Текст книги "«Эксодус». Одиссея командира"

Автор книги: Йорам Канюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Когда они прибыли в пункт назначения – на маленькую железнодорожную станцию, расположенную где-то в горах, – людей высадили с грузовиков и разместили в трех заранее арендованных поездах по сорок вагонов в каждом. К каждому поезду приставили сопровождающего – на случай, если возникнут неожиданные проблемы, – а также прицепили вагон с продовольствием.

В одном из поездов вагоны были наполовину открытыми, и, чтобы укрыться от холода, дети старались спрятаться среди взрослых.

Один из этих детей, Митка К., считал себя специалистом в области путешествий на поездах, потому что это была уже его вторая поездка. Первый раз он ехал на поезде, когда его везли из Освенцима в Бухенвальд. Ему было тогда десять лет.

Он рассказал, что, когда напуганные наступлением Красной армии немцы решили эвакуировать Освенцим, его, вместе с тысячами других людей, многие из которых после всего, что они пережили в лагере, едва держались на ногах, посадили примерно в такой же поезд с открытыми вагонами, однако там взрослые вынуждены были стоять, потому что сесть было невозможно. К тому же их сковали цепями. Было ужасно холодно. Чтобы согреться и размяться, немецкие солдаты хлестали их плетьми. От холода люди начали умирать. Но Митка выжил. Он остался в живых благодаря тому, что затесался в группу людей, стоявших в обнимку. И хотя в концов концов эти люди тоже умерли, стенка, которую они образовали вокруг него, и тепло, которое они выделяли, пока еще дышали, спасли ему жизнь.

– Я не знаю, – сказал Митка, словно пытаясь объяснить себе, как ему удалось уцелеть, – чувствовали ли они, что я стою среди них. Но я был ребенком, и мне полагалось жить. А они умерли. Может быть, чтобы спасти меня. А может быть, просто потому, что прожили уже достаточно долго и пришел их час.

Когда их привезли в Бухенвальд, немцы спустили на них собак.

Митке удалось убежать в лес и добраться до Веймара. На следующий день Веймар был освобожден.

Он скитался по разрушенной Германии. Поскольку он был очень грязный, его никто не хотел брать. Однажды его укусила собака, и он ее убил. В другой раз он подобрал раненого голубя, и тот умер у него на руках. Он похоронил птицу, насыпал над ней земляной холмик, украсил его сухими листьями и положил на него бумажку, на которой написал имя своей покойной матери. Сидя у могилы голубя, он впервые за несколько лет заплакал.

Его подобрали американские солдаты-евреи где-то в окрестностях Мюнхена. Он не помнил, как туда попал.

И вот теперь он ехал в открытом вагоне, чтобы сесть на пароход под названием «Анна», и обучал других детей, как согреваться среди замерзших людей, которые были на этот раз уже не мертвыми, а живыми, и направлялись не в Бухенвальд, чтобы умереть, а в Палестину – чтобы жить.

В окнах на холодном ветру развевались бело-голубые флаги. Люди, которым приходилось зимой съезжать с маленькими детьми по крутому заснеженному горному склону, люди, которые сумели обхитрить полицию Франции, Италии, Англии, Австрии и Чехословакии, люди, которым удалось пробраться через американские блокпосты, – эти люди сидели сейчас в тесно набитых вагонах и мечтали только об одном: чтобы их муки наконец-то закончились.

От холода губы у них посинели, а голоса осипли, но, чтобы не поддаваться унынию и не падать духом, они запели сто тридцать второй псалом:

 
Как хорошо и как приятно
жить братьям вместе!
 

– Приятно? – скептически фыркнул Митка. – Сидеть вместе, как братья, и петь, когда у тебя нет голоса, приятно? Да уж, приятно, ничего не скажешь… – И засмеялся так, как может смеяться только человек, который выжил благодаря мертвым.

В Освенциме он копался в имуществе умерших людей, и если находил какую-нибудь ценную вещь – например, кольцо с бриллиантом, – то относил ее эсэсовцам, и те за это оставляли его в живых. Так он покупал себе неделю за неделей и в результате уцелел…

Они долго ехали по горам, но в конце концов поезда спустились в долину и по извилистой железной дороге направились в Бакар.

По первоначальному плану плавание по морю должно было занять шесть или семь дней, и корабли были загружены соответственно, но в процессе подготовки стало ясно, что путешествие продлится гораздо дольше – не меньше двадцати трех дней, – и пришлось дозагружаться. Одной только «Анне» требовалось 90 тонн продовольствия (из расчета четыре тонны в день).

Ежедневный паек на одного человека состоял из 350 граммов хлеба, 100 граммов варенья, 150 граммов рыбных или мясных консервов, 80 граммов сыра и одной луковицы.

К сожалению, лук, который удалось достать, был сухим, а хлеб, купленный в Бакаре, хоть и выпечен по немецкому рецепту, разработанному специально для солдат вермахта и оставался свежим в течение пяти дней, в конечном счете от сырости заплесневел, и его в шутку прозвали «пенициллином». Однако приходилось довольствоваться тем, что есть. Детского же питания Йоси и вовсе достать не смог, равно как и достаточного количества фруктов. Как он ни старался, все, что ему удалось раздобыть, это немного мандаринов и яблок (которые он случайно отыскал на каком-то складе), и их решили распределить в первую очередь между больными, а если после раздачи что-нибудь останется, то отдать оставшееся старикам и детям.

Как-то раз Йоси сказал, что объяснить страстное желание евреев добраться до Палестины столь же трудно, как объяснить солнце, воздух и свежую булочку.

Сотни тысяч людей, которые в минуты мучительных раздумий задавались вопросом, почему все это произошло, почему это произошло именно с ними, где в это время был Бог и почему Он не спас народ Израиля, знали, что ответа ни на один из этих вопросов не существует.

Одна женщина рассказывала:

– Когда я впервые увидела солдат из палестинской Еврейской бригады, то поначалу обрадовалась. Я ужасно разволновалась при виде Звезды Давида на их форме и стала трогать их нашивки с надписями на иврите. У меня было такое ощущение, будто мы уже на родине. Но потом я вдруг разозлилась, и мне захотелось их убить. «Где вы были до сих пор? – закричала я. – Где вы были, когда мы в вас так нуждались?»

Второго ноября, в день провозглашения Декларации Бальфура, первые два поезда в заранее установленном порядке и с надлежащим интервалом прибыли в Бакар и остановились неподалеку от порта, однако третий поезд задержался в пути и в конце концов пришел без вагона с продовольствием. Поэтому продуктовые пайки, и без того скудные, пришлось урезать еще больше.

Перед посадкой на корабли был организован торжественный сбор – наподобие тех, которые в Палестине любили устраивать молодежные движения, – и по этому случаю Йоси, Биньямин и их товарищи нарядились в одежду цвета хаки, посчитав, что, с одной стороны, она будет выглядеть как военная, а с другой – как парадная. Был поднят бело-голубой сионистский флаг, прогудел гудок парохода, и все хором спели «Атикву». Но когда флаг опустился, гудок прозвучал еще раз и людей подвели к трапам кораблей (которые, кстати, сильно напоминали загоны для скота), они вдруг все, как по команде, невзирая на холод, засучили рукава (на некоторых одежды было четыре-пять слоев, так что они в ней страшно потели), и в сероватом предвечернем свете Йоси увидел у них на руках синие номера.

На какое-то мгновение он лишился дара речи. У него возникло ощущение, что перед ним не люди, а числа.

Йоси было двадцать семь, и он прекрасно знал, что ему предстоит доставить в Палестину более трех тысяч человек. Но пожалуй, только сейчас, когда он увидел перед собой это море синих номеров, только сейчас до него впервые по-настоящему дошло, какую злость и обиду несли эти люди в своих израненных душах. И одновременно с этим пришло чувство стыда. Он вдруг остро ощутил, что во всей этой устроенной ими праздничной шумихе – как и вообще в сложившейся у них в ишуве привычке устраивать по каждому поводу помпезные мероприятия с красивыми ритуалами и торжественными речами, – что во всем это было нечто ребяческое. Там, в Палестине, это служило для них чем-то вроде компенсации за пустынный ландшафт, кактусы, пыль и самумы, но здесь, среди людей, которых еще совсем недавно, как в страшной сказке, собирались посадить на лопату и бросить в пылающую печь, здесь все это выглядело по меньшей мере нелепо.

Увидев реакцию Йоси, его шок, люди заулыбались.

– Если вам нужен номер четырнадцать шестьсот шестьдесят семь, – крикнул кто-то из толпы на идише, – то это я!

На борт обоих кораблей люди поднимались в образцовом порядке, группами по тридцать пять человек. Первой отчалила «Анна», а за ней – «Святая».

Ночь показалась всем бесконечной, но, когда наконец наступило утро, Ерушалми взял мегафон и официально представил пассажирам себя, Йоси и членов экипажа. Пассажиры слушали его затаив дыхание. Он говорил на иврите, и его слова переводились на идиш, румынский и венгерский. У всех было ощущение, что их прошлая жизнь закончилась и что они стоят перед лицом чего-то нового и неведомого, чему еще нет подходящего названия. Как если бы они читали книгу, дошли до конца очередной главы, перевернули страницу – и им предстояло сейчас прочесть новую главу.

Холод усиливался. Пресной воды было достаточно только для питья. Для мытья посуды и стирки ее не хватало.

Йоси спустился в трюм. Дети, в большинстве своем сироты, сидели на тесных нарах и играли в пуговицы и бумажные шарики. На каждого из них отводилось всего по тридцать сантиметров. Была ужасная жара, и в воздухе стоял резкий запах пота. Разучившись за время скитаний доверять кому бы то ни было, люди надели на себя всю свою одежду и страшно потели.

Йоси взял громкоговоритель и объявил, что еду дадут только в том случае, если будет поддерживаться чистота. Это подействовало, и люди стали наводить в своих секциях порядок.

В кормовой части трюма организовали медпункт – для чего пришлось выселить из кают проживавших там матросов, – и первыми туда положили одиннадцать беременных женщин (которых, несмотря на полученный сверху приказ, все же взяли на борт). Некоторые из них были замужем, другие забеременели вне брака – в память о своих детях, умерших во время войны. Однако были среди них и такие, кто не радовался своей беременности.

– Я не хочу иметь детей-евреев, – заявила Йоси одна из женщин, у которой на шее висел крестик. – Еврейских детей сжигают в печах!

– Вы – люди, а мы – номера! – с гневом крикнула ему еще одна лежавшая в медпункте женщина, горестно воздев руки к небу. – Номера не рождают детей, которые потом становятся людьми. Номера рождают номера. Больше не нужно никаких номеров!

Сразу после того, как пассажиры поднялись на борт и расположились на нарах, Йоси собрал представителей разных партий и молодежных движений и предложил им избрать корабельный комитет – причем такой, в котором у всех организаций будет равное представительство. В результате этот комитет был сформирован, и его председателем стал Ицхак Арци. Члены комитета разработали устав, договорились о распределении ролей, разработали график дежурств по уборке и постановили отобрать людей, которым надлежало посменно спускать в трюм ведра с водой. Они также приняли решение, что пассажиры будут получать воду и пищу три раза в день. Все очень хорошо понимали, что, несмотря на тяжелые условия, система жизнеобеспечения должна работать как швейцарские часы. Иначе может произойти беда.

Хотя в процессе подготовки «Анны» к плаванию Йоси и Биньямин постарались предусмотреть все что только возможно, тем не менее установить образцовый порядок в трюме, застроенном восьмиэтажными нарами и напоминавшем запутанный лабиринт, им удалось не сразу. В течение многих лет порядок был лютым врагом плывших на пароходе людей, он ассоциировался у них с эсэсовцами и овчарками, и, когда от них снова потребовали его соблюдать, это вызвало с их стороны инстинктивное противодействие. То и дело там и сям возникали очаги волнений, и Биньямину с Йоси приходилось тратить много усилий, чтобы их гасить. Людям, которые привыкли воспринимать весь окружающий мир как своего врага, было очень трудно привыкнуть к этому новому «концлагерю» – хотя они пришли в него добровольно, – и только через какое-то время они наконец-то начали понимать, что никаких реальных врагов у них на борту, разумеется, нет и их единственный враг в данном случае – они сами.

Все пассажиры вели себя по-разному. Некоторые из них чувствовали, что у них нет больше сил жить, и пребывали в тяжелой депрессии. Они не выходили из трюма на палубу, отказывались от еды, целыми днями, как трупы, лежали на нарах и молили Бога о смерти. Эти люди сдались. Однако большинство пассажиров сдаваться не желали и пытались обжиться в маленьком жизненном пространстве, которое им выделили. Дабы создать хоть какую-то видимость домашнего уюта, они отгораживали свою пятидесятисантиметровую нишу с помощью занавесок из ткани или бумаги.

Йоси поручил нескольким молодым ребятам помогать старикам залезать на нары и спускаться с них.

Юный трубач, которому Йоси повязал на руку повязку с изображением его инструмента, трубил не переставая, будто хотел помочь людям хоть на мгновенье забыть о мрачном настоящем и вселить в них – пусть даже и призрачную – надежду на то, что впереди их ждет более светлое будущее.

В судовом медпункте работали врачи из числа пассажиров. Найти их не составило большого труда.

В изоляторе находилось несколько женщин, больных сифилисом. Они лежали там совершенно одни, и никто не осмеливался к ним приблизиться. Ерушалми не хотел брать их на борт, опасаясь, что они могут заразить других, но Йоси настоял и проследил за тем, чтобы им оказали медицинскую помощь. «Пойми, – сказал он, – они же не виноваты. Немцы их изнасиловали». Тем не менее, если остальные пассажиры передвигались по судну относительно свободно, то этих женщин держали в изоляции, и из-за этого они чувствовали себя отверженными. Когда Йоси приходил их навещать, они плакали и смотрели на него с упреком, как если бы он их предал. Но хотя это и причиняло ему боль, он понимал, что другого выхода просто нет. «Доброта, – говорил он себе, – это хорошо, но в данном случае она неуместна. Среди пассажиров есть люди абсолютно невежественные в вопросах гигиены, и они могут заразиться».

Гуляя по трюму корабля, пассажиры то и дело терялись в запутанных лабиринтах проходов и коридоров, но особенно много проблем возникало, когда им нужно было подняться из трюма на палубу или спуститься с палубы в трюм. Они то и дело натыкались друг на друга, терлись друг об друга и, чтобы дать пройти другим, вынуждены были прижиматься к стенкам. Между тем, даже если каждый поднимался на палубу и спускался обратно всего два раза в день, получалась огромная цифра – четырнадцать тысяч подъемов и спусков. Чтобы внести в этот хаос какой-то порядок, Биньямин и Йоси установили строгое правило, которое действовало для всех без исключения. Согласно этому правилу, подниматься и спускаться по лестницам разрешалось только с правой стороны.

Лежавшие в медпункте беременные женщины жаловались, что скудного пайка им не хватает и что они хотят есть, но Биньямин и Йоси, очень за них переживавшие, ничем не могли им помочь. Плюс ко всему у некоторых женщин начались роды, и врачам срочно потребовалась вода. И хотя воды на корабле не хватало, да и ведра были на вес золота и в них нуждались на палубе, делать было нечего, и, услышав доносящиеся из медпункта крики рожениц, Йоси приказал спустить в трюм три ведра воды. Это напоминало попытку потушить каплей воды адский огонь.

