Текст книги "Осмос"

Автор книги: Ян Кеффелек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Около полудня, когда Лора Мейер уже в который раз повторяла матери, что она не хотела ее обидеть, что все, что она наговорила, нельзя воспринимать всерьез, и что не надо все так драматизировать, ее взгляд упал на сочинение. В мозгу молнией промелькнула ошеломляющая мысль… Она больше не слушала и не слышала, что ей там бубнила в ухо ее мать, прямо посреди фразы, даже не подумав, какой это будет иметь эффект, она повесила трубку и вызвала к себе ученика, претендовавшего на то, что он является автором сего опуса.

– Подойди поближе, Ксавье, зайди на минутку, – сказала она мальчишке, переминавшемуся с ноги на ногу на пороге и явно стремившемуся поскорее удрать. – А знаешь, ты что-то не выглядишь таким уж разнесчастным…

– И вы тоже, мадам, – ответил он несколько развязно, но было видно, что тема разговора его поразила и ошеломила. – Это все?

– Да нет… видишь ли, я не имею особых на то оснований… моя мать не уходила из дому, когда я была маленькой…

– Тем лучше для вас, мадам, – протянул он, изумляясь все более и более и выказывая свое удивление все в более дерзкой, граничащей с грубостью форме.

– А ну-ка присядь, – сказала она, заметив, что он уже повернулся и собрался уходить. – Меня кое-что беспокоит…

Он закатил глаза, словно желая показать, как ему все это надоело. Он продолжал стоять, слегка покачиваясь, выпятив грудь и засунув руки в задние карманы брюк, которые ему в соответствии с писком молодежной моды были велики и складки которых лежали гармошкой на огромных кроссовках; для «пущего понта», как говорится, шнурки кроссовок были завязаны так, что язык вываливался чуть ли не наполовину. Короче говоря, перед ней был современный малолетний главарь банды таких же малолетних преступников, перешедший от материнского молока прямо к кока-коле.

– Твоему отцу не слишком затруднительно воспитывать тебя одному?

Он окинул взглядом стены, словно призывая их в свидетели проявленного им великого терпения по отношению к этой приставале, и сжал губы, скорчив гримасу, означавшую: «Эй, поосторожнее на поворотах, дамочка! Я не какой-нибудь дуралей, чтобы со мной можно было разговаривать таким тоном! Я не какой-нибудь нищий косоглазый или переселенец из Индокитая! У моего папаши денег куры не клюют. Я – сын владельца ресторана, хоть кто-то и называет заведение моего папаши трактиром. И я тоже буду потом владельцем ресторана. Вот так-то!»

– К чему это вы клоните? – сказал он охрипшим от переполнявшей его спеси голосом. – Что это вы задумали? Вас что, мой отец заинтересовал? Вам что, надоело получать ваши шесть тысяч франков в месяц? Вы хотите узнать его номер телефона? Так это мигом, вызовем по мобиле, в чем вопрос-то?!

– О’кей, – сказала Лора и придвинула к мальчишке телефон. – Вот звони, а я зачитаю ему твое сочинение.

Он с трудом сглотнул, и было видно, как заходил у него на еще полудетской шее кадык.

– Какое сочинение?

– Вот это… Это ведь твое сочинение о твоих первых детских воспоминаниях?

– Какие еще воспоминания? – дерзко переспросил он, но все же соизволил опустить глаза и взглянуть на листки, которые показывала ему Лора.

Вдруг выражение его лица изменилось, словно он вспомнил о чем-то, о каком-то пустяке, о какой-то дурацкой истории или глупой затее. Он вытащил одну руку из кармана и вытер нос кулаком.

– Ну ладно, – сказал он, явно чем-то раздосадованный, с обидой в голосе, – я все понял. Ну, это все ерунда, какое это имеет значение… что за важность? Да и вам-то какое дело? Разве в этом заключается ваша работа? Ведь вы – социальная помощница? Ну и занимайтесь, чем вам положено, а в чужие дела не лезьте!

