Текст книги "Сны Персефоны (СИ)"

Автор книги: Яся Белая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Сон двенадцатый: Лики любви

Пойти на праздник к океанидам предложила Иахе.

– Они такие весёлые и так красиво поют! – заверила она, едва ли не подпрыгивая на месте от нетерпения.

Строгая Каллигенейя лишь покачала головой: что-то в последнее время слишком много беспечности в их компании. Как бы чего не вышло.

Но Фено и Левкиппа уже перемигивались с Иахе, а Кора, поглядывая на них, лишь прыскала в кулачок. Самой ей очень хотелось к океанидам – часто она слышала издалека их песни: они и впрямь были волшебными, завораживающими, но немного грустными. И хотя Кора находилась ещё в том возрасте, когда трудно понять причину и суть девичьей печали, дивные мелодии волновали её. И не терпелось увидеть исполнительниц.

– Ну же, Нейя, не занудствуй! – наморщила веснушчатый носик пухленькая Левкиппа.

– Верно, – поддержала подругу Фено. – Ну что дурного нам могут сделать милые океаниды?

А Иахе просто умоляюще смотрела на старшую.

Рассудительная Каллигенейя вздохнула и махнула рукой:

– Что с вами поделаешь… Идите уж к океанидам, только – без меня.

От любопытной Коры не ускользнуло, что старшая нимфа последнее время грустна, задумчива, а взгляд её прекрасных глаз обращён внутрь себя. Но юной богине хватало такта и воспитания не лезть с расспросами: в свои годы она уже знала – если взрослые захотят, они расскажут сами. Но Каллигенейя делиться секретами не спешила.

А Кора знала точно: без няньки-надсмотрщицы, коей являлась по сути старшая из её спутниц-нимф, ни на какое празднество мать её не отпустит.

Поэтому сейчас ласково взяла нимфу за руку и попросила, стараясь не канючить, чтобы та не восприняла просьбу как каприз:

– Нейичка, ну пожалуйста! Я ж без тебя не могу!

– Верно, – снова ввернула любимое словечко Фено. – Деметра нам строго-настрого приказала: без тебя – никуда. А гневить её очень бы не хотелось.

Иахе и Левкиппа округлили глаза, с ужасом представляя гнев Деметры.

Каллигенейя снова вздохнула:

– Эх, а я так хотела отдохнуть от вас в тишине. Полистать последний сборник од Аполлона. Поиграть на флейте, – выражение её красивого строгого лица стало мечтательным. – Вы же знаете, как я не люблю все эти песни-пляски.

– Поверь, – хохотнула соблазнительница Иахе, – среди океанид есть такие зануды, как ты. Заодно и поболтаешь с ними про последний сборник Сребролукого[1].

– Уговорили, – согласилась, наконец, Каллигенейя. – Тогда идём собираться.

– Да-да, – сказала Иахе, – и притом нам нужно принарядиться, как следует. Говорят, там сами Крониды будут!

– Я слышала, – Фено многозначительно подняла палец вверх, – Посейдон присматривает себе жену из морских…

– Рассказывают, ему приглянулась дочь Нерея, – вставила сведущая Левкиппа.

– Которая из них? – поинтересовалась Иахе.

– Вот и расспросим океанид! – привела веский аргумент Левкиппа.

И девушки пошли в грот, который был их обычным пристанищем в солнечные дни, чтобы принарядиться к выходу.

Во время их беседы Кора молчала. Молчала она и теперь, когда подруги расчёсывали её медные кудри и вплетали в них цветы.

Кора ещё прибывала в том возрасте, когда разговоры о мужчинах, сватовстве и предстоящем замужестве скорее пугают, чем будоражат ум. Но при этом кажутся необыкновенно привлекательными: хочется слушать-слушать-слушать. Впитывать, как измождённая жаром почва – воду, каждое слово. Что, впрочем, и делала юная Кора. Не вмешиваясь в разговор старших подруг, но жадно поглощая всю информацию, которой они, хихикая и перемигиваясь, делились с ней.

На вечеринку к океанидам девушки явились нарядными и счастливыми.

Океаниды тут же обступили их, со смехом и весельем увлекли в хоровод на морском берегу.

Волны ластились к песчаному пляжу, перемигивались в ночном небе звёзды, улыбалась сверху Селена-Луна и, должно быть, сожалела, что сама не может покинуть пост и влиться в их беспечные игры.