Лечь спать ему удалось только через два дня.

Внезапно начался шторм. Море бурлило и грохотало, как огромный водопад. Корабль то проваливался в пропасть, то вздымался на высоту шести-семи метров. Это была так называемая бора, известная среди моряков как «проклятье Адриатического моря». Бора – это внезапный ветер, нечто вроде циклона, который образуется в результате перепада температур между теплым воздухом на берегу и холодным воздухом в горах и с огромной скоростью налетает на море со стороны лишенных лесной растительности базальтовых гор. Этот ветер несет в себе большое количество воды, и в какой-то момент он со страшной силой обрушивает ее на поверхность моря, как если бы кто-то перевернул и в один присест опустошил огромную бочку.

Корабли качались на волнах, как ореховые скорлупки, и их стало сносить к берегу, в сторону скалистых островков. Капитан «Анны» попробовал было повернуть в направлении находившегося поблизости городка под названием Зада, но, к счастью, судно его не послушалось: если бы ему это удалось, они бы утонули. Тогда он выбросил два якоря, но и это не помогло: «Анну» по-прежнему несло на скалы. Остановить ее удалось с большим трудом, меняя режим работы винта. Однако тут возникла новая проблема. Командир «Святой» (которую они между собой прозвали «Малютка») связался с ними по рации и сообщил, что двигатель у них заглох и их относит к акватории, которая во время войны была заминирована.

Греческий капитан «Анны» пришел в отчаяние. Он был уверен, что их ждет верная смерть, и то и дело осенял себя крестным знамением.

Йоси спустился в трюм, чтобы подбодрить людей. Некоторых рвало. «Во имя чего мы все так страдали?» – спросил его кто-то. Йоси не нашелся что ответить, и пошел обратно на капитанский мостик. Идти было трудно: ветер то и дело отбрасывал его назад. Мачта грозила вот-вот сломаться и рухнуть на палубу. Ветер становился все сильнее и сильнее, и его порывы были похожи на вспышки яростного гнева. С вершин гор на море, как оползень, надвигались темные тяжелые тучи.

Взлетая на волнах и раскачиваясь, «Анна» направилась в сторону «Святой», но, когда она подошла уже совсем близко, оттуда сообщили, что двигатель заработал. Однако через два часа он снова заглох и «Анне» опять пришлось идти на помощь. Они попытались привязать «Святую» к «Анне» канатами, но из-за высоких волн, доходивших до вершины мачты, сделать это не удалось, и «Святую» снова понесло в сторону заминированной акватории. Йоси и Биньямин стояли на капитанском мостике и, не в силах что-либо сделать, просто смотрели, как «Святая» кувыркается на волнах и как ветер крутит ее в разные стороны. На борту «Святой» находилось восемьсот молодых репатриантов, и при мысли о том, что они могут погибнуть, у Йоси сжималось сердце.

Наконец в какой-то момент ветер резко развернул «Святую» вправо, и это спасло ее от мин, однако у боры были в запасе и другие аттракционы. Сначала она погнала корабль к берегу, на мелководье, и швырнула на скалу, затем снова отогнала его в море, опять потащила к берегу и еще раз ударила о скалу, и так несколько раз подряд. В результате «Святая» получила серьезные повреждения, в трюм хлынула вода, и корабль начал разваливаться.

К счастью, молодые ребята, находившиеся на судне, не растерялись: ими словно руководил какой-то животный инстинкт. Каждый раз, как «Святая» ударялась о скалу, они спрыгивали на нее. Йоси наблюдал за всем этим издалека и очень переживал. Он боялся, что при очередном ударе корабля о скалы, кого-то из них во время прыжка раздавит корпусом. Однако за время своих злоключений эти ребята и девушки хорошо научились выживать и знали, как выходить из трудных ситуаций. В результате ни один из них не погиб. Молча, без паники, они перебирались с палубы корабля на скалу, которую захлестывали волны, рассаживались на ней, обнимали колени руками и терпеливо ждали, пока кто-нибудь придет к ним на помощь. Не успел последний человек покинуть корабль, как тот развалился полностью.