Он взял сочинение двумя пальцами, словно это были грязные трусы, и небрежно уронил на стол.

– Я не знаю, что там была за тема, я знать не знаю, что там написано, и мне плевать на эту писанину, я не нуждаюсь в помощи социальной помощницы, мне нужна только хорошая оценка для того, чтобы у меня был хороший средний балл за год, вот и все. И не доставайте меня с этой чепухой!

Лора слушала наглеца совершенно спокойно. Глаза у нее были светло-зеленые, прозрачные, и никогда нельзя было понять, о чем она думает. Правда, она сама этого порой не знала, когда возвращалась из Парижа и нервы у нее были на пределе, а надо было не подавать виду. Ну ладно, этот маленький самодовольный, надутый спесью болван сам идет в руки… Сейчас он получит, но так ему и надо!

– Ты знаком с Нелли?

Парень, казалось, был огорошен так, будто свалился с небес.

– А кто это?

– Пьер – это твое второе имя? Любопытно… Ведь тебя вроде бы зовут Ксавье…

– Да с какой стати мне зваться Пьером? С чего это вы взяли?

– Но ведь в твоем сочинении рассказ ведется от имени Пьера, это он, Пьер, описывает свои детские воспоминания. Объясни мне, пожалуйста, как это может быть.

Лицо парня исказила злобная гримаса. Он завопил:

– Так вот, значит, как! Он что же, не изменил свое имя на мое? Ах он, болван! Задница!

Опомнившись и сообразив, что наговорил лишнего, он попытался запудрить Лоре мозги и понес какой-то вздор, но она прервала его. Итак, она позвонит его отцу. Да, кстати, а почему именно отцу, а не матери? Она попросит их немедленно зайти к ней и прочитает им его сочинение.

– А еще ты при них произнесешь вслух все, что ты мне тут наговорил насчет огромной разницы между такими «косоглазыми» или переселенцами из Индокитая, как я, и такими богатеями, как вы, у которых денег куры не клюют!

Он покачал головой и принялся умолять ее не делать этого. У них с отцом и так постоянно идет война, отец-то нрава бешеного, у него уже этой зимой были проблемы с сердцем. И он грозится засунуть его в пансион.

– Знаете, почему я так поступил? – сказал мальчишка, хватаясь руками за край стола. – Потому что я не хочу отправляться в пансион. Это не мой уровень, это не по мне!

По его словам выходило, что в классе далеко не он один мухлевал с домашними заданиями. Он вместе со своими друзьями-приятелями наладили, опять же по его выражению, одно очень «симпатичное дело», суть которого состояла в том, что для того, чтобы избежать ненужного кровопролития, была полюбовно заключена сделка, довольно хитроумная, между ними и Пьером, который должен был, если употребить лексику, принятую в юриспруденции, «возмещать моральный ущерб».

– Вам известно, что за работу выполняет его отец? Он заявляется к людям с собаками и двумя-тремя подручными из числа «косоглазых», он забирает у них все, что есть ценного, грузит в грузовик и прямиком везет в зал, где имущество продают с молотка.

Итак, по его словам, выходило, что сын расплачивался за грехи отца, и это, по его мнению, было вполне нормально. Пьера держали в страхе и повиновении, на субботу и воскресенье ему сбагривали все домашние задания, в особенности по математике, чертежи и рисунки; время от времени его просили за кого-нибудь написать сочинение. Это и было с его стороны возмещением морального ущерба, причиненного его отцом жителям городка.

– Вот как! Значит, того, кто это написал, зовут Пьер?

– Ну да, Пьер Лупьен, – сказал Ксавье, презрительно кривя губы. – Нет, ну что за дрянь! Он специально написал сочинение от своего имени! Это он так решил повыпендриваться! Показать себя! Бунт решил поднять! Вы находите, что это по правилам? Разве он не заслуживает того, чтобы ему за эту подлянку расквасили нос или своротили скулу?

