Текст книги "«Эксодус». Одиссея командира"

Автор книги: Йорам Канюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава шестнадцатая

«Президент Уорфилд» был оснащен хорошей радиоаппаратурой. Стояло лето. Море было спокойное. Сразу после выхода из порта на судне начал действовать комитет репатриантов под руководством Шмуэля Ройзмана, который активно помогал готовить корабль к плаванию.

Корабль жил полной жизнью. Проводились вечера хорового пения; на двух палубах, сменяя друг друга, играли музыканты; молодые ребята готовили театрализованные представления и изучали строевое дело. Плюс к тому работали разнообразные кружки – начиная с кружка любителей философии Шопенгауэра и кончая группой изучения иврита.

Разумеется, не обошлось и без любви.

В первый же день пребывания на корабле девочка, рассказавшая Йоси, как целый год ездила в трамваях, говорила по-немецки и подверглась насилию возле Мюнхена (сегодня она называет себя Ализой), познакомилась с двадцатилетним бледного вида парнем (который сегодня называет себя Йосефом). У Йосефа был дядя, и поэтому до посадки на судно он жил не в лагере Ализы, который Йоси назвал «сиротским приютом», а по другую сторону Марселя, где жили те, у кого были родственники. Йосеф никогда не расставался с альбомом и карандашом и все время что-то рисовал.

Увидев Ализу в первый раз, он долго и пристально на нее смотрел и вдруг сказал:

– А знаешь, я помню твои глаза. Это ты подавала мне знаки из трамвая, чтобы предупредить о надвигающейся опасности, верно?

– Верно, – ответила Ализа. – А у тебя красивые глаза.

В это время мимо них проходил Йоси, и они смущенно замолчали.

– Покажи мне свои рисунки, – попросила Ализа, когда Йоси прошел.

– Да они так себе, – сказал Йосеф, передавая ей альбом.

– А по-моему, у тебя талант, – возразила Ализа, перелистывая альбом. – Только твои рисунки слишком печальные.

– Это потому, что я разучился смеяться.

– Я тоже, – сказала Ализа. – Но теперь опять научилась.

Через два дня они встретились снова. Пароход слегка покачивало. Это была еще не буря, но море уже не было таким спокойным, как раньше. Йосеф вышел на палубу и увидел, что Ализа сидит возле одной из перегородок и читает. Он приблизился, и они долго смотрели друг на друга.

– А у тебя есть девушка? – прервала наконец молчание Ализа.

– Есть, – ответил Йосеф. – Но она умерла.

– А у меня никого нет, – сказала Ализа. – Ни живого, ни мертвого.

В голосе девушки прозвучала ревность.

Йосеф нарисовал ее портрет.

– А знаешь, как евреи поняли, что такое «перпетуум мобиле»? – спросила она, погладив его по голове. – Очень просто. Когда их везли в поездах в концлагерь, они были голодные и ели вшей. А вши, которые тоже были голодные, ели их.

Йосеф улыбнулся.

– Я тебя вспомнила, – сказала Ализа. – Я видела тебя из окна трамвая. Ты нес седло от велосипеда.

Йосеф снова улыбнулся, и сам этому удивился.

– Я ставил на это седло малышей, – сказал он, – чтобы они могли достать до верха забора, окружавшего гетто. Дети, жившие по другую, «арийскую», сторону, приносили хлеб, и наши дети выменивали его у них на золото.

– Ты милый, – сказала Ализа. – Но если у тебя есть мертвая невеста, я не смогу тебя любить.

– Время залечивает раны, – сказал Йосеф.

Среди пассажиров парохода была преподавательница актерского мастерства Эстер Р., которая сразу заметила, что между ребятами что-то происходит. Она пригласила их в организованный ею на корабле театр. Йосеф сделал для нее декорации к спектаклю «Дибук»[77]77
  «Дибук» – пьеса С. Ан-ского (литературный псевдоним Семена Рапопорта, 1863–1920).


[Закрыть], а Ализа сыграла в этом спектакле Лею. Это напомнило Йоси одну давнюю историю. Он вспомнил, как, увидев однажды в этой роли Хану Ровину[78]78
  Ровина играла роль Леи в легендарном спектакле театра «Габима», который был поставлен Е. Вахтанговым.


[Закрыть], Вейцман в нее влюбился. Втайне от жены Вейцмана Йоси привел его к Ровиной домой на обед. Еду и вино принес Хецкель из кафе «Касит». Он же подавал на стол. Глаза у Ровиной и Вейцмана блестели, а щеки пылали…

Эстер полюбила Йосефа и Ализу и стала уговаривать Йосефа расстаться с его мертвой невестой, а затем – вместе со своей подругой Саркой Ш. – решила научить его смеяться.

Эстер и Сарка вообще старались никогда не унывать. Они ставили спектакли и пели, когда другие лежали, как трупы, и старались рассмешить других, когда им самим было не до смеха. Они смеялись над собственной болью, смеялись над адом Холокоста. К сожалению, сейчас, в Израиле, такого юмора уже никто не понимает. Холокост превратился у нас в «священную корову», о которой можно говорить исключительно высокими словами и со скорбным выражением лица. А жаль. Если во время Холокоста погибали люди, это не означает, что над ним нельзя смеяться.

Эстер была специалистом по движению губ, и благодаря ей Йосеф сначала научился механически растягивать губы в улыбку. Правда, это был еще не смех. Это было как бы понарошку. Однако в конце концов он стал смеяться почти по-настоящему, и, когда это произошло, он вдруг неожиданно для себя понял, что по уши влюбился в Ализу.

Имевшаяся на судне радиоаппаратура позволяла слушать новости Би-би-си. Их переводили на полдюжины языков и распространяли в форме бюллетеней, которые изготовляли сами пассажиры.

Когда «Президент Уорфилд» дошел до Мальты, английский конвой был усилен двумя эсминцами. Сначала появился один, а на следующий день – другой. В результате их стало четыре.

Тем временем жизнь на пароходе шла своим чередом, причем настолько своим чередом, что религиозные пассажиры начали выдвигать требования. В частности, они потребовали, чтобы им разрешили молиться на палубе, выдавали кошерную пищу и чтобы в субботу перестали готовить еду. Однако если против первого требования Йоси ничего против не имел, то два других удовлетворить никак не мог.

Наблюдая за молящимися, Йоси с удивлением заметил, что они делают это не вместе, а группами, причем каждая группа держится обособленно. Хасиды, их противники митнагдим, обычные верующие, ультрарелигиозные харедим – все они молились порознь, как если бы молитва не соединяла их, а разъединяла. Глядя на них, Йоси даже вспомнил, как в школе им рассказывали, что в древности, в Иерусалимском Храме, евреи хоть и молились вместе, но стояли на расстоянии друг от друга. «Разве у вас у всех разные боги?» – спросил он как-то раз у молившихся в одной из этих групп, но вместо ответа они только удивленно на него посмотрели и в их глазах он увидел нечто вроде жалости.

Среди пассажиров были такие слабые, что, когда они выходили на палубу подышать свежим воздухом, им становилось плохо и у них начинала кружиться голова. Другие все время плакали. Однако были и те, кто пытался радоваться жизни.

Люди выходили на палубу, чтобы принять душ, поесть, выпить воды. Они стояли в бесконечных очередях в туалеты. Врачи из числа самих же пассажиров оказывали помощь больным.

Ализа не только выучила наизусть роль Леи, но и стала одной из основательниц судовой библиотеки. Книги принесли пассажиры. Во время своих странствий кое-кто из них таскал с собой и книги, и теперь они охотно одалживали их библиотеке, чтобы другие тоже могли их прочесть. Однако среди пассажиров были не только те, кто читал, но и такие, кто писал. Однажды Йосеф, которого Ализа называла теперь не иначе как «любимый», пришел к ней в библиотеку и показал запись, сделанную им в альбоме. «Я видел, – прочитала Ализа, – как немец отрубил моей маме голову топором, но мне кажется, что ее кровь в мои рисунки больше не проникает». Ализу это обрадовало – как и то, что рисунки Йосефа стали менее мрачными и более понятными, – и она спросила его, когда он отменит помолвку со своей невестой. Однако он только молча ее поцеловал и убежал в трюм. Ализа стояла у входа в библиотеку и плакала.

На корабле велись жаркие политические и литературные споры, переходившие зачастую в громкие перепалки. Пассажиры этого очередного «плавучего Освенцима» спорили о сущности цинизма и о беспричинном бунтарстве, описанном в романе Тургенева «Рудин»; дискутировали о самоубийстве и о нигилизме (в том числе и о знаменитом лозунге «быть против любого „за“», который отрицает в том числе и сам нигилизм как таковой); они обсуждали вопрос о том, чем мораль отличается от этики (один вспотевший от волнения участник дискуссии доказывал, например, что этика у каждого своя, тогда как мораль является общей для всех живущих вместе людей); а на одном из диспутов зашла речь о книге Плеханова «О роли личности в истории». В этой книге, которую очень любили цитировать марксисты всех мастей, рассматривается вопрос о том, что движет историей – историческая необходимость или личные качества тех или иных конкретных людей, иными словами, сам ли человек творит историю или же она творит его, – и Йоси Харэля этот вопрос очень заинтересовал. Ведь с одной стороны, его самого, несомненно, сотворила история, но, с другой стороны, он тоже стал ее творцом, когда решил взять в свои руки судьбы всех этих людей. Ему очень хотелось, чтобы они его полюбили, и иногда он даже ловил себя на том, что бессознательно за ними «ухаживает» – подобно тому, как мужчина ухаживает за женщиной.

Йоси не переставал удивляться тому, каким парадоксальным образом смерть соседствовала на корабле с бурным кипением жизни.

Например, когда он спросил одного молодого интеллектуала, как его зовут, тот громко назвал свой лагерный номер, как бы стараясь этим подчеркнуть, что его настоящее имя отнято у него навсегда и теперь он не человек, а всего лишь номер на руке. Однако это отнюдь не помешало ему процитировать юмористическое высказывание Анатоля Франса о том, что в Париже существует абсолютное равенство, поскольку не только бедные, но и богатые могут спать под мостом, и засмеяться при этом так, словно они с Йоси сидели сейчас в каком-нибудь кафе на бульваре Сен-Жермен, попивали коньяк и, наслаждаясь очаровательным весенним вечером, мирно беседовали о жизни.

А одна из женщин, чьи ноги, пересекшие всю Европу, внезапно отнялись (или, как она говорила, «окаменели»), целыми днями лежала на нарах, плакала и молила Бога о смерти, но при этом расспрашивала Йоси (которого она, как и другие пассажиры, знала под именем Амнон) о том, что их ждет впереди. «Что с нами будет? – допытывалась она. – Есть ли у нас будущее? Может ли вообще быть будущее у душ, сгоревших в огне? Как воскресить к жизни душу, превратившуюся в пепел? Каким образом можно выйти, как Икар, и вернуться, как Сфинкс? Как выглядят орлы в палестинской пустыне? Смогут ли они отличить номер, вытатуированный на руке, от номера, навсегда впечатавшегося в сердце?»

На третий день пути у одной из женщин начались роды. Она рожала, лежа на доске, накрытой простыней. Роды принимали два врача. У женщины родился сын, но сразу после родов у нее открылось кровотечение, и она умерла.

Как и в случае с ребенком на «Кнессет-Исраэль», покойную похоронили в море. Надгробные речи произнесли американский пастор Грауэл и Йоси.

– Когда евреи вышли из Египта и шли по пустыне, – сказал Йоси, – они тоже хоронили своих мертвецов, но тем не менее продолжали идти дальше.

Тело обернули брезентом и флагом, обмотали якорной цепью и сбросили в море. Кто-то сказал кадиш.

Люди, которые в течение многих лет видели вокруг себя смерть, но «продолжали идти дальше», восприняли кончину женщины очень тяжело. Некоторые из них считали, будто это произошло потому, что она не успела добраться до Палестины. «Там, – говорили они, – она бы не умерла». А некоторые даже винили в ее смерти самих себя и переживали из-за того, что они ее не уберегли.