Вечер обещал быть радостным.

Но тут по стайке девушек пробежал взволнованный шепоток:

– Крониды здесь! Они смотрят на нас!

Кора бросила взгляд в ту сторону, куда показывали океаниды, но не увидела ровным счётом ничего. Лишь воздух густел и колебался в том месте, где, по словам морских дев, находились боги.

– Левка[2], спой! – попросил кто-то.

Из группы выступила вперёд одна океанида. Она не блистала красотой, её, скорее, можно было назвать миловидной. Очень нежной и тонкой, как молодой тополёк. Серебристые волосы струились по хрупким плечам, а глаза переливались, будто в них опрокинулось море, – такие же изменчивые, бездонные и манящие.

Остальные нимфы, а с ними и Кора, опустились на песок, чтобы насладиться песней своей сестры.

Когда Левка запела, то казалось, мир замер, заслушавшись, – таким мелодичным, дивным и чарующим был её голос.

Левка выбрала печальную песнь – о девушке, мечтающей о несбыточной любви: смертной – к богу.

Кора не совсем поняла, о чём собственно речь, и почему так тоскует девушка, но и у неё на глаза навернулись слёзы.

Океаниды плакали тоже.

Лишь Каллигенейя смотрела куда-то вдаль и будто вновь – вглубь себя и теребила края серебристого хитона.

…мало кто успел понять, что произошло…

Левка вдруг замолкла и исчезла…

Вот была – и нет!

Только ветер, веющий могильным холодом, всколыхнул лёгкие одежды Коры, взвил рыжие волосы.

И, пожалуй, лишь она, в поднявшейся вдруг суматохе и криках, расслышала счастливый смех Левки – нежный, журчащий, кристально чистый…

Ей не ведомо было тогда, что, лишь столетье спустя, в таком же чёрном леденящем ветре унесётся из Серединного мира и она сама.

А потом во тьме и безжизненности Подземного мира увидит единственное дерево – серебристый тополь. Он будет ронять свои листья в озеро памяти… И её сердца коснётся печаль по несбыточной любви, о которой будут тихо нашептывать его ветви… И станет тоскливо, словно от измены.

Тогда юная Кора ещё не знала, сколь разными бывают лики любви…

_______________________________________

[1] Один из эпитетов Аполлона.

[2] Левка (др. – греч. Λεύκη «белый тополь») – в греческой мифологии прекрасная нимфа-океанида, которую полюбил Аид и похитил, увезя в подземный мир. Когда, по истечении определённого ей срока жизни, она умерла, Аид превратил её в белый тополь, растущий на Елисейских полях.

Я отдыхаю. После вчерашнего сумасшедшего дня могу себе позволить просто валяться и смотреть в потолок. Гермес предусмотрительно не заходит – и правильно, самое интересное ждёт его впереди.

Думая об это, злорадно улыбаюсь. Он заслужил, давно-давно заслужил.

Мы с девочками достаточно подробно обсудили план: то, что он остался в пределах этой комнаты – уверена, щит ставили все вместе. И теперь я могу предаваться грустным мыслям и грезить наяву.

Грёзы уносят в далёкое прошлое. Настолько далекое, что оно уже кажется не моим. Потому что в том далёком прошлом, увидев серебристый тополь на березу озера Мнемозины, я могла спросить Владыку Подземного царства, смело глядя ему в лицо:

«Ты любил её?»

Для того чтобы понять, кем раньше этот тополь – мне достаточно коснуться ветвей. Все растения мира сразу же рассказывают мне свои истории. Это деревце тоже не стало держать секретов от меня. Коснулась – и сразу увидела хрупкую среброволосую нимфу, умевшею так дивно петь о невозможной любви.

«Ты любил её?» – поговорила я вновь, потому первый раз он не ответил мне, глядя куда-то поверх моей головы.

Потом вздохнул, притянул к себе, спрятал лицо в волосах и глухо произнёс:

«Это неважно, важно, только то, что здесь и сейчас для меня существуешь лишь ты».

Я помню, как тепло разливалась по телу от его слов, и отступало тягостное чувство брошенности, измены, которое появилось, едва тронула тот тополь.

Тогда я безоговорочно верила ему.

