Текст книги "Стиратель (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Тяну её за руку в подъезд. Испуганная девушка сумела вырваться от маньячилы, потому что резко слабею от душащего меня хохота. Хорошо, что зима была, снег, не испачкаешься. Поэтому подполз к скамейке и кое-как взгромоздился на неё…

Мой жизнерадостный смех до колик в животе и открыл ей глаза…

– Так ты меня разводишь⁉ И тогда⁈ – глаза расширяются до совершенно прекрасных пределов.

– Ага, – обессиленно отвечаю в стиле двоих из ларца, одинаковых с лица.

Короче говоря, весело с тобой было. Приятно вспомнить. И что случилось, Лерочка?

Листаю контакты в телефоне и нахожу номер Лериной подруги, которой однажды помогал вывозить вещи из общежития. По счастью, она сразу берет трубку, и я говорю:

– Наталья? Извините ради Бога за поздний звонок. Это Михаил, друг Леры. Она не пришла домой сегодня. Вы не знаете, где она может быть?

– Э-э-э… – девушка явно теряется. – А вы… вы чего, не знаете? Ну эта, блин…

– Наталья, буду чрезвычайно признателен за любую информацию. Поймите, я волнуюсь, мало ли что могло случиться в городе с молодой девушкой.

– Кри-инж… – противно, но приятным голоском тянет собеседница. – Не, ну а чё я-то? Я тут не при делах. Чего мне звонить? Все знают уже…

– Что знают?

– Вы, эта, вконтактик Лерин гляньте. И не звоните мне больше.

Девушка вешает трубку. Включаю ноутбук. Пока на экране висит заставка операционной системы, осматриваю нашу комнату. Отмечаю, что пустота царит и здесь: нигде не валяются Лерины маечки, трусики и учебники. Открываю шкаф: точно, вещей ее нет, спортивной сумки тоже, только одинокий розовый носочек выпадает с полки…

Минут десять восстанавливаю пароль от соцсети. Давно в нее не заходил, нет времени на эти глупости совершенно… Наконец система меня узнает, и я захожу на Лерину страницу. Верхняя запись сделана сегодня днем. Фотография Леры в обнимку с каким-то хмырем и текст: «Всем чмоки! Принимаю поздравления: вышла наконец из отношений с токсичным бумером, и теперь мы с Вадиком вместе! Никому больше не позволю себя газлайтить и обесценивать».

Накатывает облегчение: Лера жива, здорова и даже как будто счастлива. Потом приходит недоумение. У нас, конечно, не все складывалось идеально, особенно в последнее время, но как-то неправильно она поступила. Нет решимости сказать очно? Хотя бы записку оставь лично мне, а не «всем чмоки»… Эх, Лера…

Начинаю набирать ей сообщение: «Лера, что случилось? Давай встретимся?». Как-то по-оленьи… Немного думаю и стираю неотправленный текст. Ни к чему. Она – свободный человек и распоряжается своей жизнью, как хочет. Пусть живет как знает. Африканской страсти между нами никогда не было, но я думал, у нас нормальные, здоровые отношения. Ошибся, значит. «Токсичный бумер», надо же. Грустно и обидно примеривать к себе такое выразительное определение. Не будь оно таким ярким, не так обидно было бы. Вот ведь зараза какая!

Грусть неожиданно сменяется облегчением. Теперь можно не заморачиваться поиском ресторана или концерта, который не пробьет брешь в бюджете, не надо больше искать темы для разговора за ужином, да и вообще можно не мучиться чувством вины за то, что уделяю своей девушке мало внимания. Хотя, конечно, по-любому не дело это – жить одной только работой. Отдыхать нужно, иначе так и перегореть недолго – и эмоционально, и… как бы это сказать… энергетически, что ли. Ресурс нервной системы не безграничен, да и частые погружения в Тень определенно истощают. Я даже похудел в последние месяцы, и это плохие новости – лишним весом не страдал никогда. Хорошо бы встретить девушку, с которой можно будет проводить досуг так, чтобы это было в радость нам обоим.

Неожиданно разбирает смех. Неожиданно для меня самого. Не спрашивая разрешения всплывает в голове анекдот, в котором пожилой грузин сидит у свежей могилы своей жены и горюет.

