Текст книги "Студзянки"

Автор книги: Януш Пшимановский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)

– Осколочным! Янек, газ! – И тут же снова провалился в темноту.

Четырко услышал команду дать газ, но не мог ее выполнить: чьи-то руки потащили его наверх. Он ударился затылком о металл. Открыл глаза, на фоне облака увидел лом в занесенной руке и все понял. Он хотел ударить гитлеровца кулаком в лицо, стереть с него гримасу усмешки, но лишь с трудом пошевелил разбитой рукой. На его голову обрушился смертельный удар.

Шесть гитлеровцев были скошены автоматными очередями. Они не успели заметить подбегающую группу советских пехотинцев. Обер-ефрейтор вскинул автомат, но Вагнер успел прикладом раскроить ему лоб. Двое пытались убежать, но тоже упали, уткнувшись лицами в песок. Трое подняли руки. Мотор продолжал работать. Вагнер посадил гвардейцев на броню, а сам сел на место механика-водителя. Включая скорость, он слышал, как Бестлер, голова которого лежала на коленях комсорга, шепотом отдавал приказание:

– Газ, Янек, газ! Зажигательным заряжай!

Когда самоходное орудие выдвинулось на перекрестке немного вперед, Светана поймал его в прицел, метясь в треугольник тени под основанием ствола. Он выстрелил, чтобы спасти танк 228. Пушка Гая отозвалась еще дважды и замолчала. «Двум машинам нужно отходить», – подумал Светана. Он решил не просить подкрепления и вызвал по радио только тягач, укрытый у дороги на Папротню.

Автоматчики тем временем достигли перекрестка. Светана отправил связного задержать их, вызвал огонь минометов Метлицкого, чтобы прикрыть свой правый фланг. «Генерал будет доволен», – подумал он, ощутив ту редкую радость, которую испытывают командиры, своей волей направляющие бой в нужное русло. Он знал, что потери не должны быть большими, самое большее – в экипаже танка Гая. Да и там, видно, к счастью, не все погибли: ведь после попадания в их машину они еще стреляли.

– Сколько времени? – спросил он механика-водителя.

Бальбус, хитрый варшавянин, понял, о чем его спросил командир.

– Прошло два часа с начала веселья, – фамильярно объявил он и тут же, уже официально, добавил: – Четырнадцать часов двадцать шесть минут.

Чтобы Светана мог почувствовать всю полноту жизни, судьба не избавила подпоручника и от горечи, которую познает командир, когда не может диктовать свою волю другим. Первые мины заградительного огня легли так близко от наших позиций, что автоматчики, ругаясь, вынуждены были отойти немного назад. Часть из них, увидев машину Марчука, тянувшую на буксире подбитый танк 228, решила, что это – начало отхода, и оставила окопы. В это же время из облака пыли и дыма выскочил танк с задранным вверх стволом пушки. Он на полной скорости летел прямо на наши позиции.

– Куда! Это же наш! – крикнул заместитель командира полка бегущим автоматчикам. – Назад! – пытался Светана остановить их, до пояса высунувшись из башни.

Снайперская пуля угодила ему точно в середину лба. Миницкий подхватил падающего вниз подпоручника, уложил его на дне танка и стал на место заряжающего. Рогаля осмотрелся вокруг.

– Одни мы остались. Пора уносить ноги!

Но они не стали удирать. Бальбус дал задний ход и медленно повел машину зигзагами, точно останавливая ее за каждым укрытием, будто видел спиной, куда идет танк. Они стреляли из орудия, не жалея снарядов, удерживая гитлеровцев на значительном удалении. Опушки леса, откуда танки двинулись в атаку, они достигли вслед за последним автоматчиком, добравшимся до нее.

На полянке рядом с Поповым положили Светану, а на другой стороне – Ежи Четырко, Мишу из Ленинграда, Сашку-сибиряка и сержанта Багиньского.

Командир бригады стоял на другой стороне полянки у капота «виллиса» и слушал доклад хорунжего Марчука.

– Подпоручник Светана решил отдать его под половой суд, но я прошу дать ему возможность еще раз… Пусть докажет в бою…

– Хорошо, – мягко произнес генерал и сделал чуть заметное движение головой, какое делают смертельно уставшие люди. – На сегодня и так довольно убитых. Если завтра его танк будет одним из первых у фольварка, я забуду об этом.

Генерал повернулся и медленно, с безвольно опущенными руками зашагал по высокой пересохшей от жары траве.

