Текст книги "Стиратель (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 19
Низшим доверять нельзя

– Люблю смотреть отсюда, как они копошатся внизу, – говорит граф Нагель.

Мы с ним стоим на балюстраде, облокачиваясь о заграждение. Отсюда и правда открывается превосходный вид на парадный зал. Сотни разряженных в пух и прах кавалеров и дам прогуливаются по обширному помещению из конца в конец, образуют пары, кружки и группки и снова расходятся. Даже отсюда – и безо всякой Тени – явственно ощущается, как много в этой толпе зависти, двуличия и лицемерия. Удушающая атмосфера.

Различаю в толпе барона Рентха под руку с заливисто смеющейся Симоной. Барон чувствует мой взгляд, смотрит вверх – и его лицо перекашивается от ужаса. Он начинает кланяться мне, как китайский болванчик – сперва мелко, потом сгибаясь едва ли не вдвое. Морщусь и отворачиваюсь. Мстить ублюдку нет никакого желания, да, собственно говоря, и необходимости – стервочка Симона сделает это за меня. Барон в надежных руках. Симона тоже замечает меня, лукаво улыбается и подмигивает.

– Мелкие, подлые, никчемные создания, – вещает граф. – Носят имена своих великих предков, а у самих из жизненных достижений разве что пьяные соития с чужими супругами да порка слуг на конюшне. Кичатся высотой происхождения, часами меряются родословными – а любой из их великих предков проклял бы их, увидев, в какое ничтожество они впали.

С сомнением кошусь на графа и давлю порыв отодвинуться от него подальше. Вот вроде бы я должен быть благодарен старикану за прекрасные условия работы и щедрую оплату. Но сейчас уважения к нему не могу найти в себе при всем желании. Граф так рьяно обличает пороки соплеменников, прямо-таки пророк в огненной пустыне. А сам-то он чем может похвастаться? Какие такие подвиги он совершил? Удачно подкладывал красотку-племянницу в нужные койки? Наинтриговал, чтобы внуку на турнире достался заведомо более слабый соперник, а потом еще выстрелил этому сопернику в спину, чтоб уж наверняка? Вероломно убил собственного школьного друга?

Этот Сет был, наверно, наименее отвратным человеком на Танаиде; жаль, погиб за тридцать лет до моего прибытия. Вот с кем было бы интересно поговорить. Похоже, он был чересчур доверчив, наивен даже, но все-таки пытался привнести какой-никакой прогресс в этот парализованный, словно муха на клейкой ленте, мир. Хотя что толку? От Сета отреклись и друзья, и вассалы, и те самые низшие, которых он пытался сделать людьми. Теперь только полоумные сектанты призывают его на своих ритуалах, надеясь, что Знание будет дано им, как некая небесная халява. Будто обрести Знание – все равно что найти клад, просто протяни руку и возьми. Мечта Емели о том, чтобы сидеть на печи и все получать по щучьему велению, по своему хотению. Эти люди даже не пытаются улучшить свою жизнь собственными руками.

– А она все-таки пришла, – меняет тему граф. – Не побоялась. Храбрая девочка. Но глупая.

– Ты о ком?

– О дочери герцога Хёрста. Папаша ее не явился, сказался больным. Но он и в самом деле плох, его по лестнице в паланкине поднимали. Думал, признаться, у девицы не хватит наглости прийти. Однако вон она, видишь, в белом платье.

Костлявый палец графа указывает на стройную девичью фигурку. Дочь опального герцога стоит в одиночестве, вокруг нее что-то вроде зоны отчуждения. Спина прямая, головка гордо вздернута, губы упрямо сжаты. Хорошенькая девушка и, по всей видимости, с характером.

– Дурочка надеется, сейчас из ниоткуда появится сияющий рыцарь на белом коне и спасет ее, – в голосе графа прорезаются издевательские, садистские даже нотки. – Что же, сама напросилась… У меня есть план на такой случай. Раз у девицы достало наглости явиться сюда, она будет наказана. После этого вечера ни один младший сын разорившегося межевого рыцаря даже не взглянет на нее.

Не нравится мне тон графа, вот прямо совсем не нравится.