Трудно было не верить, когда с тобой обращаются так, будто ты – ценнее воздуха: исчезнешь – и станет невозможно дышать.

Да, Аид никогда не говорил мне: «Я люблю тебя». Но этого было и не нужно. Он делал всё, чтобы я чувствовала – любима, необходима, единственная.

Он не врал мне.

Тогда не врал. Я это знаю.

И потому я снова спрашиваю его:

«А если я умру – тоже обратишь в тополь и посадишь у озера памяти?»

Он отвечает раздражённо:

«Не говори глупостей. Ты – Богиня. Ты не можешь умереть. Она была всего лишь нимфой, океанидой, ей было не выжить в Подземном мире и тем более не стать его Владычицей».

«И всё-таки, давай порассуждаем, если бы я умерла… Ты бы превратил меня в дерево?»

Задираю голову, заглядываю в глаза.

Он смотрит открыто, душа нараспашку, и в глубине души безраздельно царю я.

Аид ведёт рукой по контуру моего лица, поддевает подбородок, нежно касается губ и лишь потом говорит:

«Нет, не превратил бы. И не посадил»

Что-то обрывается в душе, летит в самый Тартар, отвожу глаза, чтобы он не заметил набежавших слёз.

Но он, конечно же, замечает. И требует:

«Посмотри на меня!»

Вскидываю голову, задираю нос, глотаю слёзы – да, не буду слабой. Если не хочет помнить меня вечно – пусть.

Он усмехается, немного печально, и как обычно отвечает на непроизнесённое:

«Я хочу быть с тобой вечно. С тобой, а не с деревом, Весна. Мало кто знает, но я могу возвращать жизнь. Я бы воскресил тебя, юную, ничего непомнящую, отнёс бы в Ниссейскую долину, а потом – похитил вновь, чтобы никогда уже не отпускать».

И я улыбаюсь: глупая! Надо же, чего надумала себе! Встаю на цыпочки, тянусь за поцелуем, и получаю его – жадный, поглощающий, утверждающий, что я – самый необходимый элемент в его вселенной. Важнее воздуха, воды, огня.

Да, тогда я верила ему…

А сейчас?

Увы, те злые слова – ты мне надоела – тоже похожи на правду. Мы вместе уже не одно тысячелетие. За это время могла поизноситься даже самая крепкая, самая верная любовь.

Снова накатывает тоска, и слёзы бегут по щекам, мочат подушку. Я не всхлипываю, просто смотрю в потолок пустыми глазами и ёжусь от ледянящего холода, которым вдруг сковывает всё внутри…

Но… является чудо, размораживает меня: маленькая девочка с волосами темнее ночи и глазами, что весенние травы. Она тянет ко мне ручки, нежно шепчет: «Мама!», я обнимаю её и чувствую умиротворение, счастье и благодарность.

Пусть я надоела ему, пусть разлюбил, зато он подарил мне дочь, а через неё – вернул силы, желание бороться, сделал вновь Богиней созидающей.

И за это я готова простить ему всё.

И вообще я больше не могу злиться, обижаться, ненавидеть. И даже Разрушительница внутри меня сидит, как довольная сытая кошка – в позе лотоса, тянет «Оооом», познает дзен.

Улыбаюсь почти счастливо и засыпаю, и в этот раз вижу только то, как мы с малышкой бегаем по лугу, и я учу её плести венки.

Просыпаюсь резко, оттого, что меня обливают водой.

Афродита разводит руками:

– Уж извини. Иначе было не добудиться.

Отфыркиваюсь, выбираюсь из мокрой постели, спешно сушу волосы полотенцем.

– Ничего, – успокаиваю её, – проехали. Ты готова?

Афродита кивает. Впервые вижу её такой серьёзной и сосредоточенной. Я никогда не считала её легкомысленной дурой, как другие. Всё-таки ей подвластна предвечная сила – Любовь, перед которой искони склонялись не только смертные, но и боги. Однако мужчины поработили её, направили лишь на удовлетворение своих низменных потребностей. И вот теперь пришла пора Афродите расправить свои точёные плечи и начать утверждать свою власть – начать любить по-настоящему. Той любовью, которая создаёт миры. И я знаю, она сможет, ведь она – великая богиня Любви. И умеет быть очень разной – благостной, перерождающей, стимулирующей творчество, или тёмной, разрушающей, сводящей с ума. Поэтому даже боги её боятся.