Капитан «Анны» знал, что этот район моря очень опасен, однако карты минирования у него не было. Йоси нервничал. Прямой опасности от мин не было, потому что бора дула с востока на запад и их увлекало в сторону, противоположную минному полю, но при таком сильном ветре старые мины вполне могли сорваться с якорей и поплыть в сторону «Анны». «Анна» остановилась, выбросила якоря, и они стали думать, как вызволить ребят, сидевших на скале.

На их счастье, мимо проходило рыбацкое судно. Увидев, что происходит, его капитан вызвал на помощь проходивший поблизости югославский военный корабль.

Когда тот прибыл, Биньямин Ерушалми поднялся на его борт и со свойственной ему грубоватой прямотой властным голосом попросил капитана о помощи. Тот отнесся к его просьбе как к приказу.

Колючую скалу, на которой сидели ребята и девушки, хлестало волнами и заливало дождем, и она была похожа на небольшой островок, едва различимый в густом тумане брызг.

Ураганный ветер продолжал швырять «Святую» на скалы, но, прежде чем она пошла ко дну, Ерушалми каким-то образом удалось снять с нее часть продовольственных запасов.

Неожиданно наступила полная тьма, и дождь превратился в потоп.

Спасательная операция продолжалась всю ночь. Всех ребят и девушек сняли со скалы, переправили на югославский корабль и раздали им одеяла. Чтобы согреться, они расселись на палубе группами, накрылись одеялами и тесно прижались друг к другу.

Когда начало светать, Йоси и Биньямин пересчитали их и, к своей великой радости, обнаружили, что спаслись все восемьсот человек.

Югославский корабль и «Анна» вместе дошли до маленького городка под названием Сибник, который находился неподалеку от Сплита. Биньямин и Йоси вызвали на помощь Шайке Дана, и, когда тот прибыл, они стали думать, что делать. Выход был только один: построить на «Анне» дополнительные спальные места, причем сделать это надо было очень быстро. Пришлось работать круглые сутки.

Восемьсот пассажиров «Святой» решили разделить на две части. Половина людей должна была поселиться на палубе, а вторая половина – в трюме. Это означало, что людям в трюме придется потесниться. Что же касается людей, которым предстояло жить на палубе, то их следовало, во-первых, защитить от дождя, а во-вторых, скрыть от английских самолетов, которые могли нагрянуть в любую минуту. С этой целью на палубе построили деревянный навес и накрыли его брезентом.

С того момента, как они вышли из Бакара, прошло уже четыре дня, и хлеб за это время настолько заплесневел, что его было опасно давать детям. Пришлось выбросить его в море. Йоси и Биньямин вступили в контакт с одним югославским чиновником, и тот помог им раздобыть для пассажиров «Святой» теплую одежду, кое-какое оборудование, а также организовал грандиозную операцию, которая кажется сегодня столь же нереальной и неправдоподобной, как какой-нибудь фантастический голливудский фильм. Он обратился к жителям Сибника с просьбой помочь пассажирам «Анны» хлебом, и те откликнулись на призыв. Всю ночь в домах, пекарнях, ресторанах и на фермах в окрестностях города они пекли хлеб, и к рассвету было готово несколько тысяч буханок. Со стороны жителей Сибника это стало настоящей жертвой, поскольку они истратили на этот хлеб недельный запас муки.

Пассажиры сошли на берег, выстроились в живую цепочку, растянувшуюся на несколько сотен метров, и помогли загрузить на борт хлеб, уголь, теплую одежду и прочие вещи, которые удалось найти в Сибнике.

Во время погрузки у одной женщины на корабле начался приступ аппендицита, и ее пришлось доставить на берег. Это сделали с помощью лебедки. Следом за ней, сгорбившись от горя и плача, сошел на берег ее муж. Однако сразу после этого разнеслась весть, что в медпункте родился мальчик. Йоси улыбнулся и сказал:

– Мы потеряли двоих, но зато приобрели одного.

