Текст книги "Женщина из бедного мира"

Автор книги: Ян Кярнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

3

И затем последовали дни, – я назвала бы их счастливейшими в своей жизни, хотя, кроме ощущения счастья, в них было что-то жуткое. Они словно подняли меня на вершину, с которой открывался прекрасный вид, а под ногами зияла пропасть. Голова кружилась от страха, какого-то страха, временами меня бросало в жар, будто проснувшегося – весть о пожаре. И может быть, это пробудило во мне ту злость, которая впоследствии стала всеобъемлющей и безвозвратно привела меня к «бунтарям».

События развивались так, что мечта моя сбылась: я оказалась наедине с Конрадом. Мы нашли себе уютную комнатку в отдельном домике с участком и поселились там. Если бы жизнь шла по-прежнему, нам бы нечего было и желать. Но наутро все изменилось: немцы оккупировали город. Еще в субботу я была на службе, все казалось нормальным. Ходили только слухи: одни говорили, что приближается белая гвардия, другие – что идут немцы. Внешне ничего тревожного не замечалось. Но на сердце было беспокойно. В тот день оно ныло, особенно когда я глядела на Конрада. Однако на работе я веселилась, смеялась, пела, танцевала. Да, я была там последний раз. В понедельник в городе уже хозяйничали немцы.

Мы остались без денег. С помощью Конрада я надеялась как-то протянуть, пока удастся покинуть Таллин. На первых порах я хотела остановиться у матери, а там видно будет.

Я бывала счастлива, но только до тех пор, пока Конрад оставался со мной. Если ему надо было уйти куда-нибудь надолго – в душе моей словно воцарялись сумерки. Было тяжело торчать в комнате без дела, хотелось действовать, работать, употребить куда-то избыток сил, чем-то занять время. Но разве можно было найти работу при таких обстоятельствах? С ума сойдешь, находясь без дела.

Я ходила по улицам, и было противно смотреть на немцев. «Чего они хотят? Набросились, как псы, на трудовую республику, на страну, до которой им не должно быть никакого дела». В воскресенье, двадцать первого февраля они намеревались провозгласить «независимую демократическую республику», но что-то помешало этому.

Уже на следующий день на всех уличных фонарях красовалось немецкое: «Ich befehle»[1]1
  «Я приказываю» (нем.).


[Закрыть]. Крупная буржуазия торжествовала. «Посмотрим! – со злостью подумала я. – Это же бессмысленно, так не может остаться. Бароны и их подручные не удержатся, падут с позором и унижением».

Хотелось бежать от всего этого. Опомниться, оглядеться и броситься в водоворот революционной деятельности. Возвестить снова: «Рабочие! Труженики всей планеты, – объединяйтесь!»

«Придет время, – думала я, и это мне хорошо запомнилось, – когда и немецкий рабочий освободится от полицейского кулака. Но до того придется покинуть Эстонию». Да, уже тогда почему-то меня тянуло в Россию. Быть может, я подсознательно угадывала свою судьбу.

«А Ханнес?» – спросила я себя. Решила, что он поступил правильно, скрывшись. Ходили слухи, что немцы будут преследовать оставшихся деятелей. Что еще было делать, как не уйти от несправедливости или даже от смертной казни. Я пришла к выводу, что и нам с Конрадом не остается ничего другого, как скрыться. Я боялась больше за него, чем за себя.

Все изменилось. Вокруг царила какая-то пустота. Не было работы. Не было и места, куда пойти, не с кем было перемолвиться словом. Всюду надо было страшиться предательства. В Рабочем доме пировала буржуазия. Большевистская партия была разрознена. Провели несколько подпольных собраний. Мне очень хотелось принять в них участие (с детских лет у меня было стремление ко всему таинственному и запрещенному), но Конрад не разрешил. Он сказал, что не хочет подвергать меня опасности. Но когда он уходил один, на меня наползал страх и я не знала, что делать со временем. «Нужно поскорее скрыться, – снова и снова повторяла я себе. – Будь что будет – мы с Конрадом не останемся здесь. Туда – к свободе!»

