Текст книги "Осмос"

Автор книги: Ян Кеффелек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

– Ты не пришел на встречу со мной, малыш, ты проявил ко мне неуважение, и нам надо объясниться. Да, я тебе солгал, согласен. Она не живет в Париже, она вообще нигде не живет, мы не возьмем ее с собой в Йемен, где бы мы ни назначили ей свидание, мы не сможем с ней встретиться, и никто не сможет, сколько бы ни старался!

Марк вслушивался в свой голос, в звучание слов, обращенных к Пьеру, и ему казалось, что он слышит, как Пьер ему отвечает и говорит, что на его месте он поступил бы точно так же, он тоже бы солгал.

Люди лгут из любви, из жалости, ради шутки, по глупости, лгут даже просто ради лжи. Правда, приносящая облегчение и успокоение, гораздо лучше настоящей правды. Однажды ты, малыш, повзрослеешь, нет, ты состаришься, ты исцелишься, ты избавишься от волшебных чар слов, ты сможешь их слушать и слышать их такими, какие они есть на самом деле, и вот тогда я выложу тебе все начистоту, до последней капельки. Человек всегда в конце концов одумывается, спохватывается и пытается исправить свои ошибки, я тебе это не раз говорил.

Марк шел по змеившейся по берегу реки тропинке, когда увидел, что навстречу ему идет Пьер. Рассмотреть его как следует Марк не мог, потому что Пьер шел против света и к тому же какая-то пелена застилала Марку глаза. Марк чуть встряхнулся, распрямил плечи и протер глаза, но видел по-прежнему плохо, так как красноватые сполохи заката слепили его. «Послушай, малыш, это я убил ее. Я прочел эти слова в твоих глазах, я возьму их оттуда и прошепчу тебе на ухо, и ты с трудом их расслышишь, а может, и не расслышишь. Но об этом больше не будет речи. Только не прерывай меня…»

Марк не бежал, он тащился, ощущая в ногах отвратительную старческую дрожь, сознавая, что держится в вертикальном положении только благодаря тому, что держат кости. Сейчас он выдаст себя с головой, во всем признается Пьеру, все ему расскажет, несмотря на то что питает глубочайшее отвращение к словам, из которых ни одно не искупает вину другого. Он хотел закричать, но из его глотки вместо крика вырвался какой-то хрип, сердце его сдавало, билось неровно, потому что правда гибла внутри него, опять опускалась на самое дно его души, она отказывалась превращаться в слова признания: «Это я убил ее, я один виновен!»

На повороте тропинки силуэт Пьера словно надломился и пропал, как отблеск на воде. Марк собрал последние силы, бросился вперед и упал на колени около распростертого на земле, безжизненного тела. Его сын был весь в крови, рубашка изодрана в клочья, исхудавшие пальцы на руках скрючены, так что руки и не были похожи на человеческие, а походили на птичьи лапки. Израненные веки были чуть приоткрыты, на длинных ресницах запеклись сгустки крови, так что ресницы кое-где слиплись и сквозь них виднелись карие глаза, горевшие лихорадочным блеском.

– Малыш, – выдохнул Марк, подавляя глухие мужские рыдания без слез. Капли холодного пота, мгновенно покрывшие все лицо Марка, упали на лицо Пьера, превращенное в кровавое месиво, словно по нему били камнями.

Парнишка смотрел на отца как бы чуть свысока, как бы поверх его головы, этот немного грустный взгляд был знаком Марку на протяжении десяти лет, и в этом взгляде Марк видел, как медленно-медленно, бесконечно падает снег, падает и покрывает тени прошлого, но никак не может заставить исчезнуть…

– Кто это сделал? Кто сотворил с тобой такое?

Губы Пьера зашевелились и из них потекла кровь.

– Это ты…

Марк пришел в себя и обнаружил, что лежит рядом с сыном посреди тропинки. Луна плыла в поразительно ясном и чистом небе чернильного цвета, на котором так отчетливо были видны звезды, что будь на них выгравированы их имена, их все можно было бы прочесть. Рядом в зарослях тростника плескалась и что-то тихо нашептывала река Див.