– Пьер Лупьен… – протянула чуть ли не по слогам словно громом пораженная Лора.

В ее памяти из отдельных кусочков, как в калейдоскопе, начала складываться картина, имевшая отношение к одной стародавней загадочной истории, картина проступала все четче, все ясней, и то, что она сейчас видела, вызывало у нее желание закричать, завыть. Рюкзачок, раскачивающийся под порывами ветра на ветке куста, растущего у края обрыва… «Что вы об этом думаете?» Она не могла мыслить здраво и ясно, ей было страшно. Да, теперь все вставало на свои места. С Нелли произошло несчастье… И теперь она держала в руках не школьное сочинение, а свидетельские показания очевидца!

Ближе к вечеру дождь кончился. Лора стояла у окна уже одетая, в плаще, и смотрела, как умирает день, как сгущаются сумерки. Типичное для Лумьоля зрелище для этого времени года, как его называют еще «порой меж волком и собакой»: над городом дрожит какой-то призрачный голубоватый свет, слегка окрашенный вдалеке, у холмов, в розоватые тона. Пьер Лупьен так и не пришел. Все же она не решалась уйти. В тот достопамятный вечер у себя дома она так же ждала Нелли, с тем же чувством страха. Она точно так же стояла у окна и пыталась себя убедить: она скоро приедет или придет, снег ее не остановит, если с мотоциклом что-то случится, она часть дороги пройдет пешком. Она сказала, что придет, и она придет… Она не пришла, и больше никто и никогда ее не видел… Стали говорить, что она покинула их края… как будто бы куда-то уехала… «Чушь!» – думала Лора. Первые воспоминания Пьера подтверждали ее подозрения и укрепили ее убеждение, существовавшее и раньше, а именно в том, что с Нелли приключилось какое-то несчастье. Да, но что же все-таки произошло?

Она выходила из кабинета и уже открыла дверь как раз в ту минуту, когда с обратной стороны, то есть со стороны темного коридора, ее тоже кто-то пытался открыть. А ведь она не слышала, чтобы в дверь постучали… Лора оказалась лицом к лицу с высоким юношей, совершенно оторопевшим от ее столь внезапного появления. От неожиданности парень вздрогнул. Она еще держалась за дверную ручку, он тоже не выпускал ее из рук.

– Ты опоздал на полтора часа, извини, мне очень жаль, но я должна идти.

«Ее ждет красная машина», – подумал Пьер, немного отступая назад, чтобы поскорей убежать.

– Подожди! – крикнула Лора, выйдя в коридор.

Он послушно вернулся, она включила в кабинете свет.

– Сядь-ка на минутку.

Она с ним заговорила! Сама! Она стояла у стола, ее плащ был расстегнут на груди и чуть распахнулся, так что стал виден довольно длинный бежевый шарф. Он наконец увидел ее руки: они были изящные и в то же время округлые, слегка загорелые или смугловатые, с коротко подстриженными ногтями, и ни одного кольца!

– Ты знаешь, почему ты здесь? Почему я тебя вызвала?

– Нет…

– Я хотела тебе кое-что сказать…

Она рассматривала этого красивого паренька, умиравшего не то от страха, не то от робости, и видела большие темные глаза, непокорную прядь волос, иссиня-черных, как вороново крыло, спадавшую на лоб, капельки пота на висках. Подумать только, это же сын Нелли, повзрослевший на семь лет! Она знала его мать еще в ту пору, когда та была беременна, но животик у нее был такой крошечный, что и заметно-то ничего не было; прямо-таки волшебство, будто бы родить на свет собиралась не земная женщина, а фея! Она видела его, когда он был новорожденным младенцем и лежал в специальной колыбели под колпаком, где поддерживалась постоянная температура, в так называемом «инкубаторе», потом она не раз видела, как его мать кормила его грудью, сидя на траве на берегу реки Див, она видела, как он ковылял на еще нетвердых ножках в ползунках по терраске их домика, она видела его первую улыбку, слышала первый смех. Его мать повсюду таскала его с собой, сначала в рюкзачке, потом – на руках, потом водила за ручку, возила на мотоцикле.

– Я… я знала твою мать.

Он не вздрогнул, не выказал удивления, он даже бровью не повел!

Он думал о красной машине…

– Да плевать мне на мою мать, – еле слышно сказал он, а потом чуть громче добавил: – Да нет, я шучу.

Он изнемогал от свалившегося на него счастья и от пережитого напряжения, так что готов был положить голову на стол и заснуть блаженным сном.

– Ты что, мне не веришь?

– Нет, очень даже верю!

Она хотела что-то сказать, но запнулась на полуслове, а потом резко переменила тему и немного насмешливо спросила:

– Итак, ты выполняешь роль «общественного сочинителя» для всех бездельников и дураков в классе?

– И не только в моем классе. Таким образом я плачу долг обществу. Так они говорят.

Произнес ли он эти слова на самом деле? Конечно, нет. Это на острове Дезерта так говорили юные ссыльные, они этим очень гордились, они этим похвалялись, это была их любимая шутка. Они говорили, что «настоящий подопытный кролик» пенитенциарной системы никогда не должен быть без дела, он всегда в движении, он никогда не отдыхает, потому что ежеминутно и ежесекундно он платит свой долг обществу. Что бы он ни делал, где бы он ни был, дрыхнет ли он на койке или валяется на песке, разомлев от жары под лучами солнца, находится ли он в столовой или в сортире, отдыхает или выполняет какую-то работу, бьет ли он кому-то из сотоварищей по несчастью морду или бьют морду ему, этот «подопытный кролик», или «ковбой» на языке колонистов, должен был лезть из кожи вон, чтобы заплатить свой «долг обществу»: и каждый из них платил, и платил щедро, так что в конце концов общество получило целое состояние, вот только из чего оно складывалось? Из одиночества, из всяких нелепостей, из тоски и горя… Но таким образом каждый из них как бы искупал свою вину, платил выкуп за ту кучу дерьма, которую он навалил между собой и обществом, которому платил за все неприятности, что он ему причинил. Как и все остальные, Пьер платил свой неоплатный долг, но считал, что этот долг ему навесили на шею обманом, в результате какого-то чудовищного жульничества. Если бы Лоре было не тридцать два, а ему не было бы всего тринадцать, если бы возраст позволил бы им устремиться друг к другу, если бы он смог произнести ее имя, если бы он смог прижаться губами к ее губам, если бы смог поговорить с ней откровенно, если бы смог объяснить, какие чувства он к ней питает, то тогда бы он смог растопить замерзшие, покрывшиеся льдом воспоминания о своей матери под воздействием любви к нежно любимой, зацелованной им Лоры, тогда он смог бы вернуть себе память после стольких лет забвения и тогда бы он никогда в жизни не услышал бы ни о каких «ковбоях», не увидел бы, как солнце встает над островом Дезерта и выплывает из моря рядом с кратером потухшего вулкана. Тридцать два года минус тринадцать: девятнадцать лет. Вот чему был равен настоящий долг перед ним, но кто ему его заплатит? Эта любовь могла бы поглотить его целиком, она могла бы вобрать в себя все то, что он испытал, когда смертельно скучал и томился в своей комнате в Лумьоле, она могла бы поглотить все его дурные чувства, все его сны и мечты, всю ложь, она могла бы поглотить ту любовь, что он питал к отцу, любовь, подвергавшуюся испытанию самыми ужасными подозрениями. Он думал, как это все сказать Лоре в ее кабинете, он думал об этом, слушая звуки ее голоса, разглядывая ее руки, на которых не было ни единого кольца, пересчитывая крупные пуговицы на ее плаще, заглядывая в ее светло-зеленые глаза. Ах, как же ему хотелось сказать ей: «Это ради вас я стал „общественным сочинителем“, ради вас одной… для тебя Лора, ведь тебя и в самом деле зовут Лора? Ты замужем?» Но он так ничего и не сказал. Не выдавил из себя ни слова…