– Ты что же, изувечишь ее или вовсе убьешь?

– К чему же такие страсти? – на губах графа змеится тонкая улыбка. – Убийство на приеме испортило бы гостям аппетит перед ужином. Это праздник, все должны развлекаться. Мальчики сработают куда изящнее… да вот и они.

Через зал шествует Эдгар Нагель. Сейчас он снова расфуфырен, как средней руки проститутка мужского пола – серебро, парча, драгоценности, волна спадающих на спину волос. Эх, а в простой одежде и шапочке на нормального парня был похож. По обе стороны от Эдгара – двое оболтусов его возраста, тоже одетых с крикливой роскошью. И они движутся к замершей девушке в белом. В руках Эдгара – здоровенный кубок. Поравнявшись с девушкой, Эдгар выплескивает содержимое кубка на нее.

– Ах, извини меня, госпожа, – говорит графский внук, отчаянно кривляясь и гримасничая. – Какой я, право же, неловкий…

Его приятели разражаются мерзким гоготом, и все троица удаляется. Дочь герцога машинально провожает их глазами, а потом вдруг взвизгивает и закрывает руками грудь. Белое платье стремительно тает, словно брошенный в горячий чай кусок сахара. Ошметки подола падают на пол. Девушка затравленно озирается и пытается прикрыться ладонями.

Сотня собравшихся наблюдает за унижением девицы с холодной злой радостью. Не надо владеть ментальной магией, чтобы понять: каждый знает, что на ее месте могла бы быть его собственная юная дочь, и счастлив, что этот кошмар происходит с кем-то другим.

И тогда я не выдерживаю. Сколько ни обещал себе, что не полезу в разборки Высших, но молча наблюдать такое – все равно, что стать одним из этих сволочей. Спускаюсь по лестнице, перешагивая через две ступеньки. Пересекаю зал. По пути сдергиваю скатерть с одного из столов. Какая-то утварь с грохотом падает на пол, но мне все равно. Быстрым шагом подхожу к девушке и набрасываю скатерть ей на плечи. Ожогов на теле нет – что бы там ни было у Эдгара в бокале, оно уничтожило только одежду; и это в мире, где из лекарств известны лишь простейшие отвары трав… Почему я не удивлен?

Дочь герцога панически сжимает в кулачках ткань, потом чуть успокаивается, обматывает бедра, словно юбкой, и перекидывает другой край через плечо. Получается что-то вроде античного хитона на скорую руку. Потом смотрит на меня – в синих глазах плещутся отчаяние и надежда. Хватаю девушку за руку и вывожу из зала.

В соседней комнате нас уже ждут. Вернее, ее ждут… Один из приятелей Эдгара закрывает дверь, в которую мы вошли, и становится возле нее, перекрывая путь к отступлению.

Эдгар медленно подходит к замершей от ужаса девушке. Его глаза масляно блестят. Он пожирает взглядом свою жертву, а меня, кажется, не замечает вовсе.

– Как же так, милая, – в интонациях парня сейчас прорезается что-то от деда. – Подразнила мужчин своими прелестями, а теперь пытаешься убежать? Порядочные девушки так не поступают! Сама снимешь эту тряпку или тебе помочь?

Шагаю между графским отродьем и девушкой:

– С дороги, Эдгар. Я провожаю девицу к ее отцу.

Парень нехотя переводит взгляд на меня:

– Не вмешивайся, целитель. Не твоя это война. Оно тебе надо?

Вот же ушлый сукин сын, запомнил, значит, мою фирменную фразочку и против меня же обратил. Ну уж нет, только я решаю, чего мне надо и чего не надо.

– Мне плевать на ваши разборки. Но эта девушка сейчас под моей защитой. И тронуть ее не позволю.

На смазливой мордашке парня мелькает сомнение. Вряд ли ему на самом деле хочется становиться насильником. Он знатен, богат и красив, девки любого происхождения и статуса и так ему на шею вешаются гроздьями.