Чтобы перевезти Пьера домой, Марку понадобилась ручная тележка. Дома он взял его на руки и отнес на диван, на котором всегда спал сам. Он сел на пол и принялся гладить сведенную судорогой руку, свисавшую с дивана. Ему даже в голову не пришло вызвать врача, так же, впрочем, как и в мыслях не было, что Пьер может умереть.

Утром Марк обработал раны Пьера. Мальчишка потерял много крови, но в общем-то ничего серьезного у него не было, за исключением глубокой рваной раны надо лбом: там была не только сорвана кожа вместе с волосами, но и мясо аж до кости. Ничего страшного, у Пьера там будет шрам, но волосы вырастут и скроют его, так что ничего и видно не будет. Очевидно, у него ничего не было сломано. Марк опять спросил, кто это сделал, на что Пьер ответил нечто невразумительное, что он, мол, «был очень умным, сообразительным, толковым мальчиком». Что бы это могло значить? Марк сделал вывод, что от высокой температуры Пьер бредит и что он проведет в постели дней десять, никак не меньше. Он принялся пичкать его аспирином и накачивать лимонадом. Он считал, что не нуждается ни в чьей помощи, чтобы поставить сына на ноги. Он свято верил в силу тех средств, что считались панацеей от всех болезней и обеспечивали на протяжении столетий завидное долголетие членам многих и многих семей: холодное к голове, горячую грелку на живот, чтобы прогреть внутренности, и упование на волю Божью в том, что касалось всего остального. Обычно этот метод лечения срабатывал безотказно, за исключением двух случаев: когда у Пьера вдруг обнаружилась язва желудка и когда у него был приступ аппендицита.

В первые дни Марк ухаживал за Пьером, как преданная сиделка, всячески ему угождая. Он сам кормил его с ложечки, размачивая хлебный мякиш в подслащенном молоке. Два раза на дню он менял ему повязку на голове, осторожно отдирая пропитавшуюся кровью марлю плоскогубцами (за неимением пинцета), предварительно прокаленными на огне. Он спал рядом с ним на голом полу, на кафеле, и постоянно ласкал горячую руку Пьера, приговаривая:

– Я здесь, малыш!

Марк клал Пьеру на лоб мокрую майку, чтобы облегчить страдания от высокой температуры, он прислушивался к его хриплому, прерывистому дыханию. Он засыпал, когда засыпал Пьер; он думал о Нелли.

– Ну, малыш, что это ты там говорил о своем уме?

Когда Пьер перестал отвечать на этот вопрос, Марк из этого факта сделал вывод, что температура у него падает, когда же Пьер по сему поводу выразил недоумение, он сказал себе, что температура у парня опустилась ниже 40, и окончательно успокоился. Он помог сыну подняться в его комнату, надеть пижаму; он сменил на его постели белье, поставил у изголовья бутылки с водой.

– Ну вот, тебе уже лучше, ты выздоравливаешь. До вечера, малыш.

Укутанный по самый подбородок одеялом, Пьер дрожал от озноба; он ничего не ответил, а только взглянул на Марка бесконечно усталыми глазами, вокруг которых виднелись черные круги. Услышав, как внизу взревел мотор отцовской машины, Пьер улыбнулся неким подобием улыбки.