Через час, выйдя из лицея, Пьер не увидел на улице напротив дверей никакой красной машины. Он был счастлив! Она была знакома с его матерью! А он теперь был знаком с Лорой! Нет, он не выбросит свою тетрадь, не перестанет вести записи, ведь ему надо столько записать! Он должен описать, какими духами от нее пахнет, какие у нее серо-зеленые, с золотистыми искорками глаза, какая у нее родинка на шее, и какая шея, какая восхитительная, какая потрясающая шея! С ума сойти! А еще надо было описать ее руки, и покатые плечи, и как она дышит и от ее дыхания приподнимается свитер, и ее грудь, такую прекрасную, наверное, ведь даже скрытая одеждой, она выглядела великолепно. «Какая грудь!» – мысленно ликовал, заходился от восторга Пьер, желавший описать и все то, что он хотел бы поцеловать: рот, хорошенькие ушки, прятавшиеся под светлыми прядками волос, ни у одной девчонки в коллеже не было таких маленьких ушек, можно было бы устроить конкурс, и Лора стала бы победительницей! Сегодня вечером он запишет в своей тетради: «Я люблю Лору!» Он возвращался домой, не чуя под собой ног от восторга и перевозбуждения, то громко гогоча, то вопя от распиравшей его радости. «Какое же это наслаждение, быть счастливым! Какой кайф! Но ни слова Марку! Она знала его мать? И что же? А теперь он знаком с ней! У них на завтра назначено свидание… Настоящее свидание! О, моя любовь!»

XII

«Вот он уже пришел домой, – думает Лора. – Он проходит через сад, вытаскивает ключ, открывает дверь и исчезает в доме. Вскоре вернется его отец и тоже исчезнет за дверью. С дороги среди деревьев будет виден огонек». Он будет гореть всю ночь. Давным-давно именно у дороги, скрытая от взоров купой деревьев, она ждала Нелли, а позже, уже после исчезновения Нелли, она всегда останавливала машину, глушила мотор и смотрела на освещенное окно. Легкий ночной ветерок пробегал по кроне деревьев, заставляя листву тихо шелестеть, а Лора долгое время оставалась в машине, сидела неподвижно, как сидит сейчас у себя в кабинете, словно в какой-то полудреме, погруженная в свои мысли, но несмотря на эту полудрему, она все же наблюдала за окном. У нее было такое чувство, что этот огонек в ночи говорит ей больше, чем сказали бы обитатели этого дома, если бы она вдруг набралась храбрости и позвонила бы в дверь. Чем дольше она сидела в машине, тем глубже погружалась в полудрему, и у нее возникали видения, галлюцинации, светящаяся точка увеличивалась, разбухала, и Лора видела себя как бы со стороны: вот она подходит к дому, вот поднимается по лестнице… она видела, как борются чьи-то тени, слышала звуки рыданий и брань, слышала полузадушенный хрип ребенка, свой собственный вопль изумления и ужаса… А потом… потом она защитила диплом и обосновалась в квартирке в преподавательском квартале, в так называемом «городке имени Брассанса», и с головой ушла в работу. Иногда она вспоминала о Пьере и чувствовала угрызения совести из-за того, что тоже как бы бросила этого ребенка. И вот однажды она направила в этот дом свою сослуживицу, занимавшуюся семейными вопросами. Ее коллега добросовестно относилась к своей работе и представила пространный доклад. Прочитав этот доклад о состоянии дел в семействе Пьера Лупьена, Лора узнала, что господин Марк Лупьен получал пособие на ребенка, полагающееся матери или отцу, в одиночку воспитывавшим ребенка и не имеющим никаких известий от покинувших их супругов. По свидетельству коллеги Лоры, господин Марк Лупьен был глубоко оскорблен совершенно необъяснимым уходом из семьи его жены, и он не был уверен в том, что мог правильно ответить на вопросы, мучившие Пьера, но что в своем поведении к ребенку он руководствуется отцовской любовью и только ею одной. Этот честный человек ни от кого ничего не требовал, кроме того, что ему было положено по закону. Что же касается ребенка, то на него просто приятно посмотреть. Прелесть, что за мальчик!

