Текст книги "«Эксодус». Одиссея командира"

Автор книги: Йорам Канюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Однако, к несчастью, у руководства ишува в это время были совсем другие заботы. Вместо того чтобы думать о помощи людям на корабле, оно в этот момент обсуждало идиотский вопрос о том, какое название ему следует присвоить. В результате Йоси получил радиограмму, где ему предписывалось немедленно поменять вызывающее название «Еврейское восстание» на более нейтральное – «Кнессет-Исраэль». Йоси сделал было отчаянную попытку этот приказ оспорить и попробовал объяснить своим начальникам, что в данных обстоятельствах название «Еврейское восстание» имеет для измученных и подавленных пассажиров «Анны» огромное моральное значение, тогда как бесцветное и невыразительное «Кнессет-Исраэль» ничего не говорит ни их сердцу, ни уму, однако в ответ ему было однозначно заявлено, что решение о переименовании обжалованию не подлежит, и, поняв, что спорить бесполезно, он с тяжелым сердцем поручил одному из пассажиров написать на носу корабля «Кнессет-Исраэль». После этого он созвал прямо на палубе совещание корабельного комитета. Он долго и с любовью рассказывал его членам о галилейских горах и о горе Кармель, которые в этот момент были уже достаточно хорошо видны, объяснил им, что, по-видимому, сразу по прибытии их пересадят на депортационные корабли и вышлют из страны, а также сообщил, что адвокат Сохнута доктор Бернар Жозеф (впоследствии изменивший свое имя на Дов Йосеф и занимавший в израильском правительстве с десяток министерских постов) уже получил полный список людей, плывущих на судне, и подал в Верховный суд жалобу на нарушение правительством Британского мандата английского закона «Хабеас корпус», согласно которому нельзя арестовывать людей без постановления суда.

Когда они подошли к Хайфе, запасы продовольствия, воды и топлива на корабле уже практически закончились. Чувствуя себя примерно так же, как чувствовал себя Самсон, когда явился к филистимлянам, Йоси отправил в штабы «Хаганы» и «Пальмаха» радиограмму, в которой говорилось:

Мы собираемся войти в порт. Вы обещали, что будете на берегу. Вы должны организовать ожесточенное сопротивление. Ишув обязан бороться за право евреев на репатриацию в Палестину, он должен быть активным участником спасения последних остатков еврейского народа.

Однако несмотря на его отчаянный призыв, армия ишува к ним на помощь так и не пришла. В бою с англичанами, который вскоре разгорится на борту корабля, погибнет шестнадцалетний парнишка и будут десятки раненых (включая англичан). Но ни бойцов «Пальмаха», ни воинов «Хаганы», ни толп людей, которые, как надеялся Йоси, придут встретить своих возвращающихся на родину собратьев, на пристани не оказалось. Тем не менее Йоси, пусть и с тяжелым сердцем, все-таки приказал своим полуживым пассажирам сопротивляться.

Как только «Кнессет-Исраэль» вошел в Хайфский залив, английские эсминцы приблизились к нему почти вплотную и на палубу начали спрыгивать крепкие десантники, вооруженные дубинками. Они стали занимать стратегические позиции, а их командир направился в рубку радиста.

Перед ними расстилалась Хайфа. На крышах домов было множество людей. «Кнессет-Исраэль», на котором не было уже ни топлива, ни продовольствия, ни воды, издал последний стон и пришвартовался. Эсминцы причалили вплотную к нему.

Пристань буквально кишела десантниками, полицией и арабскими гафирами[72]72
  Гафиры – арабские дружинники, помогавшие полиции Британского мандата.


[Закрыть].

Англичане потребовали спустить трап, но Йоси отказался. Тогда из громкоговорителя послышался приказ «В атаку!». Десантники приставили к корпусу корабля лестницы и полезли по ним на палубу, но пассажиры стали эти лестницы отталкивать и сбрасывать солдат в воду. Люди были настроены очень решительно и сопротивлялись яростно. Все злость и отчаяние, которые накопились у них в течение двадцати трех дней путешествия по Виа Долороса[73]73
  Виа Долороса (Скорбный путь) – дорога, по которой Иисус Христос шел на Голгофу.


[Закрыть], прорвались сейчас наружу, как пар. Они были словно охвачены безумием. Три десантных роты, одна за другой, штурмовали корабль, но безуспешно.

Слева от них пришвартовался корабль «Эмпайр-Хайвуд», который использовался для высылки репатриантов на Кипр. Затем к пристани подошло еще одно судно. На его борту было много английских матросов. «Где же представители Сохнута?» – недоумевал Йоси.

С берега послышался еще один приказ немедленно начать высадку пассажиров, а затем последовала очередная атака. Однако она тоже захлебнулась, и наступило временное затишье, во время которого и Йоси, и англичане лихорадочно думали, что делать. Передышка оказалась недолгой. Вскоре был дан сигнал перейти ко второму этапу операции, и на палубу «Кнессет-Исраэль» полетели сотни газовых гранат. Люди на палубе, а их там было около полутора тысяч человек, стали задыхаться. Но самое ужасное началось, когда несколько гранат закатились в трюм. Там находилось две с половиной тысячи пассажиров, среди которых были грудные младенцы, больные и старики, и началась паника. Давя друг друга, задыхаясь и кашляя, люди, словно огромный пчелиный рой, ринулись к лестницам, чтобы выбраться наружу и глотнуть воздуха, но, когда они вылезали на палубу, на них обрушивались все новые и новые гранаты.

От газа у людей слезились глаза, жгло тело, волосы словно горели огнем, однако сопротивление не прекращалось. Снова и снова десантники в противогазах и касках приставляли к корпусу корабля лестницы, пытаясь взобраться на палубу, но пассажиры с обожженными легкими и кожей сражались, как львы. В солдат летели консервные банки, железки, гвозди – все, что только можно было найти на корабле.

Неожиданно загрохотали автоматы, и на палубу обрушилась новая партия газовых гранат. Одна из них закатилась в отсек, где жили матери с грудными детьми. Женщины истошно завопили. Йоси схватил гранату и бросил ее через открытый люк в воду. Снаружи послышался взрыв.

«Кнессет-Исраэль» был окутан дымом, а в нескольких местах начался пожар. Некоторые пассажиры не выдержали и стали с воплями прыгать за борт. Однако рядом, точно хищники, подстерегавшие добычу, дежурили сторожевые катера, и, когда люди, пролетев двенадцать метров, падали в воду, их вылавливали и арестовывали.

Разумеется, банки с сардинами мало подходили для того, чтобы противостоять автоматам и газовым гранатам, и в конце концов англичане начали одолевать. Сначала с окутанного дымом и газом корабля стали силой стаскивать людей, находившихся на палубе, а затем и тех, кто сидел в трюме. Некоторые из пассажиров, выйдя из трюма, теряли сознание сразу, а некоторые падали в обморок, когда сходили на берег. У многих были ожоги. Люди продолжали задыхаться. Ожесточившись, солдаты избивали их и тащили сначала к установкам для дезинфекции, а затем на депортационные корабли.

От выхода в город их отделяло всего двести метров. Некоторые ухитрялись вырваться и бросались целовать грязный хайфский причал, по которому им удалось сделать всего несколько шагов, но их снова хватали и пинками гнали к кораблям.

И тут вдруг на капитанском мостике, в клубящемся дыму, появилась печальная девушка со старой гитарой в руках, та самая, у которой на груди была вытатуирована надпись Feldhure А.13652, и с таким видом, словно творящийся вокруг кошмар ее совершенно не касается, села и запела «Спи долина, спи прекрасная страна». К ней подскочили солдаты и стали ее избивать, но она продолжала сидеть и петь. С одного из английских эсминцев по ней открыли огонь, но она по-прежнему сидела и пела. Кстати, ни одна из пуль в нее так и не попала. Возможно, потому, что на ее теле уже не было места для ран…

К этому моменту в бою с англичанами погибло уже двое из пассажиров «Кнессет-Исраэль», но армия ишува так и не пришла к ним на помощь. Нескольким тысячам человек, обожженным и задыхающимся от газа, пришлось сражаться с молодыми, красивыми и крепкими английскими парнями практически в одиночку.

Когда англичане полностью взяли корабль под свой контроль, с него сняли последних пассажиров – стариков и женщин с маленькими детьми. На депортационных кораблях их встречали английские офицеры, которые предлагали им печенье и воду, но делали это с выражением ненависти и отвращения.

На Кипр бывших пассажиров «Кнессет-Исраэль» выслали на трех кораблях, сильно напоминавших загоны для скота и обтянутых сверху металлической сеткой. На одном из этих «загонов» оказался и Йоси. Кроме него, там было еще тысяча четыреста человек. Когда производилась посадка, он затесался в толпу и прошел на борт судна незамеченным. Англичанам страшно хотелось арестовать командира «Кнессет-Исраэль», но им даже в голову не приходило, что молодой человек в кожаной куртке, русской шапке-ушанке и сапогах и есть тот самый командир, которого они так усердно разыскивали.

Депортационные корабли вышли из хайфского порта уже ближе к вечеру. Йоси стоял на палубе одного из них и сквозь сетку смотрел на удалявшуюся гору Кармель. На горе один за другим, как звездочки, зажигались огоньки, и казалось, что она усеяна плачущими алмазами.

На судне царила страшная теснота. В воздухе стоял кислый запах пота, смешанный с запахами поношенной, давно не стиранной одежды и нафталина, и Йоси подумал, что, наверное, именно так и должна пахнуть застарелая, засохшая от времени, заскорузлая человеческая боль. И вдруг посреди всей этой тесноты, отчаяния и тоски, точно хрупкий и слабый лучик надежды, снова послышался голос печальной девушки со старой гитарой в руках и с татуировкой Feldhure А.13652 на груди. «О Киннерет мой…», – запела она и внезапно, после короткой паузы вместе с ней, сначала шепотом, а затем во весь голос, на палубе и в трюме, запел весь корабль. Все тысяча четыреста человек. Тысяча четыреста несчастных, плывших по бесшумному морю на этом тихоходном корабле-загоне, который все больше и больше удалялся от мерцавших вдалеке огоньков горы Кармель и от страны, в которую им так и не удалось попасть. Они пели и плакали.

Люди были страшно разочарованы. Настолько, что некоторым из них даже не хотелось больше называть Палестину «Эрец-Исраэль». Теперь они называли ее только «Палестина».

Англичане не разрешали пассажирам свободно перемещаться по кораблю. Разрешалось ходить только в туалет, да и то в сопровождении солдат. Поэтому в знак протеста было решено объявить голодовку. Правда, поначалу англичане отнеслись к требованиям забастовщиков с высокомерным презрением, однако в конце концов сдались и разрешили людям ходить по судну. После этого пассажиры прекратили голодовку, но на этом не остановились. Они сразу же выдвинули новое требование: создать более сносные условия – и на эту тему начались переговоры.

Первое, что они увидели на кипрском берегу, была колонна детей в лохмотьях. Впереди колонны шел мальчик с рваным флагом. Дети шли и пели. Их вели в концлагерь.

Перед высадкой Йоси и Ицхак Арци попытались организовать сопротивление. Тем не менее пассажиров все-таки высадили и на грузовиках доставили в район лагерей, которые находились примерно в десяти километрах от порта. Йоси сошел на берег одним из последних.

Лагерь, в который их поместили, состоял из палаток и бараков, огороженных забором из колючей проволоки, и англичане были убеждены, что сбежать оттуда невозможно. К этому времени там уже находилось около двенадцати тысяч человек, привезенных на предыдущих кораблях.

Сразу по прибытии в лагерь Йоси встретился с людьми из «Пальмаха». Они приехали на Кипр либо под видом врачей, либо под видом медсестер, либо в качестве посланцев «Джойнта» (поскольку «Джойнт» был единственной благотворительной организацией, которой англичане официально разрешили работать в лагерях), а в одной из палаток даже стоял подпольный радиопередатчик – его привезли на Кипр в разобранном виде и собрали на месте. Поэтому связь с Палестиной поддерживалась постоянно.

Жизнь в лагере была организована довольно сносно. Еда была терпимая, работали школы по изучению иврита. Но самое поразительное состояло в том, что людей внезапно охватила какая-то невероятная эротическая лихорадка. За долгие годы мучений и скитаний они настолько истосковались по простому человеческому прикосновению, что теперь их тянуло друг к другу буквально магнитом. Им снова захотелось жить. Снова захотелось рожать детей. Снова захотелось продолжить свой род. Назло всем, кто хотел стереть их с лица земли.

Каждый месяц англичане выдавали людям, сидевшим в лагерях, семьсот пятьдесят сертификатов, дававших право на въезд в Палестину. Это было лучше, чем ничего, хотя составляло лишь половину от установленной самими английскими властями квоты. А поскольку очередная раздача сертификатов состоялась всего через два дня после прибытия Йоси на Кипр, то ему удалось вернуться домой очень быстро. Он приехал в Палестину на совершенно законных основаниях – как «репатриант» – и сразу получил новое задание.

Глава одиннадцатая

В драматической истории парохода «Кнессет-Исраэль» отсутствует тот политический аспект, который превратил в символ и миф корабль «Эксодус», но тем не менее эта история ясно продемонстрировала, по крайней мере, одно: никакой английский флот не может победить желание людей репатриироваться на родину и вернуться домой.