А что там, где свобода? Там нас должны были ожидать желанная весна, солнце, цветы, любовь. Неплохо бы поселиться на морском берегу (где-нибудь на юге, в Крыму) и жить в отдельном домике с любимым человеком. Об этом было так хорошо мечтать, так сладко билось сердце! И опять все мои мысли тянулись к Конраду, к его любви. Конрад полностью завладел моими чувствами, и, когда он возвращался, снова все было хорошо и исчезали последние крупицы сомнения и страха. С ним я чувствовала себя от всего защищенной, спокойной, обеспеченной.

Я думала: «Пусть у меня возьмут все, – ах, да! я же бедная, – но пусть оставят мне мое солнце, мое счастье, мою единственную радость – Конрада! Я люблю его больше всего на свете. Но счастье и в жизни, счастье в здоровье. Дай же бог здоровья Конраду, и пусть доживет он – о чем я мечтаю – до седых волос, дан бог ему силы и счастья».

Счастья!

Однако за этими днями последовали другие, когда мои чувства оказались во власти уныний и сомнений. В один из таких дней – это было восьмого марта, помню очень хорошо, – я сидела под вечер неподвижно у окна, склонив голову на руки и с напряженным ожиданием и тревогой в глазах смотрела на улицу. Сердце разрывалось, когда я думала, сколь тяжела такая жизнь. А она действительно была тяжелой, и не только в моем представлении. Не было работы, не было хлеба. Трудовой народ был терроризирован. Революционеры, оставшиеся в городе, ушли в подполье. Казалось, что и Конрада всюду выслеживали. По ночам не удавалось спокойно поспать. Было страшно.

В тот день Конрад опять ушел на тайное собрание. Схватил шапку и пошел, ни слова не сказав, когда вернется. Возник подпольный комитет, и составлялись планы дальнейших действий. Значит, были и другие, кто не собирался опускать руки. Я не останавливала Конрада: думала, пусть он немного развеется. А у самой сжималось сердце, что Конрад ушел, что он не остался дома. Почему он рвется напролом к опасностям, почему не спрашивает, что станет со мной, если его больше не будет? Я не хотела напоминать ему об этом, думала и надеялась, что он сам поймет. Но он не понял, и я ждала его со страхом и дрожью.

«Вернется ли он сегодня? – повторяла я про себя. – Чего выслеживает у нашего дома этот незнакомый человек? Сможет ли Конрад прийти? О господи, только бы не случилось с ним несчастья! Если он не вернется, я не знаю, что мне делать. Всю ночь не засну, а в бессонье в голову лезут самые страшные мысли». Хотелось кричать, буйствовать, ломать. Хотелось кричать в лицо всем немцам, что они твари, убийцы, грабители. «Что они ищут на нашей земле? Разве мы в чем-то виноваты?»

«Виноваты? – рассмеялась я со злости. – О какой вине может быть речь вообще? Виновны ли дети, которые кричат, потому что они хотят есть? И виновны ли матери, которые хотят накормить их? Виновны рабочие, которые поднимают голос, потому что их жены и дети просят хлеба? А разве виновны рабочие руководители, которые стараются, чтобы голодающие семьи были обеспечены хлебом? Нет, виноваты те немногие, которые принуждают массы трудящихся производить для них несметные ценности, не давая за это рабочим даже приличного куска хлеба. Виновны немногие, которые прибирают к рукам богатства всего мира и хладнокровно наблюдают, как умирают голодные. Виновны те, кто лишает народ хлеба. Виновна власть, которая не утоляет голода масс. Виноваты убийцы, а не их жертвы».

Такие порывы злости успокаивали меня, и в эти минуты я ощущала удовлетворение, что Конрад связан с рабочими. Пожалуй, я даже немножко гордилась, что он не испугался работать среди них и сейчас, когда вокруг царили слежка и террор. Даже задумывалась о том, не лучше ли нам было бы разойтись. «Конрад освободился бы от лишней заботы, которую я причиняю ему, и мог бы полностью отдаться своему делу – борьбе за лучшее будущее трудового народа. Возможно, и победа уже не за горами, и тогда мы бы снова могли быть вместе». Я заверяла себя, что на время я должна отказаться от своего счастья ради счастья других. Но меня тут же охватывал страх: что будет, если Конрад погибнет? «Да, если он падет в бою, – клялась я себе, – я больше не хочу знать ни одного мужчины. Он для меня – все, после него уже ничего не может быть».