Войти в Тень, атаковать парней, скрутить судорогой? Их трое, хоть кто-то да успеет чем-то по мне залепить. И не только это плохо – прямое столкновение с внуком сильно повредит сотрудничеству с дедом, если не вовсе его отменит… Дурацкая ситуация, девица мне никто, я даже имени ее не знаю. Но оставить ее сейчас этим подонкам не могу. Физиологически не могу.

А впрочем… Контингент у нас в отделении бывал разный, не все к нам попадали из-за аварий и несчастных случаев – многие после драк, и модус, как говорится, операнди у них соответствующий. Нередко по ночам в ординаторскую прибегали перепуганные сестрички: мол, в такой-то палате опять буянят. Шёл успокаивать пациентов, и до драки ни разу не доходило – я просто надевал «взрослое», «начальственное» лицо, чтобы люди, многие даже старше меня, увидели во мне не врага, а того, кого надо слушаться: доктора, старшего, ответственного за порядок.

Смотрю на Эдгара, как взрослый на расшалившегося подростка:

– Я – целитель твоего деда, Эдгар. Его здоровье зависит от меня. Уверен, что хочешь ссориться со мной – и с ним?

Эдгар хмурится и отступает на полшага. Теперь надо позволить ему сохранить лицо перед приятелями:

– Ты сделал то, чего твой дед от тебя хотел, Эдгар. Девица опозорена и замуж теперь не выйдет. Этого достаточно. Иди к деду и скажи, что я ее забрал.

Отсылка к авторитету графа работает. Эдгар хмурится, но делает своим дружкам знак, и они уходят. Девица мелко дрожит, но не бьется в истерике и не плачет. Однако в скверную историю из-за нее попал.

– Зачем ты вообще явилась на этот прием? – раздраженно спрашиваю у девушки. – Что доброго из этого могло выйти? Чего тебе не сиделось в своих покоях, а?

– Я не могу просто сидеть и ждать, когда они отберут мои шахты! – девушка упрямо вскидывает острый подбородок. – Они разрушат их, понимаешь? Мой род много поколений их разрабатывал, прочие ничего не смыслят в горном деле. Идем к моему отцу, он все тебе объяснит.

К опальному герцогу мне уже совсем не надо, но не бросать же девицу здесь – мало ли скучающих благородных ублюдков шатается по коридорам. А если ее отец и правда болен… болезни у Высших – редкость, я никогда с ними не сталкивался, и выдастся ли еще такой случай? Работа с Высшими быстро прокачивает мои целительские умения. Пока был лекарем в Пурвце, мне бы и в голову не пришло взяться за что-то настолько сложное, как рассеянный склероз.

Пока обдумываю, стоит ли мне рискнуть и встретиться с герцогом Хёрстом, девица решает этот вопрос за меня: за очередной дверью оказываются их покои. Возлежащий на кровати мужчина не стар, но мне даже не надо входить в Тень, чтобы понять, что тяжелую болезнь он не симулирует. Рядом с ним пожилая женщина в простой одежде держит на руках двухлетнего мальчика. Герцог отсылает их жестом, они поспшено выходят за дверь.

– Ч-что они с тобой сделали, д-девочка моя? – спрашивает больной.

Характерная невнятность речи. Инсульт?

– Они ничего не смогли мне сделать, – твердо отвечает девица. – Думают, что опозорили меня, но на самом деле – только себя. И я привела помощь. Это тот самый целитель, о котором столько разговоров. Он и тебя может исцелить!

Однако, лихо девица записала меня в свою команду! А всего-то проводил ее до номера…

– Прошу тебя, целитель, помоги нам, – обращается ко мне больной. – Моя дочь вошла в возраст, и если вы на ней женитесь, то унаследуете наши земли и, главное, шахты.

Девица подходит ко мне, берет меня за руку, заглядывает в глаза. Скатерть, намотанная вместо платья, только что вроде вполне прикрывала ее грудь, а теперь почему-то отогнулась, и полушария чуть не вываливаются. Да за кого они меня держат, за тупое животное, которое при виде сисек потеряет рассудок?