Из Хайфы Йоси поехал на автобусе в Тель-Авив и сразу по прибытии отправился в кафе «Касит», откуда позвонил Ицхаку Садэ. Садэ попросил его прийти к нему. Он жил в пентхаузе на проспекте Ротшильда. Когда Йоси пришел, Садэ налил ему вина, поставил на стол тарелку с несколькими сортами сыра, и Йоси, который еще не полностью пришел в себя после пережитого, стал рассказывать ему о том, что произошло во время плавания на «Кнессет-Исраэль» и в хайфском порту. Всю историю с начала до конца, день за днем.

– Как такое может быть?! – возмущенно воскликнул он, заканчивая свой рассказ. – На корабле погиб мальчик, а тут все вели себя так, будто ничего не происходит. Да, я служу в «Хагане», но сейчас говорю от имени репатриантов, потому что чувствую себя одним из них. Почему никто не привел нам на помощь ребят из Эйн-Харода? Если бы это было сделано, тогда я, может, еще и согласился бы на требование «Пальмаха» и разрешил детям на корабле и дальше сражаться с англичанами. Но так…

– Ладно, – печально сказал Садэ, который за все это время не проронил ни слова, – приходи в пятницу вечером в кафе «Касит».

В пятницу Йоси отправился в «Касит». Кроме него, Садэ позвал также Хану Ровину, Авраама Шленского, Натана Альтермана, Йохевед Бат-Мирьям, Аарона Мескина, Цилю Биндер[74]74
  Хана Ровина (1893–1980) и Аарон Мескин (1898–1974) – актеры; Авраам Шленский (1900–1973), Йохевед Бат-Мирьям (1901–1980) и Циля Биндер (1919–1987) – поэты.


[Закрыть] и еще несколько человек. Хецкель закрыл кафе и объявил: «Сегодня вы мои гости». Они поужинали, выпили, после чего Садэ попросил всех сесть и сказал:

– Я хочу, чтобы вы послушали рассказ о том, что случилось на «Кнессет-Исраэль», из собственных уст его командира.

Йоси не был великим рассказчиком. Он говорил медленно и был скуп на слова. Он словно давал истории самой рассказывать себя, будто был не ее активным участником, а всего лишь свидетелем, и при этом активно помогал себе руками. Они служили ему поводырем, который вел слушателей по извилистым тропам его рассказа.

Он рассказывал им о женщине, грудного ребенка которой немецкие солдаты застрелили и бросили возле дороги.

Рассказывал о том, как пассажиры корабля засучили рукава и в тусклом предвечернем свете он увидел у них на руках страшные лагерные номера. Море синих номеров…

Рассказывал о девушке, которая пряталась каждый раз, как видела, что ее тело отбрасывает тень, и все время бормотала католические молитвы. Она была бледная, весила всего тридцать три килограмма и с трудом передвигала неестественно белые, отмороженные в снегу ноги. Как-то раз она попыталась улыбнуться и сказала:

– Моя улыбка умерла тогда вместе со мной и только сейчас снова начинает оживать.

Он говорил о тесноте, о сиротах и о похоронах младенца в ящике из-под консервов, обвязанном якорной цепью; о газовых гранатах и о сопротивлении пассажиров, которое прекратилось только тогда, когда способных на сопротивление не осталось; о том, как люди прыгали в воду с большой высоты, хотя не умели плавать, и о том, как их вылавливали из воды английские сторожевые катера; о том, как пассажиров, одного за другим, снимали с корабля, опыляли дустом, а затем сажали на депортационные корабли; о том, что, несмотря ни на что, люди готовы были умереть, лишь бы не ехать на Кипр.

Йоси говорил обо всем этом с болью и гневом, и у него было такое чувство, словно он перенесся из кафе обратно на «Кнессет-Исраэль» и на него смотрят сейчас глаза четырех тысяч человек. Тех самых, что кусали английских солдат, тех самых, кого эти солдаты жестоко избивали, тех самых, что жили теперь в концлагерях на Кипре. Именно они, эти люди, и были, с его точки зрения, истинными героями Израиля. Именно их, этих людей, и предал ишув, когда они прибыли в Палестину. И именно они – эти преданные ишувом герои – говорили сейчас его устами.

В кафе стояла гробовая тишина. Йоси казалось, что он слышит, как у присутствующих в жилах пульсирует кровь. Все сидели неподвижно, словно боялись пропустить хотя бы одно сказанное им слово.