Афродита по-настоящему бессмертна. Потому что Любовь не может умереть – тогда рухнет мир.

Но при этом Афродита вовсе не хищница, ей не нравится убивать. Она всегда боялась Ареса, хоть и спала с ним. А вот с Гефестом – чувствовала себя, как за каменной стеной. С ним ей хотелось быть нежной кошечкой, и прятать острые коготки в мягкие лапки.

Она сама рассказала нам об этом вчера. А ещё – о своём котором романе с Гермесом. Плодом этой связи стало двуполое существо – Гермофродит. Словно наглядное доказательство тому, что бывает, если соединить коммерцию и любовь.

Но тогда она играла по его – мужским – правилам.

Посмотрим, что будет теперь, когда торговцу придётся сыграть по правилам любви.

Я улыбаюсь, представляя себе эту картину.

Афродита сегодня выглядит просто обворожительно, даже прекраснее чем всегда.

Она тоже улыбается мне и отвечает:

– Готова как никогда. Пожелай мне удачи.

Я обнимаю её, как давеча обнимала Разрушительницу. Но чувствую не слабость и одиночество, как там, а первозданную мощь.

Афродита выскальзывает из моих объятий, подмигивает и идёт к двери.

– Кстати, – оборачивается она на пороге, взметнув золотой вихрь кудрей, – я зашла к тебе вовсе не за благословением, мамочка, – ерничает без злобы, поэтому не обижаюсь, – а кое-что отдать. По-моему, это твоё.

Она протягивает мне сложенный вчетверо листок.

И я вспоминаю его – записка, что выпала из букета роз сорта «Амнезия», роз цвета лжи…

Тогда я не стала её читать, теперь же она жжёт мне пальцы, я едва дожидаюсь ухода Афродиты, чтобы развернуть послание и прочесть.

Распрямляю бумагу медленно… Даже не знаю, чего боюсь – признаний ли? отповеди? Просто сердце колотится в горле и трудно дышать.

Но в записке нет ничего из того, чего я опасалась, потому что тот, кто писал её – умеет бить, как Владыка, – прямо под дых, по больному, заставляя хватать воздух, как выброшенная на берег рыба…

В записке – только стихи:

Как же мало счастьем нам дается дней!

Много как – тоскою.

Ты была прекрасна. Ты была моей

Верною женою.

Но тебя не стало…[1]

Строчки из песни любви и отчаяния. Её осмелился пропеть перед тронами Владык Подземного царства дерзкий поэт, явившийся в мир теней за любимой женой. Великий Орфей, певец, чьему дару, говорят, завидовал сам Аполлон. Он пел так, что даже сердце самого Аида Безжалостного (хотя есть ли сердце у монстров, что воруют девушек с цветущих полей?) растаяло, и он отпустил прекрасную Эвридику. Или же Владыку тронули слёзы, которые блестели в глазах его жены, царицы Подземного мира, Персефоны?..

Как бы там ни было, но, случалось, Аид потом задумчиво повторял: «Как же мало счастьем нам дается дней!/ Много как – тоскою…», глядя, как его жена собирается уходить наверх на долгие восемь месяцев…

Это стало чем-то вроде их секретного кода: уходя к цветам и солнцу, Персефона уносила в сердце эти слова. Они не позволяли забывать, не позволяли изменять…

…тогда любовь показала мне ещё один из своих ликов – милосердный, безрассудный, жертвенный…

И сейчас прекрасный и печальный голос Орфея, звуча в памяти, уносит меня в далёкий мир, где я верила, что любима…

____________________________________

[1] Автор стихов – Павел Алёшин.

…красавицей она не была. Скорее миловидной – тонкой, хрупкой, большеглазой, курносой. Но для Орфея – самой красивой на Земле, потому он и воспевал её во всех своих одах и гимнах. Ведь красота в глазах смотрящего.

Вон, сама Персефона смотрит на Владыку Подземного мира и видит в нём привлекательного мужчину, хотя другие (и она сама, прежняя) считают его уродом.

Персефона улыбнулась своим мыслям и провела тонким пальчиком по ладони Аида. Тот мгновенно отозвался на прикосновение, бросив на жену вопросительный взгляд.

Персефона убрала руку, подперла ею щёку и продолжила наблюдать за вновь прибывшей душой.