Вечером он не увидел отца, не увидел он его и в последующие дни. У него создалось впечатление, что он один в доме, всегда один. По ночам было поразительно тихо, машина не парковалась с привычным пофыркиванием, дверь не скрипела. Как только Пьер пытался спустить ноги с кровати и встать, у него начинала кружиться голова, и он с большими предосторожностями укладывался обратно в постель. В голове его постоянно звучали чьи-то низкие голоса, говорившие ему, что он очень умный, очень толковый, очень способный мальчик, потом его просили все это повторить, и он послушно повторял. Эта непрекращающаяся болтовня утомляла его до изнеможения. Чтобы хоть немного развлечься, он придумывал различные варианты: «Я очень умный мальчик, и я таю, как кусок масла, я испаряюсь». Иногда он видел огромное красное солнце, ощетинившееся тысячами и тысячами острых игл. Он многократно встретил Рождество, один и без особых причин для радости, задувал свечи на пироге какого-то странного, сероватого цвета, поблескивавшего как старое потускневшее серебро, но свечи не хотели гаснуть, они вспыхивали вновь и вновь сами собой, вспыхивали в такт, словно подчиняясь ритму какой-то неразличимой для человеческого уха музыки. Вокруг него вставали чьи-то тени, они напускали на него чары, они творили волшебство, но в какой-то момент они стали подчиняться его воле, и он уже по своему вкусу мог приказать одним теням сменить другие, мог попросить их сотворить другое чудо вместо того, что не вызывало у него особого восторга. Он не забыл, какая тень возникала на стене, когда «она» принимала ванну в дальнем углу комнаты, точно так же как не забыл и о том, как «она» ради забавы, весело смеясь, брызгала на него водой и как мелкие капельки падали ему на лицо и руки. Не было никакого различия между тем дальним углом комнаты и тем краем света, куда он не даст себе труда отправиться, чтобы ее там пытаться искать. Он вспоминал ванну, стоявшую около кровати и так походившую на колыбель… Не забыть бы посмотреть, кто спит в этой колыбели… Разумеется, он забыл многое из того, что «она» говорила, за время «ее» отсутствия услышал много чего другого, и одиночество сидело в нем и говорило как живое существо. «Когда мне того хочется, я приподнимаю одеяло, под которым прячется моя мама, и мы танцуем с ней в окружении артистов, мы с ней кружимся, мы танцуем лучше всех, словно подхваченные порывом ветра, мы с ней стремительно несемся по городу, мы заглядываем в мэрию, чтобы увидеть господина мэра, заглядываем в лицей, чтобы повидать моих приятелей, мадемуазель Мейер, других преподавателей. Эй, послушайте, мы здесь! Но поторопитесь воспользоваться моментом, потому что нас уже ждут в другом месте. Я действительно очень умен». Пьер метался в постели, пытаясь утешить кого-то, кого он больше никогда не увидит.

В один прекрасный день, который, быть может, был всего лишь одним из «плодов его воображения» наряду с другими такими же «плодами», Пьер заснул мирным, тихим, спокойным сном. Вероятно, он мог бы спать и спать на протяжении долгих лет, если бы его не разбудил звонкий женский смех. Он спустился вниз по лестнице. Его отец, видимо, как рухнул на диван, так и заснул, держа в руке транзисторный приемник. Пьер хотел было выключить приемник, но в этот момент пальцы Марка разжались, и приемник упал на пол. Женщина продолжала хохотать, как сумасшедшая. Пьер полез под диван и на ощупь, действуя осторожно, чтобы не сработал механизм, складывающий диван, пошарил под ним; он извлек из-под дивана приемник и какую-то официальную бумагу, которую и утащил к себе наверх, чтобы прочесть без помех.

Это было официальное письмо или уведомление.

Господин Лупьен,

извещаю вас, что в результате работы драги, осуществлявшей очистные работы в соответствии с комплексом мероприятий, предписываемых таможенной службой, 10 апреля сего года со дна пруда Бер был поднят обгоревший остов моторной яхты.

Среди обломков была найдена дорожная сумка, специально предназначенная для морских путешествий. В непроницаемом отделении был обнаружен бумажник, принадлежавший некой мадемуазель Нелли Коллине. В карточке медицинской страховки было указано имя господина Марка Лупьена, к которому следовало обратиться в случае, если с ее владелицей произойдет несчастье. В службе учета населения нашей префектуры мне сообщили, что вы – единственный, кто носит такое имя и такую фамилию в нашем регионе. Соблаговолите посетить мою контору не позднее 31 мая сего года.

* * *

На следующее утро Пьер проснулся и увидел, что Марк стоит около его кровати.

– Ну так что, малыш, как насчет ума?

– Хватит нести всякий вздор!

– Все, ты выздоровел. Можешь мне поверить, ты здорово меня напугал. Нам пришлось упорно бороться с болезнью. Я уж даже было подумал, что ты никогда не выкарабкаешься. Но ничего, все прошло. Надо будет тебе только поднабрать весу, а то ты отощал.

Он подошел к окну, чтобы раздвинуть шторы.

– Где ты был?

Ответ последовал, но как бы с запинкой:

– Я… я был здесь, а где же мне еще было быть?

А затем Марк как бы поспешил скрыть свои слова, скрыть их следы, уподобившись собаке, которая, опорожнив кишечник, скребет задними лапами песок, чтобы забросать оставшуюся позади кучку.