– Адын савсем адын… – постепенно интонация меняется.

– Адын, савсем адын?

Через какое-то время приплясывает и с восторгом выкрикивает:

– Адын, савсем адын, вах!

Решил лечь спать пораньше. Завтра рабочий день. Во время обязательных гигиенических процедур замираю на секунду, затем еле удерживаюсь, чтобы не хлопнуть себя рукой по лбу – в руке-то зубная щётка в пене от пасты. Немного подумав, хлопаю незанятой левой рукой. Всё-таки временами сильно торможу. Чтобы выяснить, что Лера ушла от меня, а не трагически сгинула, достаточно было в ванную зайти. Если уж мне не хватило для правильных выводов полного отсутствия Лериной одежды, то исчезновение её гигиенических средств – свидетельство прямое и однозначное. Для самых-самых тупых.

Теперь ванная, туалет, кровать – только для меня одного. Вах! И смотреть по телевизору, хоть и нечасто в него пялюсь, могу, что хочу. Вкусы у меня с Лерой не сильно совпадали.

* * *

Неделя без Леры.

Еще на подходе к отделению застаю вялую суету. Два санитара в мятых халатах, чертыхаясь, проталкивают в общий коридор каталку с накрытым простыней телом. Помогаю им, придержав створку. По их движениям сразу становится ясно, что тело на каталке спасать уже поздно.

На сестринском посту задумчиво грызет ручку еще молодой, но уже пожеванный жизнью полицейский.

– Как пишется – «интоксикация» или «интаксикация»? – спрашивает он у дежурной сестры.

Ловлю за локоток пробегающую по коридору Свету:

– Кто?

– Да Смирнов из пятой. Допился-таки… Острая печеночная недостаточность. Уж мы и посещения, и передачи ему запретили – без толку. Соседи по палате говорят, через окно ему водку передавали.

– А дежурство чье?

– Так Пархоменко… Вышел наконец с больничного, и сразу труп на смене. Автократыч здесь уже. Вас к себе вызывает, Михаил Александрович.

– Что, в эдакую рань?

Заведующий редко заявляется в отделении раньше десяти, это только для простых смертных рабочий день начинается в восемь утра.

– Кажется, его Пархоменко ночью вызвонил, – Света понижает голос. – Вот, сразу примчался на выручку.

Понимающе переглядываемся. Вообще, конечно, трупы в больнице – дело обычное, но все-таки не в нашем отделении, у нас совсем тяжелые пациенты – редкость. Впрочем, даже если врач и недоглядел, вряд ли это обернется для него чем-то серьезным, разве что нервы помотают. Хотя любимчику заведующего отделением и это не грозит.

Не спеша иду в ординаторскую, снимаю куртку, меняю уличные кроссовки на кроксы, надеваю халат и прохожу в кабинет заведующего. Наш царек и божок восседает в своем кресле – по слухам, заказанном специально, чтобы глазки Автократыча были на одном уровне с глазами более высоких людей. Не удивлюсь, если коротенькие ножки его болтаются в воздухе. Хмурый Пархоменко стоит у него за спиной, скрестив на груди могучие длани.

– Михаил Александрович, проходите, пожалуйста, – тепло улыбается Автократыч. – Садитесь, располагайтесь… Вы только не переживайте, мы, как говорится, хе-хе, своих не бросаем. Давайте вместе думать, как вам помочь.

– О-о-у! – вскидываю брови. – Помочь? Наконец-то! Давно пора мой график разгрузить. Да, было бы неплохо, сам хотел с вами это обсудить.

Автократыч смотрит на меня так, словно я заявился на похороны в клоунском колпаке:

– Вы, верно, еще не осознали всей тяжести своего положения. Смирнов-то из пятой палаты преставился. – Автократыч с наигранной торжественностью возводит очи горе. – Царствие, как говорится, небесное. А что до забот наших грешных… Вы понимаете, что сейчас начнется? Комиссия, служебное расследование, не дай Бог, до уголовного дела дойдет. Давайте подумаем, как мы можем вас защитить.

Кресла в кабинете Автократыча отвратительно мягкие, прямо проваливаешься в них.