С завыванием пронесся гаубичный снаряд, высоко над землей сорвал вершину березы, осколками срезал вокруг ветки деревьев. Солдаты попадали на землю, укрылись за танками, а Межпцан словно ничего не заметил. Он тяжело, с трудом опустился на колени. Сгреб зеленые ветки и поднял солдатскую брезентовую плащ-накидку. Осторожно дотронулся пальцами до сгустков крови, засохшей на лбу подпоручника Светаны, заместителя командира 2 го танкового полка.

Из тех, что стояли неподалеку, некоторые потом утверждали, что он несколько раз повторил: «Владек, Владек…»

Раненые

Пришел приказ – с наступлением ночи доставить тело подпоручника Светаны в штаб бригады. Жешутека увезли советские санитары. Первую помощь Бестлеру оказал фельдшер 2-го полка, студент университета Яна Казиможа, хорунжий Калиш.

– Что нужно, чтобы он выжил? – спросил Межицан.

– Госпиталь. И чем скорее, тем лучше.

– Армейский или фронтовой?

– Дольше, чем до доктора Лещиньского, ему не выдержать, гражданин генерал… – Докладывающий опустил глаза.

Генрика осторожно положили на снопы необмолоченной ржи, покрыли плащ-накидкой, под голову подсунули сложенный вдвое ватник.

– Трогай, Юзек! – Генерал сел рядом с шофером, – Довезешь его живым до госпиталя бригады, получишь медаль.

Плютоновый Богуславский, чуть наклонив голову, дал газ – и машина плавно тронулась с места. Надо ехать быстро, очень быстро и в то же время осторожно, чтобы машина не подскакивала на корнях и выбоинах, чтобы тело раненого не испытывало толчков. Эти два условия несовместимы, но водитель сделает невозможное: он повезет умирающего танкиста так, как если бы это был его отец или брат, потому что бригада для него – все, потому что гитлеровцы уничтожили его родных до единого.

В темной землянке друг против друга стоят двое – поручник и рядовой. Первому – двадцать два года; второй, с темным от румянца лицом, – на полтора года моложе.

– Я убежал, я трус. Сначала делал то же, что и другие, а потом испугался, что все погибнут, что и я погибну и не будет уже ничего, ни солнца, ни травы. Ничего не будет. Я бросился бежать и уже не мог остановиться. Думал, что за мной гонятся. Только на другом берегу, когда переплыл Вислу, меня встретил один и спросил, куда…

– Кто тебя встретил?

– Шарейко, тот, что у нас в минометчиках ходил, а сейчас он шофером в роте зенитных пулеметов. Он сказал мне, что хоть через два дня, но я должен вернуться и доложить, как все было. Он сказал: «Чем тебя жандармы расстреляют, пусть лучше твой командир тебе в лоб пулю всадит, а то, может, и простит еще…»

– А что он еще говорил?

– Что если я не вернусь, то буду свинья, а не поляк, и что лучше мне тогда самому себе пулю в лоб…

– Дай карабин. – Поручник протянул руку.

Солдат побледнел, отдал оружие, стал расстегивать пряжку.

– Оставь ремень, молокосос. Чистил?

– Чистил.

– Возьми. – Офицер проверил ствол, отдал карабин. – Останешься в роте. Будешь воевать. Но если увижу, что трусишь, если еще хоть раз немцу свой зад покажешь, то без суда и следствия застрелю как последнего сукина сына. И помни, что если погибнешь, то не со всем светом. Свет останется. Иди.

– Спасибо, гражданин поручник.

Так в землянке наблюдательного пункта Метлицкий разговаривал со своим солдатом, который струсил. С солдатом на полтора года моложе его.

Межицан добрался с Бестлером до госпиталя в пятом часу. В операционной раненого положили на стол. На крыльце под руководством врача майора Антония Лeщиньского состоялся короткий консилиум. Все сошлись на одном: состояние раненого очень тяжелое, шансы спасти его ничтожные – от сильного удара треснула черепная коробка. Везти его дальше – равносильно смерти. Нужно попробовать на месте вернуть умирающего к жизни. Четверо в халатах тяжело дышали, смотрели покрасневшими глазами, уставшими от непрерывной вот уже в течение четырех суток работы.

– Я подожду, – сказал Межицан, садясь на лавку у стены.

Через четверть часа двери открылись. Первым вышел доктор Давидович, седеющий врач из Вельска.