Но сердце мое противилось мысли о худшем, я надеялась, что он придет, придет еще сегодня. «Если не сегодня, то завтра, и я всю ночь буду думать о нем. Буду думать о его грустных глазах, о его милой улыбке (почему он так редко смеется?), обо всем, что напоминает про нашу короткую совместную жизнь. С такими мыслями легче пройдет ночь».

Мне было жаль Конрада, тяготило его прошлое и его страдания. Но свою боль приходилось подавлять, ведь страданий вокруг в миллионы раз больше. «Какой же я товарищ своему мужу, если не могу побороть бессмысленной ревности?» – упрекнула я себя и поклялась «исправиться»: учиться, работать, помогать Конраду, – при доброй воле ничего невозможного нет.

«Только прочь отсюда, – ожило во мне какое-то беспокойство, – здесь, когда я остаюсь одна, меня не покидает страх. Поеду к матери, там все забуду. И Конрад поедет, мы отправимся в деревню, и все будет хорошо». Однако тут же возник вопрос: как же Конрад вырвется из Таллина? «Здесь он живет без прописки (домик находится в отдаленном месте, и хозяйка очень хорошая женщина), а для выезда требуется разрешение. Видимо, ему придется бежать тайно, на лошадях или даже пешком, либо опять подделывать удостоверение. Но что, если его схватят?» Нет, об этом я не хотела и думать, не хотела думать ни о чем больше.

Я лишь тосковала, ожидая Конрада. С ним я чувствовала себя смелой и уверенной.

«Только бы пришел! Только бы не случилось с ним какого-нибудь несчастья!»

«Да, он придет… Кто там? Только показалось, пожалуй. Никто там за дверями, наверное, не высматривает».

Он пришел.

Однажды хозяйка квартиры предупредила, что какой-то злой сосед грозился донести на меня и Конрада. Мы, мол, «большевистские заправилы» и наше «настоящее место» – в тюрьме, если не в петле. Я так перепугалась, что стала упрашивать Конрада немедленно бежать со мной. Но Конрад решил иначе. «Тот сосед, может, и не осуществит свою угрозу, – объяснил он, – а если и осуществит, то жалоба навряд ли дойдет до высшего начальства сегодня, скорее уж завтра. А разрешение на выезд дает высшее начальство. Нам, стало быть, надо действовать быстрее, чтобы опередить этого недоброжелательного соседа. Ты пойдешь и запасешься для себя пропуском, а я останусь здесь. Да и вряд ли я могу сунуться к этому начальству. Обойдусь и без пропуска. А ты не бойся: никакого греха на твоей душе нет. Совсем невинных людей немцы уже не убивают». Так рассудил Конрад, и через несколько дней я получила разрешение на выезд.

Помню: в моей жизни это были первые тяжелые дни. Я колебалась, боролась с собой, сомневалась, взвешивала. Хотела ехать, чтобы избежать возможных осложнений и успокоить свою старую мать, но никак не могла расстаться с Конрадом. Лежала утром в кровати и смотрела, как он долго-долго приводил себя в порядок перед зеркалом, и меня невольно кольнула мысль: для кого? зачем? Я боялась чего-то – чего-то страшного. «Вот я уеду, – и Конрад останется здесь. Хорошо, не будем говорить о мужской неверности – может произойти и что-то пострашнее. И я не узнаю, куда он денется. Что делать? Как быть?» Голова раскалывалась от дум. Но ехать было необходимо. Придут, заберут… по доносу – и всему конец. Или подержат немного в тюрьме – как я тогда появлюсь на глаза старой матери? Преступницей? Несмотря ни на что, я была все еще в плену обывательских взглядов. Думала, что мой отъезд принесет покой и Конраду. Он ведь уже немало натерпелся со мной. Всячески старался поддержать меня. Никогда не забуду день, когда Конрад занял где-то денег и послал меня обедать. Сердце мое так и замерло.