– Стоп-стоп, – говорю. – Смерть любого больного – это трагедия, конечно, но я-то тут при чем? Смирнов – пациент Пархоменко и умер в его дежурство.

– Так-то оно так, – вкрадчиво отвечает Автократыч. – Вот только последние назначения в истории болезни Смирнова сделаны вами. Вы должны помнить, Пархоменко тогда болел, вы его подменяли. Так что неприятности, боюсь, будут у вас.

– Если вы видели эти назначения, то сами знаете, что они сделаны в соответствии с состоянием и анамнезом пациента! – изо всех сил стараюсь сохранить спокойный тон. – Составлены неделю назад! Лечащий врач обязан постоянно корректировать их по результатам обследования! Скажи честно, Пархоменко, ты ведь их даже не читал?

Пархоменко мычит что-то невразумительное. А я вспоминаю наш поход к кадровичке. Хм-м, а как Автократыч будет доказывать, что я прикладывал свою руку к лечению упокоившегося? По всем документам безотрывно и добросовестно трудился Пархоменко. И зарплату, кстати, за это получал. В отличие от меня. Получается интересненькая картинка, если мне не платили за эту работу, то и привлечь к ответственности за результат меня невозможно. Собственно, и так понятно, что Автократыч меня на арапа берёт. На пустые понты, как молодёжь говорит. Ладно, послушаем, чего он ещё напоёт. Интереса и развлечения для.

– Одним словом, ситуация сложная, – качает головой Автократыч. – Ответственность может лечь и на сестер, которые не предотвратили появление спиртного в отделении. И на дежурного врача, доктора Пархоменко, хотя его действия я уже проанализировал – они грамотны, профессиональны, полностью адекватны ситуации. Так что как бы все не уперлось в ваши назначения… Но вы не переживайте, Михаил Александрович. Я и вас в обиду не дам. Мы же тут все как одна семья. Вы так много делаете для отделения… ваша статистика по успешным реабилитациям впечатляет, мы на хорошем счету в министерстве здравоохранения. Мы, безусловно, защитим вас от всякого рода неприятностей. Если, конечно, и вы пойдете нам навстречу.

– Навстречу? – прицельно прищуриваюсь на него.

– Да-да! – быстро кивает Автократыч. – Посмотрите, я тут подготовил график дежурств на следующий квартал. Наш, внутренний, для своих, так сказать. В бухгалтерию уйдет другой – знаете, эта бюрократия… А как оно будет на самом деле, решим тут, между своими.

Автократыч пододвигает ко мне стопку распечаток. Беглого взгляда на верхний лист достаточно, чтобы ухватить суть. При одной номинальной ставке я должен работать на две… с половиной. Настолько возмутительно, что успокаиваюсь. Мне даже интересно, он что, за сверхчеловека меня держит? И не боится задевать этого сверхчеловека? Как погляжу за тот месяц, что я выпал из реала, они совсем из берегов вышли. И от рук отбились.

– А доктор Пархоменко, смотрю, от дежурств освобождается? – осведомляюсь совершенно ровным, даже светским, тоном.

– Доктор Пархоменко ведет научную работу, – разводит руками Автократыч. – Ему нужны библиотечные дни. А потом, у него же семья, а вы пока человек холостой…

– Семья – это, конечно же, очень важно, – только при чём тут тогда тёлки с вот такими буферами. Но это я уже про себя.

Смотрю Пархоменко прямо в глаза, он отводит взгляд.

– Вот и чудненько, вот и славненько, – Автократыч расплывается в широкой улыбке. – Люблю, когда в коллективе царит взаимопонимание. Каждый, как говорится, должен быть на своем месте… А насчет расследования не волнуйтесь, Михаил Александрович. Работайте спокойно. Я сделаю пару звонков, и никакого расследования не будет.

– Это вы не беспокойтесь, Гиви Автандилович, – отвечаю спокойным, будничным тоном. – Расследование будет. Обязательно. Я сам сделаю пару звонков.