На похороны пришло много народу. Муж покойной, которого поддерживали два матроса, горько плакал.

– Мы прошли с ней через такой ад, – говорил он сквозь слезы, – через такой ад… И вот теперь она умерла… Это просто не укладывается у меня в голове. Ведь мы уже почти доплыли до Палестины. Здесь, на этом корабле, мы фактически уже в Палестине. Так почему же она умерла? И почему именно сейчас?!

За ребенком покойной роженицы взялась ухаживать одна пожилая, лет шестидесяти, женщина, но, поскольку молока на корабле не было, ей приходилось поить его ананасовым соком, и в конечном счете он тоже умер. Правда, это произошло уже позднее, после того как корабль прибыл в Хайфу.

В восьмидесятые годы я познакомился с хозяйкой одного тель-авивского кафе. Ее звали Ш. В характере этой женщины тихое и привычное отчаяние каким-то удивительным образом сочеталось с озорным юмором и жизнелюбием, которое свойственно людям, постоянно помнящим о том, что каждый отпущенный им час жизни является бесценным подарком.

Каждый раз, как я заходил перекусить в это кафе, Ш. подходила к моему столику и спрашивала, всем ли я доволен, и однажды я увидел у нее на руке лагерный номер. Ее руки были покрыты капельками пота, потому что она только что вышла из жаркой кухни, и номер блестел, как медаль на солнце. Ш. заметила, что я не отрываясь смотрю на ее руку, но промолчала.

Однажды я спросил ее, почему у нее такой усталый вид.

– Сегодня ночью я не спала, – ответила она.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Нет, – сказала она. – Я вообще не сплю по ночам.

– Почему? – поинтересовался я.

– Стоит мне заснуть, как я вижу один и тот же страшный сон.

Я попросил Ш. его рассказать, но она отказалась.

Через две недели я снова оказался в этом кафе. В тот день ни одного посетителя, кроме меня, там не было. Ш. подсела ко мне за столик, ее сын подал нам французский коньяк в стаканах для воды, и вдруг – хотя я даже не успел ее ни о чем спросить – она начала рассказывать. Когда ей было шестнадцать лет, она попала в Освенцим. В один прекрасный день все десять девушек из ее барака, включая ее саму, заболели оспой. Когда офицер СС это заметил, он выстроил их на плацу и велел раздеться. Пришел врач, осмотрел их и в конце осмотра подал офицеру знак головой, из которого они поняли, что им вынесен приговор. Было ясно, что теперь их отправят в крематорий. И тут произошло неожиданное. Охранявшая их низкорослая тощая эсэсовка, которая любила развлекаться, стреляя в детей, на мгновение отвернулась, и в этот момент из-за близлежащего барака выскочила женщина, с которой Ш. никогда ни до того, ни после ни разу не встречалась. Она схватила ее за руку, потащила за собой, втолкнула в барак и исчезла. Все, что произошло потом, Ш. видела уже через щелку в двери. Когда эсэсовка повернулась обратно и обнаружила, что в строю осталось только девять человек, она остановила случайно проходившую мимо здоровую девушку, приказала ей раздеться, поставила ее в строй вместе со всеми и – с криками и ударами – погнала их по дороге. Назад никто из них так и не вернулся.

– И вот теперь, – сказала Ш., – этот кошмар каждую ночь преследует меня во сне, и я постоянно думаю о девушке, которая пошла вместо меня на смерть. Кто она была? И кто была та женщина, которая меня спасла? Почему она рискнула ради меня своей жизнью? Почему я вообще этого удостоилась? Впрочем, какой смысл задавать все эти вопросы. Разве на каждое «почему» можно дать ответ?

Глава семнадцатая

Судя по радиоперехватам и по тому, насколько близко подошли к ним сопровождавшие их военные корабли – теперь они плыли всего на расстоянии одной морской мили, – было ясно, что англичане готовятся к атаке и «Президента Уорфилда» ждет бой. Тем более что через какое-то время английских кораблей стало уже шесть. Это были суперсовременные суда, в большинстве своем класса «Си», с длинноствольными пушками, и рядом с этими кораблями-гигантами «Президент Уорфилд» выглядел карликом.