– Ничего не поделаешь, гражданин генерал. Придется внести в список погибших.

Кольцо (14 сентября)

Операционный план, который Вильгельм Шмальц предыдущей ночью представил командиру 8-го армейского корпуса генералу Гартману, затрещал по всем швам у Студзянок уже утром 13 августа. Но это был еще не конец: в то время как главные силы группы прорыва, сосредоточенные в треугольнике Студзянки – кирпичный завод – фольварк, подвергались непрерывным атакам «польских легионеров», большевикам удалось ударом с востока и запада отсечь клин у основания. То, что клещи не сомкнулись, командир танковой дивизии «Герман Геринг» был склонен скорее приписать везению, хотя полковник Ганс Хорст фон Неккер утверждал, что удержание коридора, получившего кодовое наименование «Шторьххальс» («Шея аиста»), является заслугой исключительно 2-го гренадерского полка дивизии, который добился этого благодаря контратакам.

Правильнее всего принять во внимание оба фактора, тем более что и в советских документах упоминается о двух ротах, которые при поддержке пяти танков предприняли контратаку в лесу в южном направлении от поляны у фольварка. Это произошло в 15.45.

Так или иначе, лесной участок, обозначенный цифрой 108, а также западная часть участка 109, то есть полосу леса шириной примерно 500—600 метров, гитлеровцы удержали в своих руках и под покровом темноты могли предпринять попытку вывести свои подразделения из Студзянок. Могли, но не сделали, хотя приказ генерала Формана, отданный днем раньше, вполне определенно внушал такую возможность.

Внушал, но ответственность за принятие решения переложил на командира корпуса. Форман боялся, что «если бы противнику удалось концентрированным наступлением… овладеть районом Радома, то перед ним открылись бы все оперативные возможности для нанесения удара как в направлении Силезии, так и Лодзи с целью дальнейшего продвижения на юг и на запад от Вислы». Требуя новых подкреплений, он жаловался, что «с начала организации 25 июля фронта на Висле на участке 9-й армии немецкие соединения потеряли 17 тыс. солдат».

Большую часть этих 17 тыс. убитых и раненых можно записать на счет генералов, которые, проиграв сражение, решили хоть на день оттянуть предполагаемое наступление противника.

Так или иначе, но гитлеровцы не попытались вывести свои части из захлопывающейся ловушки. Около полуночи в Студзянки на бронетранспортере прибыл полковник Георг Хеннинг фон Гейдебрек, новый командир 1-го гренадерского полка танковой дивизии «Герман Геринг», назначенный вместо прежнего, убитого партизанами, а с ним – известный своей отвагой командир батальона майор Иозеф Фриц, который 27 июня еще в Италии получил дубовые листья к своему Рыцарскому кресту. Вместе с полковником фон Неккером, который вначале командовал на острие «клина», они обсудили сложившееся положение и решили усилить гарнизон Студзянок разведывательным батальоном танковой дивизии (без 1-й роты), как наиболее подготовленным к ведению боев в лесу, к действиям в условиях полуокружения.

Около часу ночи (луна уже поднялась над лесом на ладонь) оба командира полков и, конечно, отважный кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями майор Иозеф Фриц уехали на том же бронетранспортере, на котором и прибыли. Чтобы они случайно не заблудились, впереди их поехал на мотоцикле Дингер, который знал, где в лесу можно свернуть, чтобы не напороться на притаившийся в засаде польский танк или же на советскую разведывательную группу. Через «Шторьххальс», то есть через «Шею аиста», офицерам проскочить удалось. Только Дингер ударился ногой о низко свисавшую толстую ветвь, содрал кожу и поехал прямо в санитарный батальон.

Группа хорунжего Пшитоцкого собиралась за «языком». Рита Дымитрато пришла просить Пшитоцкого взять ее с собой в разведку. Хорунжий отказал, хотя и понимал, что девушка тоже хочет взять автомат в руки и участвовать в бою. Но ведь одно дело бить из автомата фашистов, которых ты видишь перед собой, и совсем другое – разведка. Без умения пробираться в тыл врага, быть терпеливым «языка» не добудешь. Но пятнадцатью минутами позже он был вынужден все же капитулировать, когда его об этом попросил сам генерал. Не приказал, а попросил.

– Возьмите ее. Помнишь, как ты не хотел брать Збышека Барчака, а потом он тебе пригодился?