И вот уже на протяжении нескольких часов Лора, одетая и приготовившаяся было уходить, шагала из угла в угол по своему кабинету, погрузившись в размышления и воспоминания. Она словно наяву вновь увидела этого «честного человека» таким, каким он предстал перед ней тогда в роддоме: это был настоящий хулиган с длинными волосами, перехваченными банданой, от него дико несло вином, словно он весь был проспиртован, глаза… глаза бессмысленные, как пуговицы, и он был совершенно неспособен написать в строчку два слова. Ну что сказать, шпана, да и только! Она вновь видела, как он, уже обритый наголо, слоняется по саду, весь какой-то расхристанный в не заправленной в брюки рубахе… И что же? Восемь лет спустя он восседал на почетном месте на родительском собрании, с напомаженными, аккуратно зачесанными волосами, в хорошем галстуке, для пущего кокетства словно набросив на себя флер меланхолии. Он мастерски играл роль покинутого супругой мужа, которого весь город как бы взял под свое крыло. Да, это был вполне достойный господин, отважный человек, в одиночку воспитывавший ребенка. И как же повезло его сыну, что у него такой отец! А его жена… нет, ну вы подумайте, вот шлюшка!

Лора нерешительно и как бы украдкой, словно ее кто-то может увидеть и осудить, открывает нижний ящик письменного стола и задумчиво смотрит на пачку сигарет, лежащую на ворохе газетных статей, в которых речь идет о лечении рака легких. Обычно она показывала пачке язык и закрывала ящик. Нет боли, и нет морфина, и нет метастазов. Она не курила с Нового года, а сегодня просто умирает от желания закурить. Она выдерживает обжигающий взгляд горящих огнем глаз демона соблазна, нашептывающего ей: «Всего лишь одну сигарету! Половину! Грех-то невелик! Ну лишишься четверти легкого, невелика беда!» Лора берет пачку в руку, нюхает ее, жадно втягивая запах, покусывает ее, пощипывает, а потом внезапно сминает в кулаке и бросает обратно в ящик. Но рука ее не может оставаться без дела и торопливо шарит в ящике. Лора ищет черную зажигалку, подарок Нелли, ищет и находит. Легкий щелчок, и появляется язычок пламени. Если бы вот такие язычки могли говорить, они многое могли бы порассказать! Однажды ночью Нелли бросилась к окну, на фоне которого вырисовывался силуэт Марка. В одной руке он держал зажженную зажигалку, в другой… другой он держал за ножку новорожденного младенца… держал уже за окном, над пустотой… Он орал, что вот-вот выпустит ножку Пьера, что выбросит малыша из окна, потому что ему невтерпеж, потому что он хочет с ней спать, он не может больше ждать, он хочет с ней трахаться сейчас, немедленно, что это вопрос жизни и смерти, всего один раз…

Пламя погасло. Прошло тринадцать лет, Нелли здесь больше не живет, но двое других, отец и сын, по-прежнему здесь, неразлучные, как пальцы одной руки. Изо дня в день по вечерам они садятся за один стол и ужинают. «Ну, как прошел день? Кого ты видел? С кем встречался? Ты хочешь есть?» Они шутят, смеются, они научились изображать веселость, они желают друг другу спокойной ночи, они засыпают и во сне всматриваются в себя, в сокровенные, потаенные уголки своих душ. В глубинах своих душ они друг друга ненавидят, причем сами даже не знают, как сильно это чувство.