Эта душа была дерзкой. И совершенно не боялась Подземных Владык, восседавших в зале судейств на своих золотых тронах. Остальные – трепетали, стенали, причитали и выли. Особенно те, кого эринии, с довольным хохотом, утаскивали на Поля Мук.

Эта же, задрав прелестный носик, безапелляционно заявила, глядя на царя и царицу аида:

– Я здесь ненадолго, муж придёт за мной. Потому что наша любовь – сильнее смерти.

Аид поморщился, будто увидел перед собой не юную милую деву, а противную букашку, и наклонился к Персефоне:

– Моя царица, кто эта душа?

Персефона полуобернулась к нему, так чтобы можно было говорить будто бы лично, дыханием взвивая волосы у него на виске (Аид полуприкрыл глаза, наслаждаясь нежданной и очень интимной лаской) и произнесла с лёгкой издевкой:

– Это – Эвридика, мой царь, нимфа, жена аэда Орфея. И, кажется, она собирается нарушить законы нашего мира и вернуться на поверхность…

Об Орфее здесь знали – ведь он приходился внуком Мнемозине, богине памяти, большую часть времени проживавшей в Подземном мире: знаменитого певца произвела на свет одна из дочерей Мнемозины – муза эпической поэзии Каллиопа, а отцом – приходился бог рек Эагр.

Поэтому выслушав жену, Аид хмыкнул:

– Та самая Эвридика…Я представлял себе её куда красивее…

Говоря это, он не сводил глаз с ослепительного личика своей жены, чья красота превосходила даже Афродитину… Конечно, на фоне дивной царицы Подземного мира любая другая женщина казалась простушкой. Тем более – для Аида.

Персефона смутилась от пристального обжигающего взгляда, щёки её тронул нежный, полупрозрачный румянец, отчего она сделалась ещё свежее и краше. Но она всё же покачала головой и попеняла Аиду:

– Царь мой, как ты груб!

– За то честен. В отличие от аэдов.

Аид презрительно скривил свои тонкие губы, показывая, как он относится к «поэтическим преувеличениям».

Эвридика же фыркнула и осмелилась заявить:

– Ты не прав, Владыка. Певцы тоже честны. Просто существуют сравнения, метафоры, эпитеты…

Девчонка играла с огнём. Он и полыхнул в чёрных глазах Аида, заворачиваясь в огненные вихри. Подземный Владыка сжал двузубец так, что тот едва не треснул.

Но и тут Эвридика не дрогнула, продолжала смотреть дерзко и прямо, как всегда смотрит женщина, познавшая настоящую любовь.

Персефоне был знаком этот взгляд, она сама смотрела так же.

Аид тихо бесился. Поэтому голос его стал нежным, словно шёлк. Правда, наглую душу он не удостаивал и полувзгляда.

Да и обращался только к жене:

– Думаю, моя царица, нам следует отправить эту любительницу поэзии на Поля Мук. Пусть научится подбирать эпитеты к слову «боль».

Персефона судорожно вздохнула. Её любимый эпитет был – «невыносимо-сладкая». Его ей удалось прочувствовать на себе накануне ночью. Поэтому сейчас – от того воспоминания – нежные щёки Персефоны вспыхнули, будто утренняя заря. Она плотнее сжала ноги, поскольку низ живота стянуло в узел желанием, и прогнулась в спинке, из-за чего тонкая ткань хитона обтянула скульптурной формы грудь, которая идеально помещалась в ладони Аида.

Муж же, наблюдая эту картину, буквально пожирал взглядом юную Богиню Весны: жена всегда будила в нём неутолимый голод. Ему всегда было мало её. Ведь из четырёх отведенных им месяцев приходилось тратить драгоценные часы на суды, например.

Сейчас Персефона чувствовала его взгляд, как прикосновение, будто он и впрямь раздевал её, осыпая каждый открывшийся участок кожи жадными поцелуями.

Сознание мутилось, и трудно было оценивать ситуацию.

Вон и Эвридика заёрзала, переключая внимание Владык на себя:

– Эмм… – протянула она.

Персефона положила узкую ладошку на руку Аида и сказала, всё-таки собравшись с мыслями:

– Мой царь, отправить эту неразумную душу на Поля Мук мы успеем всегда. Нынче же лучше оставить её в моей свите – очень уж любопытно посмотреть, явится ли за ней её аэд?