Закатываю глаза. Вот мне и предложили принцессу и полцарства в придачу. Полцарства, правда, в весьма уязвимом положении, да и принцесса хоть и смазлива, но чересчур напориста, на мой вкус. Как дева в беде она естественным образом вызвала симпатию, однако теперь быстро ее утрачивает. Вешается на шею первому встречному, даже не узнав его имя…. Неприятно напоминает Нелле, которая тоже вот так перла напролом, когда надеялась что-то от меня получить. Да и какая жена выйдет из девушки, которая пытается решить свои проблемы, вываливая из декольте сиськи?

– Пойми, обвинения ложные, – продолжает уговаривать меня больной. – Я никогда не разделял учение Сета. Водоотводные машины в шахтах необходимы, потому что верхние месторождения руды все выработаны, а ниже мы не можем спуститься из-за воды. Ее слишком много, ведрами не вычерпать, я уже под сотню шахтеров утопил безо всякой пользы. Ты можешь стать тем союзником, который нам нужен…

Такая преданность своему делу не может не вызывать уважения, конечно, но не нравится мне энергия, с которой эти двое берут в оборот первого встречного. И графу дал слово, что вмешиваться не буду. Граф, конечно, сам тот еще больной ублюдок с манией величия, но данные мне обещания до сих пор держал, и я не вижу причин отступать от своего.

– Вы принимаете меня за кого-то другого. Я всего лишь целитель. Помочь вам могу только в этом качестве. Если позволите, я вас осмотрю…

Больной кивает. Возможно, и этого не стоит делать, но всё же гляжу на него через Тень – профессиональное любопытство перевешивает. Действительно, у него был инсульт, и обширный. Обычный человек, пожалуй, после такого даже с запинками разговаривать не смог бы, но у Высших сильные организмы. Золотых искр у Хёрста в ауре меньше, чем у графа, но тоже изрядно. Пожалуй, с их помощью можно восстановить мозговое кровообращение и возродить поврежденные нейроны… сеансов за двадцать. Сейчас могу разве что снять боль и ускорить пару регенерационных процессов, но это капля в море. Мозг – серьезная система, это не рану на бедре зарастить, даже не хрусталик глаза восстановить. И мне могла бы многое дать такая практика. Может, удастся договориться с графом, чтобы он хотя бы после суда разрешил мне принять Хёрста в число пациентов? Разве что графу захочется куражиться над побежденным противником, оставляя его в таком плачевном состоянии? Хотя как знать, может, как раз захочется.

Выхожу из Тени и, не слушая больше уговоров несчастных Хёрстов, наскоро прощаюсь и иду к себе. Хватит с меня на сегодня светского общества, тошнит уже от этих аристократов с их интригами. Лучше тупо лечь спать, завтра рабочий день.

Начинаю раздеваться, и тут в мою спальную вбегает Лилли. Вид у нее взволнованный и бледный. Спрашиваю:

– Что случилось? У тебя опять приступ?

Вроде не должно у нее теперь быть приступов. Что-то не так с моим лечением? Этого только не хватало…

– Это не обо мне. Это о вас, Мих…

Подходит ко мне совсем близко, чувствую тепло ее тела под тонким платьем. Что, опять? Я же, кажется, отучил ее поминутно предлагать мне сексуальные услуги.

– Ты славная девушка, Лилли, но я же тебе говорил…

Не слушает меня, берет мои руки в свои… и мир вокруг меня взрывается сияюще-белым пламенем. Перед глазами – сумасшедший калейдоскоп, в ушах – визг тысячи оскорбленных женщин, на запястьях – прожигающий до костей лед. Пытаюсь проморгаться, сфокусировать взгляд… наручники. Лилли надела на меня наручники… и они отрезали меня от Тени.

– А я и Сету говорил то же самое: низшим доверять нельзя, – голос графа ржавым ножом прорезает заполнившую мои уши ржавую металлическую вату. – Он, идиот, не понимал этого… как и ты. Ты предал меня, вступил в сговор с моими врагами.

– Что за чушь! Какой сговор? Хёрст за любого ухватится, а мне какой интерес? – как-то не ожидал такого резкого поворота. Так-то у меня есть отговорка.