Теперь на пароходе было три тысячи восемьсот сорок семь пассажиров: тысяча девятьсот пять мужчин, тысяча четыреста восемьдесят семь женщин и четыреста пятьдесят пять детей. Позднее же общее количество людей увеличилось за счет десяти детей, родившихся уже в дороге.

Наконец «Анна» снова отправилась в путь. Она медленно шла вдоль берегов Югославии, и из-за угрозы нарваться на мину капитан старался держаться поближе к береговой линии. Но не успели они выйти из Адриатического моря и войти в Средиземное, как снова началась сильная буря и «Анна» полностью потеряла управление.

Утром, когда о корпус корабля с силой бились волны, родился второй ребенок, однако из-за сильной качки тяжелая дверь каюты, где лежала роженица, неожиданно сорвалась с петель и раздавила младенца насмерть. К тому времени Йоси успел навидаться всякого, однако вид мертвого ребенка потряс его так сильно, что он сам этому удивился. Он и представить себе не мог, что на «Анне» кто-то умрет, и уж тем более что это будет новорожденный младенец. «Какой кошмар, – думал Йоси. – Мало того что эта женщина пережила Освенцим, так теперь она еще и потеряла ребенка». Несколько минут он молча стоял возле нее, как будто пытаясь взять на себя ее боль, но надо было позаботиться о похоронах, и он обратился за помощью к одному из находившихся на борту раввинов. К его удивлению, тот сказал, что ребенка нужно сначала обрезать. Йоси решил с ним не спорить, но для этого следовало сначала дать ребенку имя, а сделать это было некому. Ни его рыдавшая мать, лежавшая в медпункте на раскачивавшемся столе, ни убитый горем отец не могли говорить. А тут еще пришел второй раввин и затеял с первым спор. Если первый настаивал на обрезании, то второй заявил, что младенец прожил слишком мало и, согласно галахе[66]66
  Галаха – еврейское религиозное законодательство.


[Закрыть], его не надо ни обрезать, ни даже читать по нему заупокойную молитву, кадиш. По мнению Йоси, это было возмутительно.

Решили похоронить ребенка в море, но сделать это не днем, а ночью, потому что при свете дня это было бы слишком тяжелым зрелищем.

Ближе к полуночи кто-то принес пустой ящик из-под консервов. Его вымыли, положили в него ребенка и заколотили. Пришел третий раввин и подтвердил, что в отпевании нет нужды, поэтому похороны были короткими и скромными. Из родителей ребенка присутствовал только отец. Его всего трясло. Мать, которая с момента смерти ребенка не переставала рыдать, на палубу не вышла. По просьбе Йоси капитан судна появился в парадной форме. Йоси обернул ящик бело-голубым флагом и обвязал его якорной цепью. Отец, который был верующим, не удержался и все-таки произнес кадиш. Все плакали. Йоси ужасно волновался и на какое-то мгновение даже потерял самообладание. «Кто я такой? – вдруг подумал он. – По какому праву я все это делаю?» Однако он взял себя в руки, подождал, пока поднимется большая волна, в полной тишине отдал честь, приказал двум матросам положить ящик на доску, которую свесили за борт, и ящик полетел в море.

Вблизи Пелопоннеса погода улучшилась, но на самом подходе к полуострову, когда они огибали многочисленные островки, началась еще одна буря. «Анну» снова стало сильно раскачивать, и пришлось снизить скорость до четырех узлов. Однако ветер и волны стали сносить ее к берегу, и она полностью потеряла управление. Видя, что сделать ничего нельзя, капитан и матросы побледнели от страха.