– Да не будь ты таким подозрительным. Мы с тобой очень устали, и ты и я.

Он сменил Пьеру повязку, порадовался тому, как выглядит рана; сел на постель.

– Знаешь, малыш, я ведь продал дом. Летом мы уедем из этого городишки. Нам надо будет еще уладить много дел, решить множество вопросов. И конечно же, никому пока ни слова!

Пьер никак не прореагировал на эту новость.

– Мы поедем в Испанию. Ну как, доволен? Ты вроде бы хотел в Йемен, но это оказалось немного сложновато. В Испании нам будет хорошо. Именно там мы обоснуемся после того, как несколько месяцев проведем в Париже. Да, кстати, мне надо будет поговорить с тобой о твоей матери.

– Мне тоже.

XVI

«Обычная драка», – решили в большинстве своем лумьольцы, смотревшие телевизор. На экране было лицо Пьера, правда, изображение было специально смазано, якобы для того, чтобы сохранить его инкогнито, но затем показали Марка, сидевшего за рулем и с мрачным видом объяснявшего, что он не желает публично выражать свое мнение по поводу этой драмы прежде, чем он получит определенные доказательства и будет иметь согласие сына, пребывающего по-прежнему в состоянии шока.

«Здорово ему накостыляли, так ему и надо, ведь он нас так подставил!» – сказали незадачливые самодеятельные артисты. «Требуем мщения! Репрессий! Чистки общества!» – завопили хором вечно всем недовольные обыватели, людишки, чей разум всегда занят поисками заклятого врага, на которого можно было бы свалить все свои неудачи. И словно посеянный ими ветер злого возбуждения забушевал над холмом, на котором стоял Лумьоль. Первого мая с неба посыпалась снежная крупа, дороги превратились в мерзкое месиво, ландыши в перелесках померзли, не успев распуститься. Проведение выставки цветов было отложено на более поздний срок, перенесли и торжественное шествие школьниц, одетых обычно в очень легкие платья с приделанными к ним крылышками из тюля. Местный торговец оружием удвоил за один день свой месячный торговый оборот, продал весь запас и даже уступил кому-то четыре кельтских ножа, украшавших витрину его лавчонки. В магазинах раскупили все решетки на окна, газовые баллончики и молотый перец, все палки, которые можно было назвать дубинами, вплоть до кухонных скалок, а также все штанишки с пуговицами и петельками, предназначенные для маленьких девочек; кстати, по местному радио передали обращение к родителям с просьбой не выпускать детей на улицу одних, без взрослых, в особенности девочек, или уж в крайнем случае отпускать по двое. Каждое утро управляющие и распорядители таких заведений, как дискотеки, а также охранники заполняли городское управление полиции, где воцарился боевой дух и где все были настроены бороться со злом не на жизнь, а на смерть. Редактор местной газетенки воспользовался случаем, чтобы посвятить вкладку проблеме преступлений на сексуальной почве, опубликовав многочисленные интервью с урологами, сексопатологами и историками, спорившими друг с другом по поводу того, какие на протяжении многих столетий существовали в человеческом обществе способы осуществления сексуального насилия человека над своим ближним, способы интимных контактов, имевших место против воли одного из партнеров.

Пьер приходил в себя и выздоравливал очень медленно. Вопреки слухам, он не жаловался на то, что ему нанесли оскорбление или что он стал жертвой насилия. Он был какой-то странный, словно заторможенный, и говорил каким-то охрипшим голосом. По его словам, он не помнил, кто на него напал, он вообще не помнил, что на него напали. Всякий раз, когда об этом заходил разговор, он видел перед собой огромное красное солнце, ощетинившееся тысячами игл, и слышал звук сокрушительного удара. После каждой произнесенной им фразы он старательно сжимал губы, а вокруг его карих глаз появлялись черные круги.