– Помню, гражданин генерал. Возьму.

– Ну вот и хорошо. А теперь мне нужно, чтобы ты к утру приволок какого-нибудь фрица. Не из тех, что в Студзянках, эти и сами ничего не знают, а из-за котла.

– Понял.

Пшитоцкий, конечно, помнил, как было дело со Збышеком, В Ровно к генералу пришел одиннадцатилетний парнишка, который до этого был у партизан и в советской части, а теперь стал просить, чтобы его приняли в бригаду: ведь он поляк, а дома он не может остаться, потому что нет у него ни дома, ни родителей. Межицан сначала отказал, но, когда увидел детские слезы, согласился и определил пацана во взвод разведки. Хорунжий ругался на чем свет стоит. Висевший на шее автомат доставал до колен Барчака, сапоги и форму надо было подгонять – словом, хлопот не оберешься. Но оказалось, что хлопоты на этом и кончились. Збышек ползал тихо, как мышь, был быстрый, послушный и стойко переносил все невзгоды. Все это хорошо, но что делать с Ритой?

Ладно, если генерал так думает, то и он, Пшитоцкий, тоже сумеет поставить на одну карту – либо пан, либо пропал.

И вот сейчас по лесу идут четверо: он, Рита, Барчак и Олек Стемпень. Только этот, последний – настоящий разведчик: с начала войны служил в Красной Армии, под Смоленском попал в плен, но через шесть месяцев убежал, долго ходил в партизанах, так что дело свое знает.

В ольховых зарослях леса Парова они встретили радиста из танка Ляха сержанта Зелиньского. Тот узнал Риту. Удивившись, стал допытываться, что это еще за театр такой ночью, да к тому же на передовой. А когда понял, что она и в самом деле идет за «языком», схватился за голову.

– Да ты что, дивчина? Зачем тебе это? Жить надоело? И другие из-за тебя погибнут.

– А мне не жалко с жизнью расставаться, – ответила она.

Потом их встретили командиры танков 1-й и 2-й рот, собравшиеся обсудить некоторые вопросы. Танкисты прервали совещание, не веря своим глазам, но Пшитоцкий прибавил шаг и растворился в темноте. На ходу он бурчал себе под нос, что, может, это и театр, но только не цирк с обезьянами в клетке.

Цирк начался позднее. То ли гвардейцы спросонья недостаточно отчетливо отозвались, то ли разведчики продвигались не очень аккуратно, но, во всяком случае, кто-то из них, перепрыгивая через окоп, зацепился ногой за проволоку, и из вкопанного в землю огнемета взметнулось пламя. В лесу вспыхнул пожар. Все бросились гасить огонь. Разбуженные немцы, не зная, что случилось, начали пускать ракеты. Прошло, наверное, не меньше часа, прежде чем они успокоились.

Хорунжий в это время подумал, что, возможно, он в последний раз идет в разведку. Но у него и мысли не было повернуть назад. Все четверо поползли гуськом, когда немецкие пулеметы еще продолжали стрелять. Разведчики, прижимаясь к земле, пробирались под красными огоньками трассирующих пуль. Извиваясь, как дождевые черви, ползли по колеям, оставленным гусеницами танков, а потом – по борозде вдоль ощетинившейся колючками межи.

Пшитоцкий услышал, что девушка плачет, и со злостью подумал: «Хорошо. В другой раз будет умнее». Но когда через пять минут они вползли в погреб рядом с колодцем в Домбрувках-Грабновольских, Казик принялся ухаживать за Ритой. Окровавленные пальцы девушки с обломанными ногтями он обмыл водой из фляжки, а потом смазал раны йодом. После этого все выпили из фляжки по глотку, оставив немного на всякий случай, потому что никто не знал, сколько еще придется здесь сидеть: может, час, а может, и сутки. К тому же колодец, хоть он и находился от них в каких-нибудь пяти шагах, был им так же недоступен, как и Гималаи, как сон в теплом доме на пуховой перине. Кто первый подойдет к колодцу – тому конец. Первыми должны появиться около него немцы.

Время тянулось убийственно медленно. От напряжения, вызванного томительным ожиданием, мышцы, готовые в любое мгновение прийти в действие, начинали дрожать, а нервы – подводить. Дважды разведчикам казалось, что они слышат шаги и видят фигуру, маячащую на фоне темного неба. Один раз шесть мин, выпущенных нашими минометами, легли так близко, что разведчиков оглушило. После этого они целых пятнадцать минут не слышали ничего, кроме шума и звона в ушах.