Муж самодовольно улыбнулся:

– А ты жестока, – проговорил он почти с восхищением, – пусть будет по-твоему.

Зеленокожие нимфы – личные прислужницы Персефоны – утащили Эвридику с собой. Глупышка оглядывалась и всё кричала: «Благодарю, царица! Благодарю»

Персефоне же было жаль малышку: как велика должна быть любовь, чтобы пойти за возлюбленной в Подземный мир?

Аэды лживы и трусливы – Аид прав.

Суды закончились, и муж поспешил увести её в спальню. Сегодня они искали эпитеты к слову «совершенство». Персефона парила в облаках, утопая в нежности и страсти…

Потом они лежали расслабленные. Аид на боку, подперев голову рукой, любовался ею. В глазах его сейчас сияли звёзды, из которых складывалось её имя. Такой взгляд – теплый, влюблённый, с искорками счастья – могла видеть только она. И то – в такие вот минуты полного удовлетворения.

Персефона чертила узоры тоненьким пальчиком на широкой груди. Ей не хотелось говорить вообще ни о чём, но при этом вопрос так и прыгал на языке. И она всё же спросила:

– Почему ты не любишь аэдов?

– Потому что когда они видят кого-то, вроде тебя, они начинают говорить дурь: «В языке нет слов, чтобы описать такую прелесть!»

Персефона хихикнула – так ловко передразнил Аид сладкоголосых певцов любви.

– А разве ты сам, когда увидел меня впервые, не потерял дар речи?

Аид притянул её к себе, нежно поцеловал и грустно произнёс:

– Сравнила! К тому времени я сто лет безвылазно сидел в своих подземельях. Вокруг – только рожи, морды, пасти, клыки, когти… Поднялся на поверхность – а тут такое чудо. Любой онемеет.

Она устроилась у него на груди и слушала, как – только для неё – взволнованно колотится сердце того, кого полагали бессердечным.

– Я помню, ты танцевала, – его голос звучал сейчас хрипло, – а я смотрел и думал: «Неужели в подлунном мире возможна такая красота».

Персефона приподняла голову и лукаво поинтересовалась:

– Хочешь станцую вновь? Только для тебя.

Он тут же согласился, и глаза его сказали в тот миг её куда больше, чем все восторженные оды поэтов.

А потом – они долго разучивали эпитеты к слову «моя»…

…Орфей всё-таки пришёл.

Живой, поправ существующий порядок, явился в Царство Смерти. И сейчас стоял пред тронами Владык, как недавно стояла его жена. Смотрел дерзко и смел требовать:

– Верните её.

Аид хмыкнул:

– С чего ты взял, что я верну. Никто не возвращается из Подземного мира.

Орфей мотнул чёрными вихрами:

– Твоя царица возвращается.

– Она не умирала…

Разговор принимал опасное русло – Персефона физически чувствовала, как кипит её муж. Ещё немного – и грянет буря. Поэтому она положила ладонь на его руку и осторожно пожала: остановись! не злись! он не стоит!

Аид немного успокоился, но всё же резко произнёс:

– Не смей сравнивать себя с богами!

– Ну так и я – не простой смертный. Моя бабка – богиня, а мать – муза. Жена была нимфой. Могу сравнивать!

Аида давно бесило подобное положение вещей: боги и богини вступали в отношения с существами более низкими, производили на свет вот таких полукровок, которые мнили себя равными.

– У бога есть оружие, и он всегда бьёт наверняка, – гордо произнёс Аид. – Ты так можешь? Сможешь сразить бога?

И крепче сжал двузубец.

– Хочешь проверить? – нагло заявил Орфей и вытащил из-под гиматия кифару.

А Персефона мысленно схватилась за голову: напрасно Аид затеял этот спор! Ой, напрасно!

Орфей тронул струны чуткими тонкими пальцами и запел – голос его звучал красиво, ярко, мощно:

Как же мало счастьем нам дается дней!

Много как – тоскою.

Ты была прекрасна. Ты была моей

Верною женою.

Но тебя не стало…

Песня была так прекрасна и печальна, что Персефона не сдерживала слёз, бежавших по щекам.

Когда затихли последние звуки, что проникли, кажется, до самых сводов огромного зала судейств, ей было страшно взглянуть на Аида. Но она всё-таки осмелилась: муж сидел очень прямо, глаза были закрыты, челюсти плотно стиснуты, костяшки пальцев, сжимавших двузубец, побелели.