– Нет, я не пойду одна, и ты со мной! – сказала я ему.

Он обещал прийти после, но не пришел. Оказалось, у него не было больше денег. Он так и остался без обеда второй день.

Как я обозлилась на себя! Пошла обедать и не подумала, что на эти деньги можно было бы купить полфунта мяса, полфунта макарон и приготовить прекрасный ужин. Почему я такая плохая? Почему я доставляла Конраду огорчения? Ведь он любил меня и хорошо ко мне относился! Без него я бы давно умерла с голоду. Кто бы меня накормил? Никто. Все были для меня чужими, все заботились только о себе. А Конрад – добрый, он, если мог, помогал каждому.

Я не могла для него ничего сделать; близился час отъезда. «Как ты тут проживешь без денег? – спросила я его, расставаясь. – Я, кажется, скоро перестану голодать, а ты?» Он сказал, что есть хорошие друзья. «Будем надеяться», – утешила я себя. И странно, сразу настроилась на другой лад, в мыслях я была уже дома. Представила себе, как охают, встречая меня, родные, как радуется мать. Мне вспомнился услышанный где-то разговор о том, что в Тарту ходили слухи, будто в Таллине произошло страшное кровопролитие и весь город разрушен.

Да, моей жизни в Таллине пришел конец. Столько радости и горя перевидала я за эти несколько месяцев! Сколько счастья! Все теперь уходит в воспоминания.

Здесь этот дом – одинокий, заброшенный, – где вся в слезах я провела свои первые дни в Таллине, и здесь же другой, откуда теперь уезжаю. Цветы завяли, я взяла их с собой, на память. «Прощай, Таллин, прощай, Конрад, мой единственный друг!»

«До свидания!»

4

Я опять жила у своей старой матери. Минули дни постоянных тревог и голода. И все же приятно было вспоминать недавнее время, когда я была рядом с Конрадом. А тут, по-моему, все грозило обернуться бедой. Я опасалась, что здесь Конрада захватят воспоминания о прежней любви – эта женщина как будто еще жила тут, – и что я буду понемногу оттеснена на задний план. Опасалась даже, что Конрад вскоре порвет со мной, и мы расстанемся чужими. Было больно думать об этом. Меня охватывал ужас, когда я представляла себя покинутой. Едва вернувшись к матери, я без конца думала о Конраде, а в день, когда ожидала его, меня пробирала дрожь. Он приехал из Таллина и тотчас отправился в деревню, чтобы «подыскать пристанище на лето». Обещал вернуться на третий день, но почему-то не вернулся. Неужели ему не хватило двух дней, чтобы уладить свои дела? Почему он оставил меня одну, во власти тягостных раздумий? Он должен был знать, что я его жду, что его долгое отсутствие беспокоит меня. Ведь такое было время, я не могла не тревожиться о нем.

Может быть, его поездка была только предлогом? Не охладел ли он ко мне? Нет, я не верила. Могла ли я после всего, что было между нами, вдруг опротиветь ему? Нет, я не поверила бы, даже если бы он сам пришел и сказал, что больше не любит меня.

Однако бесенок сомнения продолжал меня искушать, я все глубже проникалась чувством жалости к себе. Сейчас мне противна женщина, неспособная куда-либо еще употребить свою энергию, кроме как ныть в ожидании мужа и упрекать его. Но тогда я всего этого не понимала, и в голове моей созревали самые невообразимые глупости. Я спрашивала себя: «А если он все же не любит меня?» И по наивности своей тут же решила, что уеду на чужбину, подальше от этих мест. Представляла себе, что там мое сердце успокоится, и я вернусь, когда уже все уляжется. Мне казалось, что тогда я смогу без волнения смотреть в глаза Конрада, встретить его как друга, и – ничего больше. «А вдруг я не найду его в живых, вдруг он почиет вечным сном? И почему сегодня мне в голову приходят такие мысли? А может, я увижу его рядом с другою – сильным и здоровым? Дал бы мне бог силы пережить это. Я еще молодая. Время, глядишь, залечит мои раны. Но смогу ли я забыть то великое счастье, которое дал мне Конрад? Чего люди ищут на земле, чего ищет каждый человек, если не своего счастья?»