Когда-то будучи сильно моложе, имел глупость поддаваться давлению. Иногда. Не то чтобы прогибался до пола, но и мощного отпора не давал. И стыдно признаться, страшился. Но сейчас вам не тут. Чем он меня пугает? Что мне может грозить? Реальный срок? Чо, правда? Да и посадка в колонию мне не особо страшна, с моими нынешними возможностями. Меня в любой колонии и зэки, и администрация будут холить и лелеять.

А реально мне может грозить только лишение премии и выговор в личное дело. Ой, боюсь, боюсь! Да как же пережить такой ужас, ха-ха-ха! При нынешнем-то дефиците специалистов. Плюс любой судмедэксперт подтвердит, что в том состоянии для алкаша Смирнова даже небольшая доза спиртного – смертельный яд. И ни при чём тут хоть мои назначения, хоть Пархоменко.

– В смысле? – теряется Автократыч. Оба они с Пархоменко смотрят на меня так, словно я только что превратился в зеленого человечка с рожками на голове. – Михаил Александрович, вы это чего?

С одной стороны, сам подставился и позволил этим павианам относиться к себе, как к мусору. Слишком увлекся работой, особенно в свете своих новых способностей… Вот эта сволочь и решила, что на мне можно бесконечно и безнаказанно ездить. Поначалу за моей спиной что-то мутили с ведомостями, а так как я не отреагировал, решили открыто и нагло предложить рабство. А что, вдруг прокатит?

Хотя чего это я сам на себя всё накладываю? Не мог я тогда отвлекаться ни на что. Глубокая и вдумчивая работа требует абсолютного сосредоточения. И плоды есть. Настала пора ими пользоваться.

С усилием встаю из слишком мягкого кресла, пинком отодвигаю его от стола. Опираюсь обеими руками о столешницу и нависаю над Автократычем. Знаю, как он этого не любит. Именно поэтому.

– А я это того, Гиви Автандилович, что считаю служебное расследование совершенно необходимым. Давно назревшим. Говорите, действия Пархоменко в отношении Смирнова были профессиональными и своевременными? Но это же вы утверждаете. Если оно и правда так, то зачем опасаться проверки? Всегда же хорошо проконсультироваться с экспертами. Как-никак о человеческой жизни речь идет.

– Да ты чё, брателло, совсем берега попутал⁈ – встревает Пархоменко. – Твои же назначения будут разбирать!

– В своих назначениях я уверен. А ты, герой-любовник? В последнюю неделю за Смирнова отвечал ты. Да и кроме смерти этого алкаша у нас тут много интересного найдется для комиссии. Например, почему назначений китайских витаминов в историях болезни нет, а в рекомендациях, которые пациенты получают на руки, они есть? У меня пачка рецептов уже накопилась, и на всех ссылка на тебя, брателло, как на агента-распространителя. Да и прочее. Почему, например, два месяца назад были выделены средства на новый вертикализатор, а отделение его до сих пор не закупило?

С удовольствием смотрю, как Автократыч бледнеет. Воображал, я ни о чем не догадываюсь. Вот почему полезно дружить с коллегами – у Светы сестра в бухгалтерии работает, так что многие махинации Автократыча мне прекрасно известны.

– Вы уволены, – шипит Автократыч. – Сдайте дела доктору Пархоменко и немедленно покиньте отделение!

Тут уж я не выдерживаю и начинаю смеяться:

– Вы чего, американских сериалов насмотрелись? Я свои права знаю. Если попробуете уволить меня по статье, к служебной проверке из министерства добавится трудовая инспекция. Для нее тут тоже немало интересного, одни только махинации с учетом рабочего времени чего стоят…

– Да ты совсем оборзел, что ли! – орет Пархоменко. – Как с начальством разговариваешь⁈

Он в два шага обходит стол и хватает меня за грудки. Ткань халата трещит под его пальцами.

– Не много на себя берешь, утырок⁈ – шипит Пархоменко мне в лицо. От него отвратительно пахнет вчерашним перегаром и пижонским одеколоном. – Да ты хоть знаешь, какие люди за нами стоят? Они тебя в порошок сотрут, падла! Ты же никто, плюнуть и растереть!