Поступок мой был спонтанным и неизбежным, но временем продумать позицию располагал. Здешняя элита, Высшие, инстинктивно обязаны соблюдать строжайшую этическую норму – женщины неприкосновенны. При этом их положение может быть сколь угодно жалким, но убивать их ни в коем случае нельзя. Юную герцогиню желали если не убить физически, то социально точно. Её лишали возможности выйти замуж. Всё дело в деторождении, в непонятном барьере в два ребёнка. Коэффициент рождаемости только теоретически может немного превысить два. При таких условиях даже Симона – уникальная ценность. Численность мужчин может уменьшится в несколько раз, не страшно в целом для общества. Ввести многожёнство – и вопрос воспроизводства решён.

Странно всё это. Полагал, что такие нормы возникают естественным путём, на основе биологических инстинктов выживания. В Танаиде что, даже такого нет? Граф при разговоре до всех этих грустных и гнусных событий идею убийства девушки вовсе не отверг с порога. Выходит, он не шутил?

Мысль – самая быстрая вещь на свете. Долго сказка сказывается, а в голове всё проносится со скоростью японского байка. Кажется, я промахнулся, идея представить мои действия всего лишь как предохранительный клапан – кстати, это недалеко от истины, – не сработает. Но попробовать надо. Другое придумывать поздно.

– Граф, я всего лишь желал, чтобы твой внук не пересёк черту. Зачем ему репутация насильника и убийцы Высшей?

– А я думаю, что ты лжёшь, – в голосе графа звучит неприкрытое удовольствие. Он откровенно наслаждается ситуацией.

Опять он меня удивляет. Обвинение во лжи?

– Зачем тебе думать, когда ты можешь просто узнать? Найми любого ментального мага, ему ничего стоит меня проверить. Можешь даже сделать это за мой счёт. Мне в ваши интриги влезать нет никаких причин.

При словах «за мой счёт» граф как-то совсем нехорошо ухмыльнулся.

– Зачем мне ментальный маг, когда и так вижу твоё враньё? Говоришь, влезать в мои дела не хочешь, но ведь влез! На моих глазах. Ты – врун! Я облагодетельствовал тебя, принял в своем доме как друга, а ты пошел против меня. Так что придётся теперь тебе продолжать работу в совершенно других условиях. И кстати, не смей больше обращаться ко мне на «ты», низший.

* * *

Глава 20
В темнице сырой

Графская темница выполнена с фантазией, ничего не скажешь. У барона-то было без затей – сырой холодный подвал, туда сбрасывали ненужное барахло и там же держали узников, когда доводилось. Тут же к делу подошли куда основательнее. Никакого даже самого крошечного окошка, лишь магический источник света, который то прожигает веки, то едва мерцает, то вдруг покрывает стены безумными извивающимися тенями, как на дискотеке в клубе в пролетарском квартале. Есть здесь и отопление, правда, довольно своеобразное: днем к стене, за которой находится печь, невозможно прикоснуться, так она раскаляется, а ночью в камере царит мертвенный холод. Не знаю уж, использована тут магия или сложные инженерные решения, вроде бы запрещенные после восстания Сета.

Но больше всего донимает методично капающая вода. Когда на второй день с меня все-таки сняли блокатор, чтобы я совсем не загнулся, всю камеру обыскал сантиметр за сантиметром, но откуда капает чертова вода, так и не нашел. А звук – вот он, круглые сутки, и кажется, капли падают прямо мне на череп и уже почти продолбили в нем дырочку. Надо ли говорить, что спать в таких условиях невозможно. Разве что иногда удается провалиться во что-то вроде обморока.

С едой тут тоже все затейливо. Ее приносят трижды в день, и по размеру порции приличные. Проблема в том, что это откровенные объедки – на полуобглоданных костях следы зубов, и какие-то посторонние вкрапления… Когда заявил тюремщику, что не стану есть эту дрянь, он смачно харкнул в тарелку, развеяв мои сомнения. Мои демарши ни на кого тут впечатления не производят. Остается гадать, вспомнит ли граф, что целитель может работать, только будучи живым, или раньше загнусь, и тогда интрига уже в том, от чего – от голода, от нервного истощения, из-за нехватки сна или от ночного переохлаждения. Хоть тотализатор открывай.