Глаза он всё-таки открыл, и Орфея буквально смело яростью бога – впечатался в стену, должно быть, крепко ударившись.

– Забирай свою жену, и убирайтесь! – зло сказал Аид.

Прислужники споро выволокли Эвридику и толкнули её к Орфею. Тот попытался обнять жену, но руки проскальзывали через бесплотную тень.

Представление Персефона досматривала сама – Аид развернулся и ушёл ещё после своего «убирайтесь».

Царица же поспешила к ним.

– Не трать силы, Орфей. Она обретёт плоть, только когда выйдет из Поземного мира на свет.

Орфей кивнул и поднялся.

– И ещё, помни, – взволнованно проговорила она, – ты ни в коем случае не должен оборачиваться, пока вы не покинете пределы аида. Иначе она останется здесь навсегда.

Орфей поблагодарил за подсказки, спрятал кифару и направился к выходу. Беззвучная скользнула за ним Эвридика.

И Персефона сжала кулачки: хоть получилось! хоть бы дошли!

Она отлично помнила, как сама обернулась, первый раз уходя отсюда на поверхность. Видение стоящего на коленях Аида, истерзанного отчаянием и невозможностью, сложно забыть даже через века.

И сегодня её ждало не менее печальное видение – Эвридика, стеная и сетуя, вернулась назад. Припала к ногам царицы, долго рыдала, виня себя: это она окликнула Орфея, а они уже почти пришли к выходу.

Персефона разочаровано вздохнула – их любви не хватило веры друг в друга и пошла к Аиду – упрашивать того отправить Эвридику на асфоделивые поля.

Упросить удалось, но в ту ночь ей пришлось узнать, какие эпитеты имеет слово «злость»… К утру она охрипла, выкрикивая их. Синяки потом долго сходили с её бедер и ягодиц, а лоно – горело огнём… Ведь он брал её, как Владыка, – безжалостно и неистово…

…в день её ухода Аид тогда первый раз процитировал:

Как же мало счастьем нам дается дней!

Много как – тоскою.

Ты была прекрасна. Ты была моей

Верною женою.

Но тебя не стало…

Персефона обняла его, склонила голову на грудь…

– Я буду всегда. Я богиня, я не умру.

Аид набрал пригоршню медного шелка её волос и поднёс их к губам. Потом горько сказал:

– Умереть можно, не прерывая жизни. Например, умереть для Подземного мира, оставшись навсегда наверху.

– О нет, мой Владыка, так я тоже не умру…

И потянулась за поцелуем.

Орфея растерзали менады,[1] и он вновь предстал перед троном Владык.

Правда, в этот раз был куда менее дерзок.

Аид сразу же предложил ему отправиться на асфоделивые поля, где блуждала, тоскуя и плача, Эвридика, но аэд, к его удивлению, попросил отсрочку.

– Может, я могу что-то сделать для тебя, Владыка? – юлил он.

– Хорошо, – согласился Аид (в тот день он прибывал в благостном состоянии), – напиши песнь в честь Владычицы Персефоны.

Орфей вскинул голову, поймал нежную улыбку прекрасной царицы Подземного мира и со вздохом сказал:

– Ты просишь о невозможном, царь. Нет в людском языке слов, чтобы описать столь совершенную красоту.

Аид лишь горько рассмеялся в ответ и отправил поэта на поля асфоделей. Где тот вскоре тоже стал бродить, скорбя и причитая, и совсем разучился писать песни. К тому же – так и не узнал Эвридику в сонме теней, что плавали над теми полями…

Вот таким изменчивым оказался лик той любви, вошедшей в легеды.

Но зато у Персефоны с Аидом появился свой тайный код. Каждый раз, провожая её, он произносил строки из той песни, и когда доходил до слов: «Тебя не стало», Персефона обязательно отвечала:

– Я – богиня, я буду всегда, я буду с тобой.

И действительно возвращалась раз за разом, столетие за столетием…

Только к нему.

_____________________________________

[1] Менады (др. – греч. Μαινάδες «безумствующие», «неистовствующие»[1]) – в древнегреческой мифологии спутницы и почитательницы Диониса.