В драке мне эту тушу не одолеть… Что же, у нас есть другие методы. Коротко вздыхаю и заныриваю в Тень. Мышцы и нервы Пархоменко видны здесь как переплетения мерцающих тканей и нитей. Эге, а наш здоровяк изнутри-то гнилой весь, желудок ни к черту, и геморрой на второй стадии, стремительно переходящей в третью… Врач, запустивший собственное здоровье – классика! Ну да я не лечить его сейчас буду.

Концентрируюсь на мышцах его правой руки. Усилием воли резко повышаю их тонус – не до разрыва тканей и связок, но так, что сейчас будет очень неприятно… Выныриваю. Пархоменко коротко взвывает и отшатывается от меня, сдвинув стол и прижав кресло Автократыча к стене.

– Что, брателло, судорога? – спрашиваю сочувственно. – Это ничего, это бывает. Потерпи, сейчас снимем спазм…

Пархоменко вжимается в стену и баюкает правую руку, словно младенца. Спокойно подхожу к нему, откалываю от халата бейдж и аккуратно тыкаю в мышцу иголкой. Классический способ быстро снять спазм.

– Через десять минут все пройдет, – дружелюбно улыбаюсь. – Ты бы, это, за микроэлементами в питании следил, брателло. Калий с магнием пропей, только не китайский, а обычный, из аптеки. Ну и физкультурой надо заниматься, и нервничать поменьше.

«Бисура», – добавляю про себя из лексикона моего ехидного татарского дедушки. Давно покойного. Обожал он насмешничать над окружающими.

Давно догадывался, что мой дар способен не только лечить, но и наносить вред. Хотя что тут догадываться, каждый знает, что скальпелем зарезать можно. Как-то надеялся, что до этого не дойдет – напрасно, конечно. Голова закружилась, перед глазами все плывёт – слишком резко нырнул в Тень, без подготовки.

А ведь я, пожалуй, мог сейчас проделать с этим гадом Пархоменко куда худшие вещи, чем банальная судорога…

– Что за балаган вы устроили, коллеги! – запертый в кресле между столом и стеной Автократыч пытается взять ситуацию под контроль. – Как не стыдно? Так, Михаил Александрович, чего вы все-таки добиваетесь? Быть частью нашего дружного коллектива вы не хотите, увольняться тоже не хотите! Чего вам нужно?

– Мне нужно работать в нормальных условиях. Моя ставка – тридцать девять часов, я буду отрабатывать ее, и ни минутой больше. Вести буду до пятнадцати пациентов, строго по нормативам. Премию получать каждый месяц и квартал. И за все уже отработанные сверхурочные. В четырехкратном размере.

– В трехкратном, – Автократыч начинает торговаться на автопилоте.

– Нет. В четырехкратном. Двукратная оплата сверхурочных положена по закону, а скупой платит дважды. Свои обязанности буду выполнять добросовестно. Чужие – фтопку. Шантажа и хамства спускать не собираюсь.

– Но Михаил Александрович, вы же лучший реабилитолог в отделении! – Автократыч быстро соображает, что угрозы не сработали, и переходит к лести. – Может, возьмете все-таки еще полставки? Совершенно официально! Подумайте о пациентах, это ведь в их интересах!

– О пациентах как раз и думаю. Как настоящих, так и будущих. В их интересах, чтобы я мог работать и сегодня, и через год, и через десять лет. А не вогнал себя в гроб непосильной нагрузкой, как бы вам ни хотелось. Заботясь о себе, забочусь о них. У меня все. Жду сегодня в течение дня новый график дежурств, официальный и адекватный моей ставке. Собственно, вон тот подойдёт, – тычу пальцем.

– Ну, вот и славно, что мы наконец договорились, – Автократыч пытается держать хорошую мину при плохой игре. – В другой раз, если что-то вас будет не устраивать, вы не тяните – сразу обращайтесь ко мне. Мой кабинет всегда открыт для сотрудников! Видите, как мы замечательно можем вместе решить все проблемы!

– Да, вот еще, – оборачиваюсь в дверях. – Об интересах пациентов… О ваших махинациях никуда сообщать не стану. Пока. Но новый вертикализатор отделению необходим. Делайте что хотите, но в течение двух недель он должен быть здесь.