Пусть блокатор с меня и сняли, без солнечного света нет сил даже на самый короткий нырок в Тень. Но нападение на тюремщиков ничего не дало бы, кроме морального удовлетворения от того, что на Танаиде станет парочкой гадов меньше – второй отряд стражи надежно защищен каменной стеной, до него мне не дотянуться. Очевидно, я не первый маг, которого здесь держат.

На четвертые сутки мне уже становится все равно, что будет дальше – и тогда-то за мной приходят. О нападении уже не думаю – остаток сил уходит на то, чтобы переставлять ноги. Странно, для меня изменилось все, а замок остался прежним… только вот суетящиеся в коридорах слуги больше не кланяются униженно. В одной из анфилад встречаем Лилли, случайно, наверно; спадает с лица, разворачивается и убегает. Надо же, стыдно ей смотреть мне в глаза. Какая несвоевременная чувствительность.

А вот графу не стыдно ни капельки, он явно наслаждается собой, сидя за тем самым столом, где мы столько раз ужинали. Теперь никто не предлагает мне стул. То ли граф понял, откуда я беру силы, то ли случайно совпало, но за окном темно. Без хотя бы капли энергии в Тень мне не войти.

– Надеюсь, ты хорошо отдохнул и готов приступить к работе? – ехидно спрашивает граф.

Вместо ответа плюю в его сторону. Почти символически, во рту сухо. Жаль, не дотягиваюсь. Один из слуг – где-то уже видел это лицо – коротко, без замаха бьет меня по почкам. Сгибаюсь пополам от боли, однако на ногах устоять удается.

– Долго колебался, не познакомить ли тебя с чудесами моей темницы сразу, – доверительно сообщает граф. – Но решил сперва выяснить, на что ты способен. Что же, теперь тебе надо просто делать то же самое, но намного, намного больше. Желающие исцеления пожилые Высшие не переводятся. Зато награда будет щедрой. Например, возможность поспать не в камере, а в обычной комнате. Или еда, куда почти никто не плевал. Готов приступить к работе?

Молчу. Нет никакого желания разговаривать с этой сволочью.

Так и думал, что сговор с Хёрстами был только поводом. Мне не оправдаться, потому что графу плевать, виновен я или нет. И серебром мне платили, не торгуясь, потому что никто и не собирался его мне оставлять. Аристократический вариант кабатчика Гара.

А я-то всё думал, как мне откреститься от дурацких обвинений. Новую отговорочку сочинил, прелесть, какую убедительную. Но нет, бесполезно. Давно и не мной сказано: я виноват уж тем, что хочется сиятельному графу кушать. Никакие отговорки не помогут. И всё-таки он меня сильно удивляет.

– Жаль, что у тебя нет семьи, – раздумчиво говорит граф. – Мужчине твоих лет положено иметь жену и детей, что же ты так сплоховал? Меня всегда поражало, на что только люди не идут ради близких. А вот у Сета семья была, и он даже не представлял себе, насколько уязвимым это его сделало. Такой гордый, такой несгибаемый, вот прямо как ты… а потом он в ногах у меня валялся. Сперва – чтобы я пощадил его жену и детей, а через несколько часов – чтобы наконец позволил им умереть. Весьма досадно, что ты не обзавелся близкими, Мих. Но не расстраивайся, и с самим человеком можно проделать много удивительных вещей. Три дня в темнице были лишь небольшой разминкой. Но у меня хорошее настроение, и я готов пропустить часть с развлечениями, если ты отправишься к пациентам прямо сейчас.

Молча смотрю на него сквозь спутанные волосы. Вот еще, разговаривать с этой мразью… Но не только брезгливость мешает. Ещё огромное недоумение, он что, правда не понимает? Раньше не держал его за полного идиота.

Ещё обращаю внимание на кое-какие слова графа. В Танаиде нет нормы беречь женщин и детей. Дело не в гуманности, чем-то другим и очень важным это кажется. Не успеваю додумать…

– Ну вот и славно! – оживляется граф. – Конрад, золотце мое, приступай.