Американские моряки, управлявшие кораблем, были профессионалами. Йоси велел им идти со скоростью, не превышающей одиннадцати-одиннадцати с половиной узлов, в надежде на то, что англичане не догадаются, что пароход может развивать до восемнадцати-девятнадцати узлов, поскольку эту скорость он решил приберечь на последний рывок. Однако была одна деталь, о которой он тогда не знал и знать не мог. Он не подозревал, что англичане были хорошо знакомы с «Президентом Уорфилдом» и прекрасно понимали, на какую скорость тот способен. Более того, капитаны английских эсминцев, которые их сопровождали, получили подробный чертеж корабля и точно знали, где на нем что расположено. Дело в том, что с 1942 по 1944 год «Президент Уорфилд» находился на вооружении английского флота и перевозил солдат из Великобритании во Францию через пролив Ла-Манш – единственное, на что он к тому времени еще был способен и на чем его карьера должна была завершиться.

Это послужило для Йоси хорошим уроком на будущее, и позднее, когда он занимал один из руководящих постов в израильской армейской разведке, наводил порядок в одном из самых важных подразделений, взрывал – с помощью самых изощренных средств и методов – вражеские корабли и сооружения и был прозван «офицером-джентльменом», потому что раскрыл аферу, изменившую израильскую историю (о чем здесь не место подробно говорить[79]79
  Автор намекает на то, что в 1960 году Харэль дал показания перед так называемой «Комиссией семи», в которых рассказал, что командование военной разведки уничтожило вещественные доказательства и подделало документы с целью скрыть свою ответственность за провал в 1954 году в Египте диверсионной операции «Сусанна» (позднее прозванной «Постыдный провал»). Поскольку операция была секретной, цензура не позволяла писать о ней открыто и все замешанные в ней лица получили кодовые имена. Харэля журналисты называли в своих статьях «офицером-джентльменом».


[Закрыть]), – Йоси Харэль всегда уделял большое внимание заблаговременному сбору точной развединформации, какой бы неприятной она ни была.

Йоси постоянно поддерживал связь со штабом «Алии-Бет» и из присланных оттуда радиограмм узнал, что в Палестине об их корабле уже пошли разговоры. Более того, понимая, что происходит нечто судьбоносное, люди даже начали сбор пожертвований (которые, кстати, помогли мало, но это уже история для другой книги). Все это его не на шутку обеспокоило. Ведь если жители ишува были в курсе, значит, в курсе была и английская администрация. Беспокоило его и другое. Он боялся, что англичане атакуют корабль еще до того, как тот войдет в хайфский порт. В порту пассажиры могли толпой ринуться на берег и прорвать оцепление (чего, кстати, на самом деле не произошло), и вдали от берега справиться с ними было гораздо легче. Более того, англичане вполне могли напасть на них еще до того, как они войдут в палестинские территориальные воды. Ведь если они решились нарушить морские законы (блокировав корабль возле берегов иностранного государства), по крайней мере, один раз, им ничего не стоило нарушить их снова.

Утром из штаба «Хаганы» в Палестине сообщили, что английское название корабля меняется на «Hagana Ship Exodus ’47», или, сокращенно, «Exodus» («Эксодус»), а на иврите корабль будет называться «Исход из Европы 1947».

Йоси, как и его товарищи, был в шоке. «Что это за имя такое? – возмущенно спрашивал он в радиограмме, посланной в штаб. – Здесь все против. Люди хотят более сильное название. Например, „Еврейское сопротивление“ или, скажем, какое-то имя, которое имеет отношение к нелегальным репатриантам. Ведь из всех кораблей, отправленных агентством „Алия-Бет“, только один из них —„Безымянный репатриант“ – назвали в честь репатриантов, вернее, в честь одного из них, погибшего в сражении на борту судна „Лангев“». Однако руководство «Хаганы» все эти доводы Йоси проигнорировало, и ему приказали делать то, что велено. В то время «Хагана» пыталась придать борьбе за репатриацию более умеренный характер и перевести ее с военных рельсов на политические; поэтому было выбрано имя нейтральное, не содержащее в себе ни намека на протест, ни призыва к сопротивлению. Однако в конечном счете именно это имя – «Эксодус» – и вошло в историю, и именно оно превратилось в символ. Только англичане продолжают до сих пор называть этот корабль «Президентом Уорфилдом».