Выхожу из начальственного кабинета с чувством некоего недоумения. А чего это Автократыч так быстро сдал назад? Понятно, что позиция у него слабая, но всё-таки более высокое положение даёт свои преимущества. И я кое-где прокололся, он мог на этом сыграть. Уже в ординаторской на диванчике соображаю. До полной увлечённости Тенью никогда не был особо уступчивым. Не зря же он меня постоянно премий лишал. По каждому поводу.

Глава 3
Врач, исцелись сам

На сестринском посту опять сидит полицейский и заполняет протокол. Не могу припомнить, это тот же, что приходил в прошлый раз, или уже другой. Вид у них у всех одинаково замотанный, потрёпанный, как заношенный до заплаток пиджак.

Спрашиваю Свету:

– У нас опять кто-то умер?

– Неа, – отвечает сестра, не поднимая головы от чьей-то историй болезни. – Хотя такими темпами кто-то скоро умрет, но, слава Богу, не у нас. Женщина, двадцать семь лет, два сломанных ребра, разрыв селезенки, множественные гематомы. Госпитализирована из дома по скорой, прооперирована, состояние стабильное. Третья палата.

Дело ясное, но уточняю для порядка:

– Побои?

Полицейский отрывается от протокола и закатывает глаза к потолку:

– Потерпевшая утверждает, будто упала с лестницы. А я полдня потратил. И зачем, спрашивается, вызывали полицию, если это «падение с лестницы»?

Кавычки он обозначил, согнув в воздухе на руках по два пальца.

– Ну, вы же знаете, у нас проверки, – оправдывается Света. – В выписке отделения травматологии указано «предположительно насильственные травмы, тяжкие телесные повреждения». Если мы не сообщим в полицию и проверка это выявит, всех на уши поставят, а нам это зачем?

– Да понятно все, – полицейский вернулся к протоколу. – Просто и вы поймите, я уже на неделю квартальный отчет просрочил, а надо постоянно выезжать на такие вот «падения с лестницы». И еще к мужу ее тащиться, отлавливать его и то же самое выслушивать. Ну да, лестница – это еще что. На днях одна такая же с ножевым была, так пришлось писать в протокол: «чистила яблочко, нож соскользнул, сама себе нанесла травму».

– Же-есть, – рассеянно тянет Света, раскладывая листы назначений.

Что поделать, истории такого рода привычны и полицейским, и медикам и особых эмоций не вызывают.

Беру с поста историю болезни и иду в третью палату. По опыту подобных случаев ожидаю увидеть расцвеченное фингалами лицо, но дамочка выглядит неплохо – по лицу муж не бил. Аккуратно причесана и даже, кажется, подкрашена. Смотрит с каким-то… вызовом, что ли. Интересная женщина, жаль, угораздило связаться с мудаком…

– Рассказывайте, что у вас случилось… Только мне, пожалуйста, про лестницу не надо врать. Я не полицейский, к ответственности никого не привлекаю. И тем более никому не судья. Мне, как врачу, необходимо знать, что именно произошло, чтобы корректно назначить лечение, вот и все.

Дамочка смотрит на меня, беззвучно шевелит губами и вдруг безо всякого предупреждения начинает бурно рыдать. Эй-эй, нам только расхождения швов не хватало! Выскакиваю в коридор, наливаю холодной воды из кулера, возвращаюсь в палату, протягиваю пациентке пластиковый стаканчик. Хватает жадно и пьет так, словно сорок дней ходила по пустыне.

– Успокойтесь, пожалуйста. Все плохое уже закончилось, – в таких ситуациях работают не столько слова, сколько тон. – Здесь вы в безопасности. Если вам тяжело говорить сейчас, расскажете позже, ничего страшного. Давайте мы быстренько проведем осмотр…

Но дамочку уже прорвало. Терзая не виноватый ни в чем, отчаянно стонущий пластиковый стаканчик, она вываливает мне историю своей жизни. Он ее так любил, так любил… никто больше так красиво не ухаживал, совсем как в романах… потом сорвался в первый раз, тогда обошлось без больницы, и прощения на коленях просил, подъезд завалил цветами… свадьба и беременность были как сказка… а потом она как-то выпила лишнего в баре с подругой, танцевала с кем-то, он нашел ее, отвез домой и… но она же виновата сама. И в другой раз тоже, истерила, выносила ему мозг, вот он и не сдержался. А сейчас рубашки его не постирала, ему не в чем было на работу идти…