Мать раскинула на меня карты: выходило, какой-то молодой мужчина торопится в наш дом. И, не краснея за свое суеверие, я тут же пожелала, чтобы им оказался Конрад. Пусть он придет и рассеет мои печали и сомнения. Как мне жить, если я дни и ночи терзаюсь мыслью, что Конрад меня не любит? А мне очень хотелось, чтобы он любил меня, я так хотела его осчастливить.

И еще говорили карты, что пришелец торопится с печальной вестью. «Что же произошло? – кольнуло меня. – Его ловят? Нет, это еще ничего. Освободят. Болен? Об этом страшно и подумать. Случилось какое-нибудь несчастье с его родными? Или он решил порвать со мною? Нет, тогда пусть лучше не приходит, достаточно письма». Мне думалось, что так мне будет легче все перенести.

И вновь мои мысли перенеслись к тому времени, когда мы жили в Таллине. С благоговением думала я о том, как Конрад заботился обо мне. Не выходил из памяти день, когда он послал меня обедать, а сам остался без еды. Как это было прекрасно с его стороны! А теперь он решил оставить меня? Или карты врут?

И врали они ровно столько, сколько говорили правду. Конрад вернулся из деревни в город (он исходил пешком двенадцать верст и принес с собой кучу продуктов), и я сразу повеселела. В то утро я получила письмо от одного офицера, он приглашал меня встретиться, и, не вернись Конрад, сомневаюсь, осталась бы я дома. Я была бесконечно благодарна Конраду, что он явился, и, как только могла, ласкала его. Сердце мое ликовало, когда мы остались вдвоем: как искупления, ждала я этого все дни. Он понимал меня.

Потом он заговорил о своих будущих планах. «Тяжело сидеть вот так, без дела, – объяснял он. – Я просто рвусь к работе, словно избавления, жду какого-нибудь дела. Сегодня же вернусь в деревню, чтобы подыскать себе работу, хотя бы крестьянскую. Меня тут никто не знает, здесь я на первых порах вне опасности».

Но я не хотела отпускать его. Хотела всегда видеть его рядом, говорить с ним. Правда, мать извинялась передо мной, что у нее мало денег и что она ничего особого к обеду купить не может. Но Конрад мирился со всем. Он много и не ел.

– Времена такие, что приходится отваживать себя от еды, – отшучивался он, когда его сажали за стол. – Если знаешь, что тысячи других голодают, то вроде и аппетита настоящего нет. – И добавил немного погодя: – Да и у вас, как видно, пошли лихие деньки. Тебе бы в деревню уйти, матери стало бы легче. Приезжала бы на праздники.

Пожелание это словно было высказано моими устами, но меня беспокоило наше безденежье. Я еще была тогда уверена, что если ехать куда-нибудь в деревню, нужно что-то прихватить с собой. Каким пустым и бессмысленным кажется мне сейчас этот обычай, а в то время он был для меня жизненным вопросом. Денег у матери не было, не было их и у Конрада, да и просить у него было бы неудобно. Я не нашла ничего другого, как заложить свое пальто поновее и кольцо. Сделка эта представлялась мне довольно трагической, но я по-детски утешила себя, что приношу небольшую жертву ради любимого человека.

Не хотелось бы, чтобы вы смеялись надо мной, но должна вам поведать все: мои заботы об отъезде на этом еще не закончились. Я бы с радостью в тот же день поехала вместе с Конрадом, но из этого ничего не получилось. Мать затеяла большую стирку, а на следующий день надо было стоять в очереди за хлебом. Так что мой отъезд волей-неволей пришлось отложить до праздников. «А в праздники, – вновь спросила я себя с чувством затаенного страха, – не встречусь ли я случайно с Кустой Убалехтом? Что я ему скажу и как объясню это после Конраду, чтобы он поверил?» Ведь Конрад был так добр ко мне, могу ли я своими затеями причинять ему боль? Ох, эти маленькие, маленькие горести девичьи на жесткой-прежесткой постели земной! Как все изменилось за короткий срок, когда меня из революционной бури прибило к тихой обывательской пристани!