Хлобысь! Канис пенис ин ано графус! Слуги не простые – это какой-то силовой вариант вроде боевых дружинников; швыряют меня на пол. С трудом удаётся не удариться лицом о пол.

Из-за спин боевых холопов выступает ещё один персонаж. Крепкие ноги в сапогах, просторная рубаха с закатанными рукавами. Грубое мужицкое лицо украшает – хотя вернее сказать, сильно портит, – предвкушающая поганая ухмылка. В могучих руках устрашающей толщины и размеров кнут. Тот самый конюх, самый первый почти нахамивший мне слуга.

Что-то мне активно не нравится выражение лица графского «золотца» Конрада. Как будто в спальню к новобрачной вступает. Причём не просто к возлюбленной, а к той, кого долго вожделел и вот – наконец-то! Вот что больше всего напрягает. Меньше всего мне хочется быть на месте объекта вожделения брутального мужика, хоть и не в том смысле. Ворочается внутри и хватает за горло вспышка злобы.

Канис пенис ин ано аурум-Конрадус! Я буду не я, если не найду, чем ответить этому уроду. Всем уродам! В-ш-ш-и-х-с-с! – угрожающий свист кнута заканчивается взрывом длинной боли. Сжимаю изо всех оставшихся сил зубы, превращаю рвущийся из груди крик в задавленный хрип. И проваливаюсь в спасительную тьму.

Где это я? А, родная темница! На автомате проверяю себя, на это энергии почти не требуется. Козлина Конрад! Прекрасно помню, вернее, не помню ударов больше одного, но чувствую на спине три рубца. Графское «золотце» сразу не поняло, что удовольствия его подло лишили?

Лицо и волосы, обрывки, в которые превратилась рубашка, мокрые. Пытались водой отлить? Какие-то капли в рот попали и самую малость притушили бушующую внутри жажду. Подносимое мне питьё тоже предусмотрительно не употреблял. А сейчас чувствую, организм кожей драгоценную влагу впитывает. Ну, хоть так. Может, сутки ещё протяну, или сколько там без воды человек может жить?

Как-то не задалась у меня житуха в этом чудном магическом мире. Отчётливо начинаю понимать, что нет мне здесь места. Если только низшим, пахать до изнеможения, платить непомерные подати и медленно подыхать. Или быстро, если повезёт. Вот только жизнью это назвать язык не поворачивается.

Вольным стрелком работать не получилось. Как они сами между собой дела имеют, решительно не понимаю. Не представляю, как можно работать с компаньонами в любом деле, постоянно ожидая предательства и удара в спину? Интересная мысль в голову приходит: как-то слышал, что в среде русского купечества слово купца ценилось дороже золота и крепче булата.

Примечательный случай на глаза попадался, как иллюстрация. Некоему известному купцу не хватило тысячи рублей, чтобы урвать нечто ценное на аукционе. Упросил устроителей чуток подождать и вышел на площадь. Кинул клич: я – купец такой-то, вы меня знаете! Срочно нужна тысяча рублей – пособите! Отдам через неделю, все знаете, где моя лавка. Махом в шапку накидали, кто рубль, кто десять. Но это не конец истории. После того случайные кредиторы приходили к купцу и забирали свои деньги. И что характерно, купец не записывал имена, не оформлял список, некогда ему было. Но народ забрал ровно столько денег, сколько накидал. Ни одного хитреца не нашлось рубчик или трёшку на дурнинку срубить.

Доверие и крепчайшая надёжность данного слова сильно снижает издержки любого бизнеса. Например, дорогостоящий штат искушённых юристов для составления хитромудрых договоров не нужен. И наоборот, уверенность в том, что тебя обязательно кинут при любом удобном случае, делает кооперацию чрезвычайно громоздкой, а то и невозможной. Как же они тут живут?

А может быть, стоило переметнуться к герцогу Хёрсту? Придвигаюсь от стены, вытягивающей остатки тепла из тела, к той, что днём пышет жаром. Она остывает не сразу, сейчас почти тёплая.