Слушаю, сочувственно кивая. Только бы не принялась рыдать по новой. Гоню возникшую на периферии сознания мысль, что девушка сама напросилась. Всё равно мужик не адекватный. Можно ведь просто сказать, да хоть наорать, хлопнуть кулаком по столу…

Вообще выслушивать пациентов – не мое дело, пусть к психотерапевту записываются, если неймется излить душу, а моя работа – восстанавливать тела. Сколько раз зарекался учить больных жизни, бесполезно это, напрасная трата сил… И все-таки тронула меня эта девчонка. Молодая совсем, запутавшаяся, и ребенок там еще в этом их аду… Не выдерживаю:

– Вы же понимаете, что так продолжаться не может. Это уже третья госпитализация с побоями, которые вы упорно выдаете за несчастные случаи. До четвертой вы можете и не дожить. А у вас дочь, подумайте о ней, раз о себе не думаете.

– Да я все понимаю, доктор, – всхлипывает, но, по счастью, не рыдает больше. – Надо уйти от него, развестись надо… Но сил совершенно нет. Как подумаю, что придется квартиру искать, работу, дочке няню или садик… Руки опускаются. Сил нет.

Пожимаю плечами и приступаю к осмотру. В медицинском отношении случай простой, скучный даже, реабилитация самая элементарная. Непонятно, зачем эту пациентку к нам определили, могли бы дней пять понаблюдать в травматологии и выписать. Наверно, и там кто-то ее пожалел, не стал отправлять домой к этому уроду, решил дать время восстановиться, одуматься… Вряд ли сработает, конечно. И все мои таланты, связанные с Тенью, тут не помогут…

А почему, собственно, не помогут? На упадок сил жалуются многие пациенты, и я помогаю им восстановиться. Тут, конечно, психика, а не тело… Но ведь гормоны и нейромедиаторы – та же физиология. Мне не нужно менять ее сознание, она же все прекрасно понимает… просто дать ей силы сделать то, чего она сама хочет. Возможно ли это? Я не узнаю, если не попробую. Осмотр уже закончен, но я как бы случайно касаюсь плеча пациентки и ныряю в Тень.

Основные линии ее тела мерцают тускло. Да, про упадок сил она не придумала. Девушка и правда слабее, чем многие пациенты с куда более тяжелыми травмами, она словно… едва присутствует. Концентрируюсь и вливаю силу не в конкретные органы или ткани, а в организм в целом.

Что-то идет не так! Не могу четко определить, но чувствую, что так не должно быть. По нитям бегут неровные сполохи, они мерцают, переливаются… прекращаю процесс и выныриваю.

Пациентка сидит на кровати и громко, яростно, истерически хохочет. Тело бьет крупная дрожь. Скрюченные, словно когти, пальцы разрывают футболку, потом простыню и тянутся к ее же лицу… Перехватываю запястья, не позволяю ей разодрать себе кожу… Она рычит, рвется из моих рук. Да откуда в хрупкой девушке столько силы?

Света врывается в палату. Кричу ей:

– Успокоительное, быстро!

Пару минут спустя все заканчивается. После укола девушка сразу обмякла и вроде бы заснула. Проверяю – слава богу, швы не разошлись. Хоть успокоительное нужно нам не так уж часто, умница Света разыскала его мигом.

– Она чего, еще и психическая? – спрашивает медсестра. – В истории болезни ничего такого не было.

– Не знаю, все может быть…

Перевожу дух. И что на меня нашло? Ломанулся не в свою область, спаситель хренов… Научился помогать больным с травмами и тут же души исцелять полез, мессия областного масштаба. Хотел спасти человеку душу, а вызвал банальный истерический приступ. Верно древние говорили: «Врач, исцелись сам».

* * *

Моя смена закончилась десять минут назад. Заполняю последнюю историю болезни, когда в ординаторскую вбегает запыхавшаяся Света:

– Михал Лексаныч, пациента перевели из хирургии! В третьей палате.

– У меня на сегодня всё, – отвечаю, не отрываясь от бумаг. – Сейчас Пархоменко заступит на дежурство, он и оформит.