Разумеется, Пьера пригласили в управление полиции, но он не опознал ни одного из тех типов, чьи фотографии ему показывали легавые. Он все прекрасно помнил вплоть до того момента, когда солнце взорвалось и поглотило его. Пьера допрашивали в полиции, задавали ему вопросы и медики: он пообщался с психологом, с психотерапевтом и специалистом под сложным названием «кинезитерапевт», а попросту с массажистом и инструктором по лечебной гимнастике; побывал он и в лапах опытной медсестры, крайне возмущенной видом его раны, зарубцевавшейся кое-как, потому что залечили ее тяп-ляп, противу всех правил; пытался задавать ему вопросы и Жорж, на правах «доверенного лица» семьи; что-то разузнать у Пьера попробовала даже та девчушка, которую он увел со спектакля, чтобы заняться с ней любовью; однажды, подойдя к окну, он увидел сквозь занавеску, как она, одетая в белые джинсы, бродит по дороге около его дома; в волосы у нее над ухом был воткнут чуть живой ландыш; при виде Пьера девчушка вытащила ландыш из волос, прикоснулась к нему губами и положила на заборчик, а потом крикнула: «Кто это с тобой сделал?»

И всем Пьер отвечал одно и то же: «Не знаю». Марку же он отвечал: «Молчок! Ни гу-гу!» – многозначительно понизив голос до шепота, и смотрел на него так, будто бы хранил какую-то важную и тяготившую его тайну, словно пока оставалось в силе то, что он сказал тогда на прибрежной тропинке, находясь в полубессознательном состоянии, а сказал он: «Это ты».

Марк был уязвлен и оскорблен до глубины души. Теперь он находил в своей довольно двусмысленной роли преданного отца тайное наслаждение. Да, он умилялся самому себе, он пребывал в состоянии растроганной любви к самому себе, несчастному и обиженному, он буквально смаковал то чувство униженности, что он испытал от незаслуженной обиды, вернее, он упивался им. Нет, подумать только, на протяжении пятнадцати лет он являл собой чудо благородства, и вот – благодарность! Теперь он имел все основания горько сетовать на неблагодарность сына – и это после всего, что он для него сделал! Кем надо быть, чтобы сказать такое о своем отце?! Нет ничего удивительного в том, что мальчишка нуждается в помощи психиатра!

Примерно через месяц пересуды смолкли, все успокоилось. Однажды утром Пьер отправился в лицей. Он очень похудел: куртка болталась на нем как на вешалке, а если он ускорял шаг, то и самого его начинало болтать и качать из стороны в сторону. Он пересек площадь Галилея не поднимая головы и не оглядываясь; он сдал свою медицинскую справку и пошел в свой класс. Проходя через двор, он все же повертел головой в поисках малютки Исмены в белых джинсиках. Просто так, чтобы перекинуться с ней парой слов и узнать ее настоящее имя. Выглядел он неважно… Да, теперь он уже не был тем прежним крепким парнем, что мог хвастаться наличием врагов и завистников, теперь он был жалким, бледным как смерть заморышем с бегающими от страха и смущения глазами.

– Привет, царь! – сказал он, протягивая руку высокому круглолицему парню, вразвалку подошедшему к нему.

Пьер пожал влажную руку, взглянул парню в лицо и увидел расплывшуюся в глупой улыбке физиономию. Его окружили одноклассники… Его называли слабаком, его хлопали по плечам и спине, на него вылили потоки упреков и насмешек. Нет, ему не простили, что именно он провалил спектакль, что он врал, пудрил всем мозги, а заодно наговорил черт знает что директрисе и социальной помощнице, выдал всех с потрохами, и вот теперь весь класс стал предметом пристального внимания двух этих дур, ведших свое расследование и ко всему придиравшихся. «Они воображают, будто бы мы в курсе, кто это тебя так отдубасил, так что выкручивайся как знаешь, но сделай так, чтобы они от нас отстали, скажи, что это сделали те бездельники и лоботрясы, что живут вдоль берега Див, тебе это ничего не будет стоить, тем более что ты, вроде бы, ничего не помнишь, так что и опознать никого не сможешь».

После занятий Пьер отправился в больницу на последний «сеанс» с психиатром. У выхода после приема его поджидал отец.

Марк не знал толком, как теперь обращаться с Пьером, как говорить, на какой кобыле подъезжать. Вид изуродованного лица сына приводил его в отчаяние.

– Привет, малыш!

Пьер еще не успел сесть в авто, как Марк принялся нести всякий вздор, приставать к нему с вопросами насчет того, как он себя чувствует, как прошел день, что у него нового, не подозревает ли он кого-нибудь из своих соучеников.