Между прочим, «Президентом Уорфилдом» судно было названо в честь президента речного пароходства на реке Потомак, на чьей дочери женился английский король Эдуард VIII. Из-за этого ему пришлось отказаться от престола в пользу брата, Георга VI, и из «короля Эдуарда VIII» он превратился в «принца Эдуарда, герцога Виндзорского». Йоси находит это забавным. Он шутит, что это придает истории с «Эксодусом» своего рода «королевский привкус». Однако Атара Штурман, по его мнению, стоит выше женщины, вышедшей замуж за принца, отказавшегося от короны. «Ведь эта женщина, – говорит он, – стала всего лишь принцессой, а Атара была настоящей королевой».

В конце концов Йосеф решился-таки расторгнуть помолвку со своей умершей невестой и соединиться узами с Ализой. По окончании церемонии присутствовавшая на ней старушка подарила молодоженам конфету, которую она прятала в подоле платья, а два земляка Йосефа (он был родом из Вильно) временно предоставили в их распоряжение свои «дворцы» – пятьдесят сантиметров в ширину каждый, в результате чего образовалась каморка шириной в метр. Чтобы отгородить ее от внешнего мира, соседка натянула веревку и повесила на нее рубашку и носки. В этой каморке молодые и провели свою первую ночь.

После свадьбы Йосеф выбросил свой старый альбом в море и завел новый, в котором рисовал теперь только Ализу и свою маму. Он запомнил маму молодой, в фиолетовом атласном платье и с кольцом на пальце – и именно такой снова и снова ее изображал.

Среди пассажиров парохода была одна пожилая украинка с костистым лицом, вместе с которой ехали двое спасенных ею сирот. В свое время их привели к ней родители, жившие неподалеку. И хотя она этих людей почти совсем не знала, их мольбы ее тронули, и она оставила детей у себя. Всю войну она берегла сироток как зеницу ока, кормила их, отрывая от себя последний кусок, переехала ради них жить в другое место, потому что боялась своих соседей больше, чем немцев, и даже попыталась воспитывать их в духе иудаизма, хотя и знала об этой религии очень мало. Одним словом, эта простая и одинокая женщина не только взяла на себя задачу огромной сложности, но и с честью ее выполнила. Однако на пароходе случилось неожиданное. Один из пассажиров, который уже давно и с явной завистью поглядывал на ее детей, вдруг подошел к ней и заявил, что эти дети – его.

Этот одинокий, пребывавший в постоянной депрессии человек потерял во время войны детей и страшно по ним тосковал. В то время таких было много, и эти одержимые горем люди, как безумные, вопреки всякой логике, искали своих детей в монастырях, в чуланах, в углах, за плитами на кухне.

Женщина испугалась и обиделась.

– Я же их люблю! – попыталась протестовать она. – И у них ведь есть собственные, настоящие родители!

Но другие, ослепленные собственной болью, пассажиры поддержали не ее, а мужчину, требовавшего отдать детей.

– Ты не имеешь на них права, – заявили они. – Ты не еврейка.

Это обидело женщину еще больше.

Тогда за нее попробовала вступиться Ализа. Она обняла ее, заплакала и сказала, что собственными глазами видела, как родителей этих детей казнили, однако мужчина, требовавший отдать детей, разозлился, стал кричать, настаивать, и Ализа упала в обморок.

Лишь после того, как пришел еще один пассажир и сказал, что знал родителей этих детей лично, обезумевший от горя мужчина и другие «изголодавшиеся» по детям пассажиры оставили женщину в покое. Более того, чтобы загладить свою вину, они даже принесли ей немного еды.

В конце концов женщина все-таки сумела добраться до Палестины и законным образом этих детей усыновила, после чего они стали наконец-то нормальной семьей, а перед смертью попросила похоронить ее так, чтобы детей можно было в свое время похоронить возле нее.

