали столь пышным убранством, что, казалось, затмевали всех прочих! Ныне церемонию возглавлял Куро Таю-но хоган; не в пример Ёсинаке он знал порядок и столичное обхождение, но при всем том все-таки уступал даже самому низшему из родичей Тайра... В восемнадцатый день той же одиннадцатой луны состоялась церемония Первого Подношения риса. Но вот уже много лет кряду, начиная с минувших годов Ёва и Дзисё, повсюду во всех краях, земледельцы и простой люд терпели урон от Минамото или гибли от меча Тайра, бежали в леса и горы, покидая родной очаг; весной не сеяли злаков, не собирали урожай осенью, так что невольно одолевало сомнение – удастся ли соблюсти как должно обряд Первого Подношения риса? Но немыслимо было пренебречь столь важной, торжественной церемонией, и празднество все-таки состоялось, хотя бы только для вида...

Все надеялись, что правитель Микавы, князь Нориёри, вскоре начнет сражение и покончит наконец с домом Тайра. Но Нориёри с войском остановился на отдых в гаванях Муро и Такасаго и, призвав множество дев веселья, беспечно проводил дни, понапрасну тратя время в забавах и развлечениях. В его дружинах было много прославленных самураев, и знатных, и худородных, из земель и краев востока, но, вынужденные повиноваться приказам военачальника, они были бессильны что-либо предпринять. Поход этот приносил лишь разорение стране и несчастье народу. Так подошел к концу и нынешний год.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю