Текст книги "Женщина из бедного мира"

Автор книги: Ян Кярнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

10

Воздух в тот день был напоен чем-то праздничным. Чем именно, я не могу сказать. Солнце не показывалось, но сквозь облака просачивался какой-то удивительный свет. Словно вся природа готовилась к какому-то большому, таинственному событию. На душе у меня было на редкость радостно, хотелось петь, ликовать, лететь куда-нибудь вместе с Конрадом. День этот целиком принадлежал нам. Был один из тех радужных дней, которые врачевали мою душу. Дурачась и беспечно болтая, мы бродили по лесу, по полям, вдоль реки. Конрад будто заново родился, я чувствовала, что он для меня больше, чем муж. Я сказала Конраду, что исполнилась моя заветная мечта: он для меня – все. И увидела, что глаза его сияют от счастья.

На следующий день Конрад должен был ехать в город, и он пригласил меня с собой. Я была ему благодарна, но сказала, что не хотела бы уезжать, пока он не вернется, может быть, с деньгами. С собой мне взять было нечего, а я собиралась дать немного денег матери. Жить ей было тяжело. Она жаловалась Конраду, что нет дров и приходится самой таскать из лесу хворост. Месяца три назад она заказала где-то дрова, даже деньги заплатила, но до сих пор их не привезли. Мог бы ее выручить Харри, но он не очень-то заботился о матери, да и жена у него была скупая. Конрад согласился, надо помочь.

Я поведала Конраду и о своих планах. Разрисовала красками нашу жизнь в городе.

– Вдвоем в маленькой квартирке – комната и кухня. Простая, но уютная обстановка, удобно и тепло. Мы оба работаем. Я сама готовлю завтрак, обед и ужин. Встаю пораньше и готовлю все на весь день. Вечера мы проводим дома, ты читаешь, я рукодельничаю, или ходим на собрания, в театр, в кино. Иногда у нас бывают гости: едим, говорим, спорим. И так потекут дни, вечера, ночи. Я уже в мыслях живу там.

Конрад усмехнулся:

– Все это прекрасно, но ты, видно, забываешь, в каком необычном положении мы живем. Мы не можем позволить себе такую роскошь.

– На свете нет ничего невозможного, человек сам творит свою судьбу. Почему я не могу добиться того малого счастья, о котором мечтаю?

– Счастье наше в победе трудящихся, – произнес Конрад, он хотел что-то еще добавить, но умолк и увлек меня по лесной тропе.

Он был таким милым, таким хорошим, и мне расхотелось говорить. В тот день мы были свободны, этот день принадлежал нам.

Быстро приближалась осень. На всю природу легла какая-то грустная тень. Природа увядала, истлевала, умирала… Я чувствовала, будто теряю что-то светлое, красивое. Особенно, когда стояла прохладная, тихая погода. Я воспринимала ее как глубокую печаль, как безропотное подчинение чему-то. Легче дышалось, когда поднимался ветер, шумели высокие сосны, раскачиваясь и треща стволами. Тогда казалось, что природа хочет стряхнуть с себя предсмертный сон и вновь броситься в объятья нежной весны и теплого лета.

По вечерам над рекой стлался туман. Было сыро, прохладно. Дачники уехали. Я больше не видела молодой пары, каждый день ходившей мимо нас. Повсюду стало пусто и скучно. Лето прошло, как будто его и не было.

Настала пора подумать о переезде и нам. Мне хотелось, чтобы Конрад вернулся в Таллин. Там совсем другое общество, там чувствуешь себя гораздо лучше и свободнее, чем где-либо. Теплые, непринужденные отношения товарищества и идейная спайка объединяли людей, среди которых вращался Конрад. Казалось, они не пытаются получить друг от друга что-то для себя лично, у всех у них цель гораздо серьезнее и выше, и бывать среди них было радостно. Мне хотелось снова попасть к таким людям, окунуться в их интересы, работать с ними на общее благо.

Мне хотелось, чтобы все вокруг меня двигалось и жило, жило большой, смелой, созидающей жизнью. Здешняя тупая тишина наводила на мысли о мелочности, болезни, смерти. Иногда для меня было мукой молча ходить с Конрадом. Казалось, он почему-то страшно отдалился от меня и целая вечность разделяет нас – меня и его, постоянно думающего, занятого своими мыслями. «Душа человеческая – темница, в которую заточен кусок жизни, для каждого свой, и мысли и чувства, которые не отделишь от себя и не передашь другому. Если бы я могла читать мысли Конрада и знать, что он чувствует – все, все без остатка, – мы были бы намного счастливее, чем сейчас. Но невозможно до конца ощутить все то, что переживает другой человек, невозможно, как ни старайся, как ни стремись понять его существо. У каждого есть хотя бы частица своих понятий и убеждений, страстей и склонностей, которые он ни с кем не может разделить, никому не может поведать».

Я пыталась всем своим разумом и логикой проникнуть во внутренний мир Конрада, я думала, что до известной степени понимаю его, и все же для меня явилось полной неожиданностью то, что он сказал. Я задумалась о наших прежних отношениях и обнаружила, что часто была несправедлива к Конраду. Мне-то казалось, что иногда в своих мыслях он витает в прошлом, и вот убедилась, что важнее всего для него общественный долг. Меня это обрадовало, но вместе с тем внушило новые сомнения и страхи. Я примерно знала, где бывает и что делает Конрад, и мне думалось, что это не особенно опасно; он же никогда не посвящал меня в подробности. «Но не в этих ли подробностях и таилось именно то, что может стать для него гибельным? Почему он не открыл мне всего?»

День был долгий, бесконечно долгий. Мне не оставалось ничего другого, как читать и думать. Конрад был в городе. Я уже привыкала к тому, что он может отлучаться и что любовь моя не заменит ему дела. Я знала, что уходы Конрада необходимы, что отлучался он не ради развлечений, что он не отстраняется от меня. Но я беспокоилась. Достал ли он денег? Если нет, то что нам делать? И вернется ли он домой, пока не достанет? И как он доберется? Уж не пешком ли? Утром он не взял с собой пальто, хотя я просила его. Он вообще непослушный и своенравный. Так уверен в себе, так убежден, что все, чего нужно, он добьется. А если его все же выследят? Арестуют? И он не вернется сегодня? И никогда?

Долго тянулся день. Тысячи вопросов, тысячи сомнений вертелись в моей голове. Сердце предчувствовало недоброе. В груди был словно камень, и тяжелый и саднящий. Оцепеневшая, тупая тишина наполняла природу. Все будто замерло, вслушиваясь, ожидая какого-то предвестия. Мне было страшно, все существо мое рвалось из деревни, я не хотела оставаться здесь ни минуты.

Лето прошло, грустное, дождливое, оно все же было лучше прежних. Бывали минуты счастья – странного, тревожного счастья. Да и вообще я как будто окрепла, пополнела, хотя по лицу этого не скажешь. «Что ждет меня в городе? – спрашивала я. – Опять мучения, превратности жизни? Лишения и голод?

Как нужны мне сейчас двадцать пять рублей, чтобы выкупить из ломбарда зимнее пальто и кольцо! Платья все ношены-переношены, годится разве только кофточка и юбка. Конрад обещал купить новое платье и ботинки. Можно бы отдать в переделку старый костюм. Нет шляпы на осень и зиму. Откуда взять денег?»

Так, в мелких заботах, кончился мой день.

А в сумерках пришел Конрад: пришел пешком, усталый, голодный, и первым моим вопросом было:

– Тебя ищут?

Конрад ответил не сразу, было заметно, что раздумывает: сказать или нет. Когда он стал объяснять, голос его чуть дрогнул:

– Ты своим женским чутьем угадала. Товарищ, который держал связь с Россией, попал на Чудском озере в руки немцев. Можно опасаться, что у него выпытают кое-какие сведения об организации. Так что нужно быть осторожным. Во всяком случае, здесь мы не можем оставаться. Надо перебраться в город. А там видно будет, что делать дальше.

Весть эта перепугала меня. В душе я давно опасалась, что все кончится провалом, но не теряла надежды: может, пронесет. Но эти слова развеяли мою надежду, я была в отчаянии.

– Ничего еще не случилось, – пытался успокоить меня Конрад. – Из любой беды есть какой-то выход, и я уверен, что выберусь из ловушки цел и невредим. Убежден, что товарищ тот слишком точных сведений обо мне не даст, хотя бы потому, что их у него нет, А так, по имени, они меня могут долго искать.

– Но ты так часто ездил из Тарту на Чудское озеро. Кто-то мог приметить, следить за тобой.

– В Эстонии очень многие ездили по этой дороге: цыгане, члены земского союза, священники, нищие, немецкие солдаты. Надо уметь подладиться, и все.

– Значит, ты маскировался, рядился в их одежду, может, даже пользовался их документами? Как же я никогда не замечала этого?

– А ты и не могла заметить, из дома я всегда уходил каков есть. Дома ничего «подозрительного» не хранил, – из-за тебя, брата и других. И вообще, чтобы вернее было. Но по дороге у меня есть хорошие товарищи, у которых найдется все, что нужно. Но мне и не требовалось полного «перевоплощения»: ни от кого бежать не приходилось.

И Конрад рассказал о своих приключениях на дороге между Чудским озером и Тарту.

Затаив дыхание, я слушала его рассказ. Он захватывал своими романтическими обстоятельствами, счастливым избавлением от опасностей. Но это не рассеяло моих опасений и страха. Я не могла поверить, что Конрад оставался совершенно незамеченным, что никто не напал на его след. Мне вспомнилась встреча с Кустой Убалехтом, я хотела рассказать об этом мужу, но промолчала, чтобы не вызывать его подозрений к себе. Лишь намекнула, сказав:

– В других местах ты, возможно, и был осторожным, но по Тарту разгуливал свободно, не скрываясь. Там-то кто-нибудь да нашелся, кто заинтересовался тобой, разузнал твое имя и где ты живешь.

– В Тарту я обычно ходил только по вечерам, а если иногда и появлялся днем, то на безлюдных улицах. Это и ты должна была бы заметить. И наконец – наконец нужно иметь смелость и уверенность. Порой от опасности лучше всего спасешься тем, что идешь ей навстречу.

Я снова впала в отчаяние. Не помогли ни утешения Конрада, ни его доброта и нежность. Меня охватывал страх. Я уже видела немецкие штыки, арест, расстрел, даже свою собственную смерть. Не могла забыться даже в объятьях Конрада. Прислушивалась к каждому шороху на улице, видела фигуры в железных касках, приближающиеся из темноты. Слезы катились по щекам, а в душе росла ненависть.

Рано утром мы отправились в дорогу. Взяли с собой самые необходимые вещи, все остальное Михкель должен был позднее привезти к моей матери. Расставание было грустное. С маленьким Антсом мне так и не удалось попрощаться, он еще спал. А с Миллой я распростилась сердечно. Я удивилась, обнаружив в этой молчаливой и вечно суетящейся в одиночестве труженице чуткую душу. И обычно неприветливый Михкель напутствовал нас ободряющими словами. Я пожелала и себе быть такой же стойкой, как эти простые люди.

– Если кто станет искать нас – может случиться, что придут, – как бы нехотя произнес напоследок Конрад, – скажите, что уехали в Таллин. Я забыл предупредить об этом вчера. А так – не бойтесь: немцы здесь долго не останутся.

Мы вышли за ворота. Кроваво-красный шар солнца поднимался над далекими лесами. Природа пробудилась от ночного сна, в воздухе тянуло сыростью и прохладой. Ветра не было, деревья стояли серьезные и задумчивые. В ветвях щебетали одинокие птицы. Повсюду печать осени.

Мне стало грустно, казалось, и Конраду жалко уезжать. Но он вскинул голову, взял меня под руку и весело заговорил. Он говорил о посторонних вещах, как бы опасаясь затрагивать обстоятельства, в которых мы очутились, и я немного успокоилась. Я была благодарна Конраду и прижалась к нему, как бы желая защитить его, ободрить, согреть.

Мы намеренно растянули наш путь на целый день, идя окольными дорогами, по лесам и между полей, далеко обходя жилье, часто останавливаясь и будто к чему-то прислушиваясь. Мы были два беглеца, идущие сквозь череду страданий и лишений. Этот день остро запал мне в память: словно гравированная картина, стоит он у меня перед глазами, четко очерченный, суровый и благородный. А Конрад! Мне было больно смотреть на него. Его худое, сосредоточенное лицо, казалось, уже не принадлежало этому миру, какая-то неизъяснимая грусть – будто предчувствие трагического конца – виделась мне за его внешне холодной и спокойной маской. Я смотрела на него, и колени мои дрожали: хотелось спасти, увести его от опасности, но я тут же почувствовала, как слаба и беспомощна. Мне хотелось слиться с ним, раствориться, уйти из этого злого мира, чтобы проснуться где-нибудь на другой планете, умиротворенной и счастливой. Но я понимала, как прочно, как неизбывно мы оба связаны с этим миром, с судьбами страдающих и борющихся людей. И невозможно свернуть с той дороги, которую мы выбрали. Где-то вдали двигались массы людей, которые властно влияли на волю Конрада, а я добровольно шла с ним рядом.

Конрад, казалось, замечал, что во мне бушуют страсти. Он оглядел меня острым, признательным взглядом. И, будто убеждаясь в том, в чем до сих пор, видимо, сомневался, он стал говорить:

– Есть два мира: мир бедных и мир богатых. Богатые с помощью капитала и государственной власти угнетают бедных, у бедных нет иного права, кроме как ходить в ярме, нет иной свободы, кроме как стонать. У бедных и богатых нет общих интересов, между ними одна ненависть. Сейчас эта ненависть превратилась в войну. В войну, которая должна уничтожить несправедливость и насилие на земле. В войну, которая должна низвергнуть капитализм как причину этой несправедливости и насилия. В войну, которая должна создать каждому равное право и возможность жить. В войну, которая принесет на землю мир и счастье. Я – солдат. Я иду на штурм. Назад или в сторону мне дороги нет. Мир не настанет, пока не добьемся победы. Капиталисты столетиями обходились с рабочими, как со скотом, они сеяли на земле бедность и беду и теперь неизбежно должны заплатить за это своей гибелью. Кто посеял ветер, тот пожнет бурю. Ты женщина из бедного мира. И должна бы знать, на чьей ты стороне. Но ты получила буржуазное воспитание, ты любишь буржуазный комфорт и удовольствия. Тебе еще не поздно повернуть назад. Борьба будет долгой. Глаза наши, возможно, не увидят еще полной победы. И ты, может быть, пожалеешь о своей «потерянной жизни».

Конрад говорил страстно и убежденно. Я ни в чем не раскаивалась и ответила:

– Что бы ни случилось, я останусь с тобой.

Богатство и бедность, тяжелая борьба! Я вспомнила о своей жизни в Таллине. Мне снова станет близкой та революционная среда, которую я на время забыла, В ней было что-то таинственное и романтическое. Я восхищалась умением и смелостью Конрада, его преданностью своему делу. Ожили мысли об опасностях, подстерегающих его, и я, в тревоге и надежде, думала, как избежать их.

Настал вечер. Мы подходили к городу. Виднелись огни первых домов. Над крышами, словно бескрайний ковер, лежал сумрак. Небо на западе заплыло тяжелыми тучами.

Конрад снял шляпу и, растопырив пальцы, провел ими по волосам.

– Нам придется расстаться, – произнес он, казалось, чуть усталым голосом, – идти вдвоем по городу опасно. Запомни: с этой минуты ты опять Лилли Нийтмаа, а я… мое имя, где бы то ни было, помни только про себя. Если встретишь меня на улице и узнаешь, лучше всего пройди мимо. Оставайся у матери, я как-нибудь через товарищей передам тебе весточку, где и когда встретимся. Когда ты дома, ставь на окно, что выходит на улицу, какой-нибудь цветок, а если уходишь – убирай его. Пусть это будет нашим секретом. И ничего не говори, даже матери.

– А ты, где будешь ты?

– За меня не бойся, я умею скрываться. Да и немцы долго не удержатся, они скоро уберутся с нашей земли.

Мы дошли до первой улочки на краю города. Конрад огляделся и, убедившись, что никого поблизости нет, обнял и поцеловал меня. Губы и руки его горели. Я попробовала его пульс: сердце билось часто.

– У тебя жар. Ты болен.

– Ничего. Пройдет, – ответил он и зашагал влево.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за угол. Никого не было видно. Темнота. Пустота. Лишь в подворотне сидела собака. Под ноги мне откуда-то падали желтые листья. Осень. Холод.

Я пошла.

В кармане у меня всего пять марок. Не было денег и у Конрада.

11

Я не могла долго вынести одиночества. Предъявив «паспортку», полученную еще в девичьи годы, я запаслась в комендатуре пропуском на проезд в город, где родилась. Я решилась на это и осуществила свое намерение быстро, ни секунды не сомневаясь, будто в лихорадке, словно кем-то подгоняемая. Через два часа после получения пропуска я уехала. Конрада больше не видела, оставила ему письмо, мать проводила меня на вокзал одна. В тот день она была печальной и тихой; хотя я не сказала ей ни слова, казалось, она о чем-то догадывается. Расставалась она со слезами на глазах. Все-таки она хорошая мать, я ее ни в чем не виню.

Когда поезд уже пошел, из окна вагона я увидела Кусту Убалехта. Он, казалось, пожирал меня своими похотливыми глазами, лицо его скривила отвратительная, злорадная усмешка. «Чего ему надо от меня? – пронеслось в голове. – Почему он преследует меня?» И какой-то внутренний голос сказал мне, что я еще когда-нибудь пострадаю из-за этого человека. Было жалко уезжать из Тарту, здесь можно было увидеть Конрада, но вместе с тем я радовалась, что хоть на время вырвалась отсюда. Мучило предчувствие: останься я здесь, и меня постигнет тяжелое несчастье. Какое и отчего – я не могла объяснить, но так или иначе связывала это с Кустой Убалехтом. Даже внешне он выглядел циничным, отталкивающим, – с первого же взгляда я поняла, что он способен на все.

Однако в родном городе меня ждала неожиданность. Уже на второй день я встретила Теодора Веэма, которого тоже не хотела видеть. Написав письмо Элли, я отнесла его на почту и, задумавшись (помню: я думала о Конраде), возвращалась к тете, у которой остановилась. По дороге меня и настиг Теодор Веэм.

Когда я теперь, умудренная житейским опытом и всего навидавшаяся, вспоминаю о нем, не могу не признаться, что я была совершенно равнодушна к этому рыжеволосому, широколицему парню с крупным носом и маленькими сероватыми глазами-щелками. Я познакомилась с ним, когда мне было четырнадцать лет, и с тех пор он повсюду преследовал меня. Помню: он мне никогда не нравился, я убегала от него, по-моему, я просто ненавидела его. Но, несмотря ни на что, какая-то сила всегда тянула меня к нему. Он глубоко уважал и любил меня, считал своей святыней, богатством, идеалом. Я всегда оставалась для него гордой, неприступной, но сам он вел себя со мной, как раб. Любое слово, каждый мой взгляд он принимал как подарок; все, что я говорила, он считал истиной. Будучи еще учеником, он приносил на мой суд свои рисунки, я видела: все они посвящены мне. Те, которые я находила слабыми, он забирал со стыдливым и неловким чувством, другие, которые я хвалила, он с радостью дарил мне. Он часто заставал меня сидящей на берегу озера, когда я всматривалась в даль, проникаясь жалостью к себе и благоговением перед величием природы. Тогда он восторгался моей «глубокой любовью к природе» и расхваливал мою «мечтательную натуру». Позднее, когда я уже уехала из родного города, он посылал мне письма с клятвами в «вечной верности» и порой неожиданно навещал меня и в Тарту и в Петрограде. Посещения эти злили меня (в Тарту я познакомилась с Ханнесом, а в Петрограде – с моим «первым»), но он об этом не спрашивал, ему было все равно. Он всегда говорил, что живет и работает лишь ради меня, что хочет завоевать меня. У него была железная воля, но меня он все же не завоевал. Появился Конрад, и я оборвала переписку с ним.

Теперь, повстречав его снова, я чувствовала и неприязнь и радость. В душе мне не хотелось его видеть, но с ним было все же приятно говорить и вспоминать старые времена. Он, конечно, не упустил случая опять выразить свои чувства. Хотя я не давала повода, он завел разговор о моем замужестве. Мне казалось, он хочет, чтобы я пожаловалась на свою судьбу, и тогда он мог бы предстать передо мной как «избавитель». Он даже сделал попытку взять меня за руку, чего раньше никогда не позволял себе.

– Нет, нет, – отстранилась я, – я люблю и уважаю своего мужа, не говорите мне о своих чувствах.

Он продолжал с какой-то затаенной усмешкой:

– Я все-таки повторяю – на будущее… Если вы останетесь одна, я – ваш.

– Если что-то такое случится, – возразила я, – нет мне жизни на свете. Я слишком привязана к своему мужу, чтобы жить одной и страдать.

Глаза его стали странно печальными, будто он раскаивался в чем-то.

– Да, теперь я вижу, что был недостоин вас, – произнес он. – Вы необыкновенная, вы моя мечта и принадлежите мне только в мечтах. Я давно должен был бы уступить вас другому.

Бедный парень, мне было жаль его, но я ничего не могла поделать. Я не находила в нем ничего привлекательного и никогда бы не влюбилась в него, я не хотела его.

– Желаю вам всего хорошего, – попыталась я утешить его, – и хочу, чтобы вы забыли про свою «симпатию». Женитесь, на ком хотите, как вам сердце подскажет, и будьте счастливы. Вы же молодой, сильный и здоровый, отчего бы кому-нибудь не полюбить вас? И вы излечитесь…

Он ничего не ответил, лишь попросил, чтобы я писала ему хотя бы раз в месяц. Ему, мол, доставляет большую радость читать мои письма.

– Глупость, – ответила я резко, – о радости тут не может быть и речи. Я принадлежу другому, мы любим друг друга, счастливы, к чему тут третий? Мой муж еще подумает невесть что, зачем же писать? Нет, я не хочу губить свою жизнь.

И он ушел, печальный, какой-то съежившийся, этот смелый и сильный человек.

Теперь я знаю, он любил меня рабски, и я терпела его, потому что это приятно щекотало мое женское самолюбие, его хвалебные слова возбуждали во мне чувство собственного достоинства. Какая женщина не хочет, чтобы ее считали идеалом, драгоценностью, за которую мужчина готов отдать все – жизнь, богатство, положение? Это была рабская любовь, и я относилась к нему, как к рабу. Но при всем этом разве мне не было приятно, что он страдает – страдает из-за меня? И не было ли это жертвой моей женской самовлюбленности? Нечто подобное я уже однажды испытала по отношению к Кусте Убалехту.

Меня снова охватило беспокойство. Я тревожилась за Конрада. Прошла уже неделя, а я не получила от него ни весточки. «Бог знает, что могло с ним случиться, – думала я, – сейчас столько арестов. Он был не совсем здоров, когда мы расстались, у него вообще здоровье не в порядке, – может, он заболел? Боже мой, как ужасна и тяжела жизнь! Не хочу оставаться здесь дольше, нужно сходить в комендатуру и разузнать о пропуске». Элли еще не написала мне и не приехала в город, а мне очень хотелось поговорить с ней. «Может, она даст взаймы немного денег, – размышляла я, – иначе я не смогу вернуться».

Стояла чудесная осенняя погода, правда, холодноватая. В тот день я никуда не собиралась выходить. Но все обернулось по-другому. На квартире у тети жил немецкий офицер, по имени Баггерт. Он выглядел довольно симпатичным старым господином, но в его взгляде было что-то странное, отталкивающее. Я боялась этого взгляда и никогда не смела посмотреть в глаза господину Баггерту. А тут мы вдруг оба остались дома. Тетя разводила кур и все время возилась во дворе. Других жильцов в квартире не было. Я взяла какую-то книгу и пошла на озеро.

Но и там меня не оставили в покое. Едва я пришла, как увидела издали приближающегося Теодора Веэма. «Опять несчастный влюбленный, – подумала я с досадой. – Не пойму, чего эти мужчины преследуют меня? Они нигде не дают мне покою». Теодор Веэм, видимо, предчувствовал, что встретит меня у озера, и взял с собой три рисунка: «Осень», «Женщина» и «Бегство». Он подарил их мне и дал понять, что последняя картина «со смыслом». Я посмотрела на него: в его взгляде был тот же необычный, чуждый блеск, от которого я только что убежала. Я разразилась смехом и разорвала рисунки.

– Если вы ищете легкомысленных женщин, то ошиблись во мне. Я люблю своего мужа и не собираюсь его обманывать.

И ушла, а он остался, сгорбленный, с опущенными глазами. В душе я не хотела ранить его, но в тот день я была не в себе. Я тревожилась за Конрада.

Перед вечером пришла Элли, и я с радостным возгласом кинулась к ней. Мы долго не виделись. У нас обеих «на сердце» скопилось много такого, что женщина может поведать лишь женщине и никогда не откроет мужчине. Если вовремя не поделиться с кем-то своими печалями, они могут испортить настроение женщине, сделать ее нервной, омраченной, недовольной. Вот так и я в одиночестве много «страдала» именно потому, что у меня не было подруги, с которой я могла бы время от времени «отвести душу». Я обвиняла своего мужа и даже не догадывалась, что частенько скучала как раз по женщине – по подруге. Теперь я знаю это и думаю, что все равно уехала бы куда-нибудь на время, если Конраду и не требовалось бы уходить «в подполье». Просто мне нужно было отвлечься, мне было скучно в деревне.

Приезд Элли был желанным для меня во всех отношениях. Мы ходили гулять к озеру, останавливались в городе перед витринами магазинов, болтали о тысяче разных мелочей, которые казались нам тогда важными. Вспоминали наше прошлое, жизнь, старых знакомых: кто-то умер, кто-то женился, кто-то девался неизвестно куда. Элли рассказала и о Ханнесе. Недавно встретив Элли и заговорив обо мне, он был очень грустный, удрученный, какой-то безразличный. Элли считала, что он любит меня. Я не отрицала. Подумала: «Где он сейчас? Хорошо ли у него складываются дела вдалеке от родины? Вспоминает ли он меня?» Вовсе безразличной к нему я никогда не была.

По дороге домой мы снова встретили Теодора Веэма. Он, видимо, шел следом, и когда мы остановились у витрины одного магазина, приблизился к нам. Стал просить, чтобы я встретилась с ним на следующий день: он хочет сказать мне что-то очень важное. Я отказалась.

Ночью я спала вместе с Элли, в одной кровати. Но это была беспокойная ночь. Я не понимала Элли. Она просила меня подумать и развестись с мужем. Ее сердце предчувствует беду: может случиться большое несчастье.

До самого рассвета мне не было сна.

Господин Баггерт? Что он за человек? Странная личность: деликатный, щедрый, добродушный холостяк, но чуть-чуть вроде глуповатый. По его словам можно было понять, будто в свое время он был большим любимцем дам и сейчас не спасовал бы перед ними. Как-то он даже открыто хвастался своими многочисленными романами. Мне казалось, что он «увлекся» мной. Привлекательного в нем ничего не было, скорее он был неприятен своими торчащими усами и странными, «пожирающими» глазами. Я не выдерживала их взгляда, мне они были отвратительны. Вспомнились слова Конрада: «скотские глаза». Этими глазами Баггерт смотрел на меня однажды в субботний вечер, когда я с тетей собиралась в баню. Он сказал, что я прелестна в своем берете и могла бы вызвать у мужа целую «бурю чувств». Я посмеялась над ним, как над простодушным дурачком.

На следующий вечер я ходила с тетей и с Баггертом в кино. После долгого перерыва приятно было там побывать. Сама бы себе я не могла позволить этого удовольствия: у меня было мало денег. Господин Баггерт был очень внимателен ко мне. Он даже попытался осторожно выразить свои чувства. Я снова посмеялась над ним. Однако где-то в уголке моего сознания появилась странная мысль: я пользуюсь таким успехом у мужчин, не могла бы я как-то применить это в собственных интересах, в интересах Конрада? Я много читала о женщинах, которые властвовали через головы мужчин, управляя через них судьбами государств и народов. Читала о женщинах, которые добивались, чтобы мужчины копили для них состояния, и, став богатыми, жили как хотели. Мысль эта возникла лишь на мгновение, но, наверное, она угнездилась где-то в подсознании, чтобы потом снова всплыть на поверхность.

Утром в понедельник (прошло уже две недели, как я уехала из Тарту) я получила странное письмо. Оно было отпечатано на машинке и состояло всего из двух строчек: «Мне очень грустно без тебя. Да и вообще нет ничего радостного. Видно, скоро я должен буду уйти отсюда. Конрад». На конверте стоял штамп какого-то неизвестного мне почтового отделения. Как выяснилось позже, кто-то из друзей опустил письмо на деревенской почте. Сам Конрад был еще в это время в Тарту.

Я не могу представить, что чувствовала, читая это письмо. Руки мои дрожали, сердце гулко билось, на лбу выступил холодный пот. Страх, боль, досада на себя, злость возбужденным хаосом переполнили мою душу. «Где он сейчас? Что случилось, почему он должен уйти? Его преследуют, его арестуют! И я больше не увижу его?»

Я пошла к уездному начальнику, но разрешение на выезд получила только вечером, когда поезд уже ушел. Сказала тете, что должна ехать, и попросила у нее взаймы денег на дорогу. Но она не хотела и слушать.

– Бог весть какая там у тебя беда стряслась, куда ты торопишься? Могла бы еще остаться здесь. Я – стара, много ли осталось жить? Может, больше не увижу тебя. Может, и ты сама последний раз тут. У кого ты остановишься, к кому приедешь, когда меня не будет?

«В последний раз? В самом деле! Я еще не сходила на кладбище, где похоронена моя маленькая сестренка. Пожалуй, и могилы ее уже не найду. Прости, сестричка! Жизнь моя пестра, она уносит меня далеко от родных мест. Кто знает, где я сама найду вечный покой? У меня предчувствие, что сюда никогда уже не вернусь».

Как описать бессонную, тревожную ночь, которая последовала за этим грустным днем и вечером, исполненным сожалений? Мне теперь уже не доставляет удовольствия копаться в психологических переживаниях: жизнь сделала меня трезвее, холоднее и проще. Но тогда я была до крайности порывиста, загоралась от малейшего возбуждения. Сердце мое горело единственным желанием, единственной страстью: скорее увидеть Конрада. Я сотни раз упрекала себя: зачем я уехала, почему не осталась с мужем? «Бедный, милый Конрад, – думала я. – Прости свою жену, что ее желание повидать родные края пересилило на время любовь к тебе. Прости! И ты, отец небесный, если ты существуешь, не будь столь жесток, не отнимай у меня моего единственного счастья, мою единственную радость. Не будет мне жизни без него. Нет, не будет».

Хотелось стонать, кричать, выплакать свою боль. Но я не могла дать волю слезам: на соседней кровати спала тетя, я не осмеливалась будить ее. Вокруг не было ни души, которая поняла бы меня. Конрад был далеко. А мне хотелось приласкать его, ободрить и защитить пусть даже ценой своей жизни.

«Да и вообще нет ничего радостного», – пишет он. Кто гнал, кто заставлял меня уезжать? Если без меня там стряслось несчастье, тогда – не могу и думать об этом – все кончено. Мне ничего больше не надо. Если горе не убьет меня или я не сойду с ума, то покончу с собой. Сгину так, что никто не узнает, куда я делась, что со мной сталось.