В последние две недели наслаждаюсь стандартным рабочим графиком, без переработок, сверхурочных и «неожиданных замен, пожалуйста, только сегодня». Это ощутимо пошло мне на пользу: ушли головокружение и слабость в коленях, перед глазами перестали мигать черные точки. Я стал нормально спать и с аппетитом есть. Пациентов у меня теперь меньше, но зато каждому уделяю максимум внимания – как обычными медицинскими методами, так и вновь открытыми.

– Ну, пожалуйста, Михал Алексаныч, посмотрите этого больного, – не унимается Света. Замечаю, что прекрасные глаза переполнены слезами. – Там перелом шейного отдела позвоночника, только прооперировали, состояние тяжелое…

– Что такое, Светочка? Родственник, что ли, кого-то из наших?

– Да нет, не в этом дело… Просто… Мальчик совсем, шестнадцать лет. Переходил улицу на зеленый, и какая-то сволочь его сбила.

Отрываюсь от бумаг, внимательно смотрю на сестричку. Вообще у медиков быстро вырабатывается профессиональное равнодушие к пациентам и их бедам, и Света не была исключением. Иначе на нашей работе не выжить – если каждую трагедию принимать близко к сердцу, недолго до выгорания и нервного срыва. Но и на старуху бывает проруха, иногда даже прожженный циник возьмет да и проникнется судьбой какого-то пациента. Хорошие отношения со Светой мне дороги, просит она о чем-то редко, можно, в виде исключения разок пойти ей навстречу… Тем более что в последние дни не перегревался, чувствую себя хорошо, могу, пожалуй, занырнуть в Тень без ущерба для себя. Разочек.

Автократыч после того разговора сделался сама любезность, да и Пархоменко не лезет больше со своим панибратством, работает вполне приемлемо. Он вообще-то неплохой хирург, когда не разгильдяйствует.

– Пожалуйста, Михаил Александрович, – Света подошла к столу вплотную, взяла мою руку в свои. – Знаете же, наверно, что о вас говорят… У вас ведь… сила какая-то, да? Эти, ну… экстрасенсорные способности?

Сначала довожу её до смущения долгим скептическим взглядом – назову его отрезвляющим, – удручённо вздыхаю. Ещё бы устало завести глаза к потолку, как бы прося у небес сил терпеть глупости неразумных. Но хватит и этого.

– Свет, ты таких экстрасенсориков можешь часами рассматривать в сети. Нагугли запрос «мастера 80-го уровня» и любуйся. Скейтбордистами, паркурщиками, фристайлистами, просто очень ловкими людьми.

Убедил? Не знаю. Лучше контрольный выстрел сделать:

– Мастер-виртуоз в любом деле производит впечатление волшебника. Я сам уже не всегда могу сказать, по каким признакам диагностирую то или иное. Их десятки, а сочетаний – как бы не миллионы. Психосоматику широко использую, про акупунктуру много читал и кое-что опробовал…

Хватит. А то придётся в режим длинной лекции входить.

– Предлагаю джентльменский договор. Мальчика посмотрю, а ты и сама не будешь эти глупости распространять, и других высмеивать станешь. Не хватало мне ещё сумасшедших вокруг с их дурацкой верой в мистику…

Куда ж она денется? А мне не жалко навстречу симпатичной девушке пойти. Которая к тому же не за себя просит…

Парнишка действительно вызывает симпатию. Когда вхожу в палату, вижу, как он пытается успокоить оцепеневшую от горя мать и одновременно шутит с молоденькой санитаркой. Только когда всех отсылаю, он становится серьезным:

– Вы только скажите пожалуйста моей маме, что все будет хорошо, что я восстановлюсь! Ну, наговорите чего-нибудь…

Хмурюсь:

– Ты разве не знаешь, что врать матери нехорошо?

– Ну, пожалуйста, доктор! Она сама не своя… Ей нужно время, чтобы привыкнуть.

– Не буду я никого обманывать. Скажу твоей матери все как есть: ты восстановишься. Не быстро. И будет нелегко, придется поработать. Мы поможем, но зависит все от тебя в конечном итоге.