* * *

Да, Гермес прав, Аид никогда не клялся мне в любви. Но и не нужны были его клятвы, заверения, слова, вселенная к ногам…

Зачем? У меня и так была любовь, которой завидовали боги.

Что же сделала не так? Когда оступилась?

За что ты наказываешь меня, Владыка?

Сижу, комкаю лист бумаги и не плачу. Больше не плачу, только чёрное отчаяние воет в душе.

Розы «Амнезия» и стихи нашей любви, наш секретный код…

Ты хотел, чтобы я забыла? Чтобы умерла для тебя по-настоящему, да?

Но не на твоих глазах, чтобы не пришлось превращать в тополь или – чего хуже – оживлять… А то пришлось бы выполнять обещанное: нести в Ниссейскую долину и вновь похищать, ведь слово Владыки – непреложный закон.

Я обещала себе больше не чувствовать боли, больше не сожалеть, радоваться тому, что имею. А не получается.

Он ударил, как бог! Наверняка! Пожелал моей смерти!

Это… так больно… Эриниям не снилось!

Но главное я не понимаю – за что? За любовь? За верность? За сына?

Вздыхаю, мну записку и бросаю её на пол.

Не стало меня для тебя – что ж, значит, так тому и быть.

Значит, хватит раскисать и пора становиться сильной.

Вытираю слёзы, иду ванну. Потом – переодеваюсь в удобные джинсы, водолазку и кроссовки, и беру со стола другой листок – план острова, на котором нас держит Гермес. План раздобыла Сешат – её, как меня – растения, слушаются любые письмена. Вот и этот – сам в руку лёг.

Как мы и предполагали ещё в штабе Аида, остров – искусственного происхождения. По сути, это огромный корабль. А значит, как на любом судне, здесь есть командная рубка. Из неё-то и можно вырубить силовое поле, которое делает остров невидимым даже для технологий богов.

Вот туда-то мне и надо. Запоминаю план, а потом уничтожаю его – вместе с запиской Аида. Хорошо, что в комнате предусмотрительно поставлен шредер: Сешат попросила поставить его ещё вчера, когда работала на компьютере.

Итак, мой выход.

Я несколько тысячелетий прожила с тем, кого люди называли «Невидимый» [1]: таиться, беззвучно скользить, прятаться я умею хорошо. Когда-то Аид сам взялся меня тренировать. Когда я поинтересовалась: «Зачем?», резонно заметил, что в Подземном мире всегда стоит быть начеку, и умение появляться будто из неоткуда – весьма нужное качество. Трудно не согласиться с такими доводами.

И вот теперь – крадусь, как заправский шпион. Я умею двигаться быстро-быстро, ни одной камере не засечь. В конце концов, я – богиня, и меня тренировал лучший разведчик Титаномахии. Тренировки, правда, нередко переходили в жаркие поцелуи и не менее горячий секс в самых … не подходящих для этого местах… Но такой «метод преподавания» давал свои плоды: сейчас мне любой ниндзя может позавидовать.

Скольжу, перекатываюсь, пробегаю за пару секунд огромные комнаты – они тянутся-тянутся бесконечной анфиладой.

Но вот и дверь, за которой моя цель.

Оттуда доносится весёлый смех Афродиты:

– … сказки? Серьёзно?

– Представь себе, – мурлыкающим тоном произносит Гермес.

Набрасываю флёр невидимости и проскальзываю в комнату.

Действительно, рубка управления: множество экранов, кнопок, каких-то схем и неведомых мне приборов.

Эх, Загрея бы сюда. Или хотя бы Макарию. Вот бы им где разгуляться. А я в этом ничегошеньки не смыслю.

Вся надежда на тебя, Дит. Жги! – как говорит молодежь.

И Афродита жжёт: удобно устроилась прямо на пульте, между каким-то рычажками. Тонкое серебристое платье с глубоким декольте и длинным разрезом открывает больше, чем скрывает. Впрочем, даже полностью обнажённая, Афродита будет выглядеть не пошло. Такая совершенная красота не нуждается в одеждах.

Тёмно-золотые волосы тяжелой волной падают на узкую спину, серебряные браслеты позвякивают на тонких запястьях.

Будь я мужчиной – слюнями капала бы: Афродита красива абсолютной, космической красотой. Одевать такую красоту – всё равно, что кутать статую. Поэтому она и предпочитает открытые платья.