На «Эксодусе» Йоси постарался учесть ошибки, допущенные им на «Кнессет-Исраэль». Возле туалетов, какими бы примитивными они ни были, постоянно дежурили подростки. Они же делали в них уборку и раздавали людям туалетную бумагу. Система слива в канализации была намного более совершенной, и неприятные запахи на корабле отсутствовали. На палубах и в трюме поддерживалась довольно сносная чистота. Когда женщины развешивали на нарах белье для просушки и влажность сильно повышалась, от чего другим пассажирам становилось трудно дышать, дежурные делали им замечания и помогали перевесить белье в другое место. Прием посетителей экипажем производился как днем, так и ночью, и большинство проблем – а они возникали постоянно – удавалось рассмотреть безотлагательно. Правда, решать проблемы было не всегда просто: ведь кроме обычных жалоб и обид иногда возникали чуть ли не бунты, однако, как правило, ситуация оставалась под контролем. Большинство пассажиров хорошо понимали, что путешествие, в которое они отправились, не могло быть легким по определению, и вели себя нормально.

Когда они доплыли до устья Нила, было раннее утро и стоял туман. Йоси посмотрел в сторону английских кораблей и вдруг заметил, что они отдалились на довольно заметное расстояние. Однако он не верил в чудеса, и действительно очень скоро все разъяснилось. Когда измерили глубину, оказалось, что они просто плывут слишком близко к берегу. Для «Эксодуса» с его плоским днищем глубина была достаточной, однако английские военные корабли по такому мелководью плыть не могли. Впрочем, англичан это особенно не тревожило. Они знали, что в Египте командир корабля евреев высаживать не станет.

Возле Порт-Саида «Эксодус» повернул на север и направился в сторону Палестины. Англичане могли напасть в любой момент, и на корабле была объявлена повышенная готовность. Группы заранее подготовленных бойцов, вооруженных банками консервов и гаечными ключами, заняли свои позиции и приготовились отвязать канаты, удерживавшие большие деревянные щиты.

Когда «Эксодус» углубился в море на двадцать пять миль, два эсминца отрезали его от берега, а еще два взяли в «коробочку» – один плыл спереди, а другой сзади.

В районе Эль-Ариша (северная окраина Синая) Йоси приказал остановиться. Он хотел посмотреть, как отреагируют англичане. Те тоже остановились. Правда, их большим кораблям пришлось продвинуться немного по инерции, и расстояние между ними и «Эксодусом» несколько увеличилось, но англичане это быстро исправили. Однако высаживать пассажиров в Эль-Арише Йоси, разумеется, не собирался. Север Газы для этого тоже не подходил. Штаб «Хаганы» предложил Йоси попробовать высадить людей на берегу Бат-Яма. Но он отказался. Море в районе Бат-Яма было усеяно подводными скалами, и если бы даже корабль смог подойти к берегу метров на двести или триста, ему грозила опасность напороться на одну из таких скал, в результате чего пассажиры могли пострадать. Правда, из штаба сообщили, что «Пальмах» пообещал прислать на помощь два своих полка, но Йоси ответил, что, даже если эти полки и будут ждать их на берегу, людям, гибнущим в море, это не поможет, и предложил альтернативный план: высадить репатриантов в районе Тель-Авива. В штабе сочли это предложение разумным.

Было решено, что высадка состоится напротив гостиницы «Кете-Дан», а чтобы отвлечь англичан, «Пальмах» устроит в Тель-Авиве какую-нибудь заварушку. Однако, узнав об этом из радиоперехвата (шифры, которыми пользовались на «Эксодусе», были очень простыми, и их было нетрудно разгадать), англичане решили начать атаку, не дожидаясь, пока судно доплывет до Тель-Авива. Она началась 18 июля, в пятницу, в 2 часа ночи. А вечером предыдущего дня Йоси с помощью судовой рации вышел в эфир радиостанции «Хаганы» в Тель-Авиве и рассказал слушателям об «Эксодусе» и его пассажирах, а также дал краткое описание их путешествия и пережитых ими трудностей. Сигналы радиостанции «Хаганы» принимались по всей Палестине, и выступление Йоси слушал весь ишув. Во время этой радиотрансляции в Тель-Авиве и в других городах страны, равно как в кибуцах и поселениях, остановилось практически все движение[80]80
  Эта «историческая», как ее часто называют, радиотрансляция, продолжалась около 20 минут. Кроме Харэля, в эфире выступил пастор Грауэл.