– Хоть убейте меня, – говорил Йоси с глубокой горечью, – но я не способен понять, почему репатрианты должны были сражаться с англичанами в одиночку и почему никто не пришел в порт, чтобы им помочь. Ни «Хагана», ни «Пальмах», ни хайфские рабочие. Я был от этого просто в шоке. Я участвовал во многих сражениях и научился пользоваться автоматом еще в Ханите. Так неужели же вместо меня должны были идти в бой старики и бывшие узники Освенцима? Мне кажется, в этой стране узники концлагерей должны быть как раз последними, кого посылают драться с англичанами, а вовсе не первыми. Когда я, – сказал он, помолчав, – вернулся с Кипра в Хайфу, меня уже ждали там люди из «Пальмаха» и «Алии-Бет», которые, естественно, знали о моем приезде. Среди них был и Игаль Алон. Мы пошли с ними в ресторан, и я вкратце рассказал им о том, что мы пережили. И о двадцати трех днях, проведенных в море, и о драке с англичанами в порту, и о газовых гранатах, которые закатились в трюм, и о том, какой опасности подверглись из-за этого жизни женщин и детей. От меня они услышали об этом впервые, и я не скрыл от них, насколько взбешен тем, что они не пришли. Если бы они организовали хотя бы демонстрацию в порту, чтобы поддержать пассажиров, или хоть что-нибудь… Но они не сделали ничего, абсолютно ничего. Эти люди… Эти несчастные… Это же остатки еврейского народа! И вот когда они наконец-то прибывают в Хайфу, Хайфа как ни в чем не бывало продолжает жить своей собственной жизнью, а они должны сражаться с англичанами в одиночку… Даже на похороны погибших никто, кроме меня, не пришел. Конечно, зачем приходить? Подумаешь – хоронят каких-то там неизвестных… Как такое возможно? Не понимаю.

Альтерман, который, как и все присутствующие, слышал обо всем этом в первый раз, взволнованно встал и стал бормотать что-то себе под нос.

– Я хочу понять одно, – продолжал между тем Йоси. – Если на берегу нет бойцов, то почему в таком случае с англичанами должны сражаться репатрианты? Ведь это все, что осталось от еврейского народа. Эти люди прибывают сюда из ада. Почему же именно они должны становиться жертвами? Они уже ими были. Я считаю, что прибывающим сюда людям надо отдавать приказ не сопротивляться. Потому что сопротивление означает кровопролитие. Не должно быть так, чтобы репатрианты в порту сражались, а люди здесь преспокойно сидели себе в кафе. Когда Игаль Алон сказал мне, что кровь репатриантов – это кровь воинов, жертвующих собой во имя освобождения еврейского народа, я был просто в ужасе от его слов.

Йоси говорил без перерыва почти четыре часа, а когда закончил, почувствовал себя измученным и опустошенным. Хецкель протянул ему рюмку. Все молча встали и, не сговариваясь, поехали на нескольких такси в бар «Дельфин». Менаше Баарав, как всегда, заиграл на аккордеоне, а Хана Ровина села в углу, закрыла глаза и запела по-русски. Когда она пела по-русски, голос у нее был такой сильный, что от него лопались стекла. Она пела и плакала.

Шленский спросил Йоси, какие у него планы.

– Поеду готовить к отплытию новый корабль.

– Дело моих рук тонет, а вы поете? – неожиданно процитировал Шленский слова, сказанные (как утверждает один из мидрашей) Богом Своим ангелам, когда те выражали слишком бурную радость по поводу того, что египтяне тонут в Красном море.

«Вот и получается, – с грустью подумал Йоси, – что воинственный Бог проявил к египтянам гораздо больше сострадания, чем проявляют мои товарищи к людям, которые сидят в портах Средиземного моря и мечтают о том, что Палестина станет для них новым домом, что здесь они смогут встретиться и поговорить со своими оставшимися в живых земляками и друзьями детства и что здесь у них появятся совершенно новые воспоминания, которые позволят им забыть о прошлом и вернуться из мира мертвых в мир живых…»

Все это время Альтерман молчал и только слушал. Через неделю, в пятницу, он опубликовал в своей постоянной «Седьмой колонке» в газете «Давар» стихотворение «Распределение обязанностей». Оно было написано от лица девочки с «Кнессет-Исраэль», которая «от имени всех ее друзей-малышей» заявляла, что возложенная на нее ишувом обязанность – сражаться с вооруженными до зубов англичанами – была ей не по силам и что ишув «не имеет права требовать от нее того, чего он не требует от себя самого и собственных детей».

…Когда организованный Ицхаком Садэ «вечер поэтов» закончился, Йоси отправился к себе домой, на проспект Бен-Циона. Было уже поздно. Он переоделся, вышел на улицу и лег спать на скамейке возле дома. В пять утра за ним должны были заехать двое его друзей, с которыми ему предстояло отправиться на новое задание, и он боялся, что проспит.

Шел июнь 1947 года.