Вечером Конрад уехал, быть может, одолеваемый мыслями о борьбе. Я еще на следующий день живо представляла себе, как он стоял при свете вокзальных огней в тамбуре вагона. Как это было замечательно! Его задумчивое, строгое лицо было бледным.

В том же поезде, возможно, в том же вагоне ехал и Куста Убалехт. Этого человека я не желала видеть, и было бы лучше, если бы никогда не знакомилась с ним (а произошло это в вагоне, когда я ехала из Петрограда домой). Хорошо еще, что он не поздоровался со мной, не то Конрад мог бы бог весть что подумать. Но я приметила, что не поздоровался он со мной потому, что ревновал, потому, что страдал, и мне это даже было чуточку приятно.

«Ах, Конрад, ты такой милый, такой добрый ко мне!» И я поклялась всегда любить его, хотя гадалка, к которой я пришла в тот же день, объявила мне: «На вашей жизненной дороге стоит какой-то брюнет, он очень богатый. Вы познакомитесь с ним и влюбитесь в него». Нет, никакие мужчины уже не интересовали меня, я хотела стать законной женой Конрада и посвятить себя только ему. Думала найти себе какую-нибудь работу и хоть немного облегчить заботы Конрада. Надеялась, что скоро уйдет это смутное время и Конрад снова вернется к деятельности и жизни. А то он так переживал из-за этого «навязанного отдыха».

Праздники в деревне прошли в тихом, неомраченном настроении, но в городе я уже на следующий день готова была кричать, рвать и метать. Какой-то внутренний голос спрашивал: «Почему?» – «Не знаю», – отвечала я.

Утром у меня была с Конрадом небольшая ссора, он обиделся и ушел. Но разве я виновата в том, что в сердце закралась ревность? Мне показалось, что Конрад не любит меня или что его любовь бледнеет рядом с чувством, которое, по-моему, он все еще испытывал к своей бывшей жене. Почему она оставила его, почему встретила Конрада я? Для того ли, чтобы снова страдать и мучиться? По-моему, я страшно переживала, и лишь потому, что любила Конрада и ревновала его к прежней жене. «Будет ли это и дальше так? – спрашивала я себя. – Или это только пока мы не уехали из этого города, где Конрад был счастлив с другой?»

Но странное дело: когда Конрад бывал у нас, я ревновала и портила ему настроение, а уходил – я ощущала невероятную тоску по нему. Я очень хорошо понимала, что не в наших силах что-либо изменить, прошлого не вычеркнешь. Не говоря уже о том, что и у меня, не только у Конрада, было свое «прошлое», связанное даже с этим же местом. Но почему мои прошлые воспоминания не огорчали меня, почему я вспоминала их скорее с удовлетворением, чем с чувством отвращения? Уж не приписала ли я Конраду все то, что пережила сама, и не потому ли я не могла простить ему, что видела в нем то же, что и в себе? Ведь я в какой-то мере наслаждалась жизнью и не могла этого забыть, как же мог забыть Конрад, если жил так же? Эта женская логика чувств не позволяла мне свыкнуться с тем, что есть, и примириться с Конрадом. Я, конечно, понимала, что делаю глупости, но сознание этого, когда находило «настроение», нисколько не останавливало меня от повторения тех же глупостей.

А потом я опять сидела одна и считала часы, когда вернется Конрад. На дворе была уже весна, но холодная и дождливая. Холодно было и у меня на душе. Казалось, что никакого «настоящего» счастья я еще не испытала и никогда не испытаю его. Мне было всего девятнадцать лет, но я уже столько пережила, столько перетерпела. Так, по крайней мере, я думала – и сама себе казалась несчастной.

День прошел, и наступил вечер. В окне дома, что стоял напротив, я увидела силуэт молодой женщины с ребенком: она была матерью. «Она счастлива? – спросила я себя. – Несомненно».

Мысли приходили и уходили. Когда и где им будет конец? Лишь только в земле, в могиле, куда не долетает никакой отзвук этого жестокого мира.