[Закрыть].

Атака началась с того, что один из эсминцев приблизился к «Эксодусу», осветил его прожекторами и приказал заглушить двигатель. Как и было условлено заранее, люди, находившиеся на палубах, сразу же спустились в трюм (благодаря проводившимся на корабле учениям каждый из них хорошо знал, где ему положено быть и что делать), но сам «Эксодус» при этом не остановился. Вместо этого рулевой повернул штурвал и направил корабль в сторону, противоположную берегу, еще дальше в море. Однако на англичан это не произвело никакого впечатления. Раздалась команда «Board now!»[81]81
  Board now! – «На абордаж!» (англ.)


[Закрыть], и атака началась. В ней участвовали корабли «Аякс», «Чарити», «Чифтейн», «Чайлдерс», «Чекерс» и «Кариган Бэй». В подробном плане операции, который был роздан английским капитанам, имелись точные указания, где каждое из судов должно находиться и какую роль играть.

Один из кораблей стремительно приблизился к «Эксодусу», и десантники с помощью мостков и канатов стали перебираться на палубу, а затем к судну с репатриантами подошли еще несколько кораблей и стали его таранить. «Эксодус» начал раскачиваться, нары стали рушиться, посуда на кухнях попадала на пол, а люди в трюме в страхе прижались друг к другу. Громкие гудки эсминцев буквально разрывали уши.

Способность «Эксодуса» маневрировать несколько затруднила англичанам их задачу, однако бой был заведомо безнадежным. И хотя у «Эксодуса» было одно маленькое «преимущество»: высота (его верхняя палуба возвышалась над палубами эсминцев), однако это был старый, в основном деревянный, корабль, который не мог долго противостоять крейсеру «Аякс» и пяти новеньким эсминцам, часть из которых были класса «Си». В результате английским солдатам все-таки удалось прорваться на борт. Сначала трое десантников сумели добраться до капитанского мостика, а к четырем сорока пяти утра на корабле уже было сорок вооруженных солдат.

Кстати, два английских эсминца во время атаки довольно сильно пострадали от бочек и лестниц, которые в них швыряли, от обрушивавшихся на них огромных щитов и от того, что они решились на таран. Досталось также нескольким английским солдатам. Некоторые из них получили ранения во время драк с молодыми ребятами, а некоторых даже сбросили за борт. Однако пострадавшие были, увы, и среди плывших на «Эксодусе». Билл Бернштейн, старпом, американский доброволец, который работал на корабле, когда тот еще плавал в Америке, получил удар прикладом и скончался на месте, а его товарищей-американцев избили так сильно, что часть из них потеряли сознание, а остальным пришлось спасаться бегством.

Трех солдат, сумевших прорваться на корабль первыми, удалось запереть в капитанской рубке, и молодые ребята, прошедшие заблаговременную тренировку, стали закидывать их коробками, болтами, консервами и гнилой картошкой. Впоследствии они рассказывали, что в ходе боя почувствовали, что к ним снова возвращаются силы и что свежий воздух, небо над головой и запах моря словно вдохнули в них боевой дух. Ребятам помогали девушки. Они принесли миски с водой, смачивали в них платки и смывали с молодых бойцов пот и кровь.

Тем временем Айк добежал до запасной капитанской рубки, расположенной на корме, разблокировал штурвал и повел корабль с его помощью, лишив тем самым английских солдат, запертых в главной капитанской рубке, возможности управлять судном. Время от времени те пытались открыть дверь, стреляли и бросали из окна дымовые шашки, но ребята, окружившие рубку, не отступали. Когда из нее вылетала шашка, они хватали ее и еще до взрыва бросали обратно в окно.