Четыреста парней и девушек, пересевших на «Анну» со «Святой», сгрудились на палубе и в бессильном ужасе смотрели на то, как корабль приближается к своей погибели, не в силах противостоять разбушевавшейся стихии, а Йоси, с воспаленными от ветра глазами, стоял на капитанском мостике и с горечью думал о том, что, если корабль разобьется о скалистый берег, как это произошло со «Святой», он ничем не сможет помочь ни этим молодым ребятам, ни большинству других пассажиров, среди которых были старики, больные, беременные женщины и дети. Он знал, что на судне нет спасательных жилетов, большинство пассажиров не умеют плавать, а шлюпок едва ли хватит даже на несколько сот человек.

Чтобы хоть как-то подбодрить людей, он попросил женский оркестр мандолин, созданный за несколько дней до этого, что-нибудь сыграть, и женщины – а многих из них тошнило от сильной качки – послушно выползли на палубу и заиграли.

Дул сильный ветер. Одна из женщин потеряла сознание и упала. От очередного порыва ветра рухнула лебедка. Два матроса попытались ее поднять, но у них ничего не получилось. Мальчика, бегавшего по палубе, ударило канатом.

Как щепка, увлекаемая сильным течением, «Анна» неуклонно приближалась к скалам, которые все больше увеличивались в размерах, и становилось ясно, что конец уже близок. Перед лицом стихии люди на корабле были бессильны. Им предстояло погибнуть возле овеянных легендами греческих островов и вблизи Спарты – о ее вождях, их войне с афинянами и прочих славных сражениях Йоси узнал, когда в первый раз оказался в Греции.

И тут, как в какой-нибудь старинной сказке, случилось чудо. На рассвете направление ветра, гнавшего «Анну» к берегу Пелопоннеса, вдруг резко изменилось и корабль, который вот-вот должен был разбиться о скалы, мягко развернуло и понесло в открытое море. Когда же солнце приблизилось к зениту, ветер ослабел, качка прекратилась и судном снова можно было управлять. В результате «Анна» благополучно миновала Пелопоннес и поплыла дальше на восток, а обрадованные пассажиры, которые во время бури в страхе сидели в трюме, откуда им было приказано не высовываться, с шумом высыпали на палубу, и на корабле возобновилась обычная жизнь: снова заиграл оркестр, люди пили воду и мирно беседовали, а возле туалетов выстроились длинные очереди.

Как только Йоси вышел на палубу, его сразу же окружила стайка детей, которые выросли в Освенциме и других лагерях. Он видел, что им очень хочется сойтись с ним поближе и они осторожно пытаются его «прощупать», «испытать на прочность». Пережитый во время бури страх пробудил у них тяжелые воспоминания, которые они отчаянно пытались забыть и загнать вглубь, и теперь им хотелось поделиться этими воспоминаниями со своим приехавшим из далекой Палестины командиром. Они знали, что он не такой, как они, он не был для них полностью «своим», но каким-то образом ему все же удалось завоевать их симпатию, и внутреннее чувство подсказывало этим научившимся выживать в нечеловеческих условиях сиротам с обугленными судьбами, что ему можно доверять. Им было важно, чтобы хоть один человек на свете, который не побывал там, где выпало побывать им, понял, что они чувствуют.

Сквозь облака пробивались редкие лучи солнечного света. Один из мальчиков сел на парапет и рассказал, что, когда немцы уничтожали их гетто, детей, которых он знал по школе, убили электрическим током. Другой мальчик сбивчиво поведал о том, как на его глазах директору школы, проходившей мимо женщине и целому классу учеников разбили головы о тротуар; как девочка по имени Ханка кричала: «Мне семь лет! Не убивайте меня!»; и как немец, засмеявшись, заставил ее поцеловать труп мертвой матери, а потом задушил. Третий же мальчик рассказал, что в местечке Серник, возле Минска, немцы натравили на них ротвейлеров, специально натренированных, чтобы убивать людей; что гестаповцы развлекались, бросая детей в колодцы, а мальчишки из гитлерюгенда поставили Ицхака, Мишку и еще нескольких детей возле стены и стали стрелять по ним как по мишеням.