Легкое дуновение ветерка принесло в погреб запахи августовского леса. Они чудом проникали сквозь смрад, издаваемый сожженной нефтью и бензином, ржавым железом. Пшитоцкий стал уже думать, что здесь, видно, придется проторчать весь день. Но не прошло и минуты, как Рита дотронулась до его руки и чуть слышно прошептала:

– Идет.

Немец шел согнувшись, чуть ли не на четвереньках: видно, боялся, как бы с передовой не полоснули очередью. Осторожно повесил на крючок ведро и потихоньку стал опускать его в колодец. Разведчики видели только спину немца. Как было решено заранее, они подождали, пока он вытащит ведро и поставит его на землю, иначе шум от падающего в колодец ведра мог бы их выдать. Взяли немца бесшумно. Ему заткнули рот и, приставив к ребрам нож, приказали ползти самому и как можно тише. Рита взяла добытое оружие. Маленький Барчак немного отстал, чтобы в случае чего прикрыть всех огнем.

Пленный оказался обыкновенным рядовым и знал лишь, что танки и солдаты, которые подоспели на помощь, уже отошли, и теперь в Домбрувках-Грабновольских остались только свои, из дивизии «Герман Геринг». Но генерал Межицан, которого разведчики встретили в лесу Парова, услышав эти сведения, повеселел: видно, именно такие данные ему и были нужны.

Энтузиазм и сонливость

У Фридриха под Ленкавицей собралось пять машин. Подбитые в бою, они были похожи на смертельно раненных животных. Перекосившись на разбитых гусеницах, танки кровоточили черными жирными ручейками горючего из продырявленных баков. Здесь стоял танк 213 убитого Петкевича. Танк 225 раненого Грушки был на ходу, но с оторванным стволом. Танк 228 Гая – с пробоиной в лобовой броне, ниже люка механика-водителя. Танк 222 Бестлера, экипаж которого фашисты перебили, – с сорванным люком. И у последнего, танка 219, в правом борту зияла громадная рваная пробоина, в двух местах насквозь была пробита обожженная башня и размозжен снарядом ствол пушки.

После полуночи три танка уже были готовы к бою, а с машины 219 сняли ставшую ни к чему не пригодной башню. Механик-водитель из экипажа Грушки варшавянин Казимеж Дубелецкий стал доказывать хорунжему Фридриху, что его машина тоже может идти на передовую, а танк 219 может послужить тягачом.

– Ну из чего ты будешь стрелять? Из этого обрубка?…

Танки двинулись по дороге на Студзянки. Последним шел танк 225, в башне которого находился Фридрих.

Пройдя километр, машины чуть свернули вправо, к лесу. Дубелецкий убавил газ, чтобы другим дать время сделать поворот. На взгорке прибавил скорость, и из выхлопных труб стали вылетать рваные огненные язычки, потому что двигатель пожирал довольно много горючего. Немцы еще издалека, из окопа на высоте Безымянной, которая находилась севернее кирпичного завода, заметили танки и открыли по ним огонь из восьмидесятивосьмимиллиметровок. Машины прибавили газу и скрылись в лесу, но немец не унимался. После седьмого или восьмого снаряда механик не выдержал:

– Разрешите ответить хоть из этого обрубка. Не бойтесь, не разнесет.

Хорунжий махнул рукой, разрешил. Один за другим последовали три выстрела. Трудно сказать, попали они в цель или нет, ведь из укороченного ствола снаряд вылетает с меньшей скоростью, да и рассеивание было больше. Но как бы там ни было, все же научили фрица почтению, потому что он сразу же замолчал.

– Вы уж теперь мне разрешите, я хоть фрицев испугаю, – попросил Дубелецкий, когда они догоняли идущие впереди три танка.

Почти уже на месте, перед дорогой на Папротню, их остановил Межицан. Когда моторы заработали на малых оборотах, танкисты услышали его сочный баритон:

– Это что за войско?

– Усиленный взвод хорунжего Фридриха, – бросил кто-то шутливо из темноты. – Четыре машины из ремонта, гражданин генерал.

– Спасибо, Сташек, хороший подарок мне сделал. У меня здесь на позициях было одиннадцать, а теперь будет пятнадцать. Вам нужно чего-нибудь?

– Поспать бы, если можно, гражданин генерал.