И что Хёрст? Судя по его чересчур быстро пришедшей в себя дочке, попал бы в такой же суп. В качестве того же цыплёнка. Уж больно откровенно стала липнуть. Какой для меня смысл? Если они проигрывают, то мне каюк. Если выигрывают – что крайне маловероятно, – то меня уже они своему конюху отдадут. На перевоспитание. Чтобы сильно много про себя не думал. Нагляделся, тут даже кровные узы никакой гарантии не дают.

Так, надо вспомнить, зачем я вообще здесь? Как-то из головы вылетело то, что Смотритель сказал. Я здесь транзитом, это промежуточная станция. И как проехать дальше? Умереть? Как-то не вдохновляет. Как последнюю надежду в голове держать можно, но прыгать самому?

Он ещё говорил: надо выяснить, что здесь не так. Да всё так! Аристо, как обычно, козлы те ещё, народ безмолвствует, знакомые дела. Ладно, в голове от мыслей туман, валюсь крючком на пол и отключаюсь. Сном это не назовёшь.

Следующий день.

Достали уже! Металлическое блюдо с помоями, которые мне дают в качестве завтрака, летит обратно в дверное окошко.

Стальная дверь с лязгом распахивается, в проёме вырастает мощная фигура графского тюремщика. Вспышка злорадства придаёт силы. На лице жирные пятна, прилипло маленькой стружкой что-то съестное. Лапшинки, луковые или капустные кусочки. Выглядит не менее «аппетитно», чем на тарелке. Какой-нибудь опустившийся бомж не побрезговал бы облизать и тем самым закусить после дешёвого и сердитого боярышника.

– Ты что себе позволяешь, червь⁈ – и благородное негодование на морде, которое он наверняка называет лицом.

– А ты подойди ближе и поучи меня манерам, – предлагаю, собравшись в комок для прыжка.

Сил на самом деле у меня почти нет. Те, что есть, сожгу из неприкосновенного запаса, но мне всё равно недолго осталось.

Вращает грозно выпученными очами и захлопывает дверь. Х-ха! Так я и думал! Правы утверждающие, что все, кто любит гнобить беззащитных, трусы по своей природе. И вряд ли у них есть лицензия на моё убийство.

Только как быть с графом? Ему лицензии не нужны, он их сам выдаёт. Вчера меня настолько потрясла его какая-то по-детски наивная тупость, что до сих пор её понять не могу. Он что, серьёзно налаживал меня на целительскую работу после трёхдневной голодовки? Когда кто-то не понимает настолько элементарных вещей, договориться с ним невозможно. Он просто слушать ничего не будет. Потом-то репу зачешет, только мне-то уже будет всё равно. Уйду отсюда в лучший из миров. Хорошо бы в свой, а не тот, который самый лучший. И-э-х! Дал бы кто гарантию, билет на станцию «домой», так и сделал бы.

Меня тащат к графу ближе к обеду. К тому времени созревает план, как с ним надо беседовать. И что делать с отмороженным конвоем, который всегда умудряется нанести мне чувствительный, особенно в моём нынешнем состоянии, урон за весьма короткое время сопровождения. Всего за несколько десятков метров. Ну, сами напросились! Если меня долго уговаривать, то я тоже могу встать на тропу войны. В конце концов, русский я или нет? И толика татарской крови не помешает, наоборот, срабатывает, как запал.

По кивку графа конвой удаляется, слегка пошатываясь. То, что могу не только лечить, это естественно. Любой хирург сломает врагу руку намного ловчее, чем начинающий рукопашник. Только что удачно открыл новые возможности. Когда вертухаи по своему обыкновению попытались насовать мне по рёбрам, слегка, а затем и не совсем слегка, качнул из них энергию. По закону сохранения той самой энергии, если где-то прибыло, то в другом месте убыло. Вот и покачивает их. Зато я стою на ногах почти твёрдо.

– Я надеюсь, ты готов к работе? – графская сволочь сидит за столом, не торопясь, вкушает.

Особого впечатления уже не производит, мой бедный желудок прилип к позвоночнику и будто спит. Рядом с графом та пожилая и величественная герцогиня Хиск, которую уже лечил. С лёгким пренебрежением на меня в этот раз смотрит. С графа пример берёт?