– Никого я не подозреваю. Прекрати корчить из себя легавого.

Марк деланно засмеялся.

– И ты так до сих пор думаешь, что это сделал я?

– Нет, – протянул Пьер, издав при этом такой звук, словно у него на губе лопнул пузырь.

– Так почему же ты так сказал?

Пьер добродушно и с некоторой долей снисходительности принялся отвечать на вопрос, который он слышал по десять раз на дню. Марк внушал ему жалость. У него было такое чувство, что если он еще раз скажет: «Это ты», то его отец немедленно побежит в полицию признаваться в этом преступлении, чтобы сесть в тюрьму.

– Ну как ты не понимаешь? Я увидел, что ты склонился надо мной весь багрово-красный, с торчащими во все стороны волосами, ты дышал мне прямо в лицо, и это произвело на меня очень сильное и очень странное впечатление. Поверь, я ужасно огорчен и очень горько сожалею…

– Ну так кто же тогда?

– …

Какое-то время они ехали, храня молчание; сквозь оконное стекло они видели стлавшийся по земле туман и покрытые цветами склоны холмов. Запах свежей мокрой травы и аромат цветов проникали в кабину через невидимые щели как бы ниоткуда, пропитывали одежду, смягчали горло, спускались ниже, наполняя легкие. Миновав подземный туннель под трассой сверхскоростной железной дороги, Марк притормозил около старых железнодорожных путей. Он хотел восстановить всю сцену шаг за шагом, только и всего.

– Знаешь, этот метод восстановления хода событий действует на память безотказно. Итак, я тот, кто на тебя напал, я иду тебе навстречу или ты идешь мне навстречу… Ну, давай, попробуем…

Над обочиной дороги, там, где буйно цвел люпин, воздух от жары прогрелся настолько, что превратился в дрожащее марево. Они отошли от дороги довольно далеко, и Марк принялся разыгрывать роль злоумышленника, неожиданно, невесть откуда взявшегося перед Пьером и вооруженного неким предметом, которым можно раскроить человеку голову. Что это был за предмет, оставалось только гадать… Дубинка, приклад карабина, железный прут… Что еще? Пьер пошел ему навстречу с каким-то растерянным видом, опустив голову, а Марк ускорил шаг, держа сжатый кулак примерно на уровне носа.

Они оба остановились как вкопанные за несколько сантиметров до того места, где должно было произойти столкновение. Марк разжал кулак и похлопал сына по щеке. Тот был бледен, как полотно, да и сам Марк выглядел не лучше.

– Еще шаг, и я бы размозжил тебе башку!

Он задыхался, как в тот день, когда подобрал Пьера на тропинке.

– Ты посмотрел на меня. Ты же посмотрел на меня, собиравшегося на тебя напасть, посмотрел пристально. И на того, другого, ты тоже волей-неволей посмотрел. И ты знаешь, кто это был. Ну так сделай же над собой усилие, малыш, вспомни!

Пьер заложил руки за спину.

– Мне кажется, что я тогда заснул на ходу… шел и спал… а когда я вновь открыл глаза, то увидел тебя.

Марк не смог сдержать нервного вздоха.

– Ты никого не встретил по дороге к дому?

– Встретил… тебя…

Они вернулись к машине. Пьер сел, закинув голову на подголовник, вытянув ноги и зажав руки между коленями. Марк не отчаивался, потому что, ощутив в себе призвание следователя, надеялся еще что-то разузнать, разнюхать. Он полагал, что в конце концов выяснит, кто эти подонки.

– Мне кажется, их было несколько, и ты с ними знаком, ты знаешь, кто это был. На днях ты все вспомнишь, вся сцена как бы всплывет у тебя из тайников, со дна памяти, и ты увидишь ее мысленно, но как бы воочию. А мне тогда останется лишь сделать то, что положено отцу… Да, провалы в памяти случаются, но это проходит. Да, а что сказал психиатр? Что он с тобой делал?

– Заставил вытянуть вперед руки.

– Ну и что дальше?

– Сказал, что они больше не дрожат.

– А ну-ка покажи. Да, действительно… А больше он ничего не сказал?

– Он сказал, что хотел бы увидеть нас с тобой обоих. Он полагает, что мы с тобой оба страдаем неврозом.