Заседание дисциплинарного совета состоится завтра вечером, и Лора мучительно ищет свою линию поведения. Она пытается найти способ заставить Пьера заговорить, потому что этот мальчик, о котором она почти ничего не знает, внушает ей нечто вроде робости. Она не хочет заманивать его в ловушку, но все же хочет плавно и мягко привести его в такое состояние, чтобы он все сам выложил начистоту, чтобы он выговорился, чтобы он почувствовал поддержку и благорасположение администрации, чтобы он поверил в то, что члены этой администрации имеют право тревожиться о нем и хотят ему помочь. Официально темой завтрашнего заседания дисциплинарного совета была объявлена проблема взаимоотношений между учащимися и в особенности проблема вымогательства, принимавшего порой весьма причудливые формы. Но Лора думала о том, что будет после того, как Пьер выложит все маленькие школьные тайны, и после того, как он выслушает всю пустопорожнюю слащавую болтовню директрисы. Но Лору интересовало вовсе не это… Вообще-то ей было плевать на ловкачей и пройдох, мухлевавших с сочинениями! Чего бы она хотела по-настоящему, так это увидеть, как Пьер «сдастся» перед свидетелями, услышать, как он признается в том, что дома у него настоящий ад, что все его счастливое детство – это сплошной обман и что его гнетет одна история, которую почти невозможно пересказать обыкновенными словами. Да, Лора хотела, чтобы на заседании совета разыгралась драма, чтобы разразился скандал, чтобы было проведено настоящее судебное расследование всех обстоятельств дела, с участием полиции и журналистов, не имеющих ни стыда, ни совести. Итак, она сможет достичь поставленной цели. Она отомстит за Нелли.

Неужели она этого добьется? Завтра вечером директриса не простит ей ни одного неправильного шага, ни одного слова, которое может быть расценено как вторжение в частную жизнь. Она потребует строгого соблюдения повестки дня и не допустит никаких отклонений в сторону. Госпожа директриса – особа очень и очень ловкая, она любит все представлять в ложном свете, любит фальшь и фальсификации. Истина выглядит не слишком приглядно? Ну что же, не беда! Этой истине вставят зубы, подтянут кожу на лице и шее, ее приукрасят, сделают макияж, так что запудрят мозги и задурят голову любому! Лора всегда презирала директрису и ненавидела всей душой. Директриса в чем-то напоминала ей ее мать.

Взгляд Лоры падает на еще один подарок Нелли: на бонсай. Деревце явно чувствует себя прекрасно, хотя питается одной лишь минеральной водой. Но взгляд Лоры устремляется вниз, к открытому ящику стола, где валяется пачка сигарет. Она решительно хватает пачку, каким-то отчаянным жестом, после которого уже не будет пути назад, срывает красную ленточку, поднимает крышечку, сминает фольгу и подносит к носу уложенные в два ряда сигареты с восхитительным медовым запахом. Всего семь затяжек… да, она разрешает себе сделать всего семь затяжек, и ни одной сверх того, и пусть ее мать сдохнет на восьмой, пусть отправляется к дьяволу! Зажав сигарету в зубах, Лора пытается извлечь язычок пламени из зажигалки, она щелкает раз, другой, пятый, десятый, двадцатый… Что за черт! Ведь она только что работала! А теперь не работает! Лору охватывает паника, ведь у нее нет при себе спичек, нет другой зажигалки, а курить хочется до смерти! Да она умрет, если будет вынуждена отказаться от идеи закурить! Покончит с собой! Перед ее внутренним взором быстро-быстро мелькают картины и образы, связанные с огнем: вот ярко пылает живой факел, в который превратил себя борец за мир, вздумавший таким образом выразить свой протест против войны; вот горит ствол и даже корни оливы, в которую ударила молния; вот по склону Этны во время извержения ползет дымящийся и пылающий поток лавы; вот в подвале лицея, на кухне, запертой на ключ, горит огонек в старой-старой колонке для подогрева воды… Когда Лора была маленькой, она собирала кремни, ударяла один о другой, высекала искру, а еще она, сидя на песке, быстро-быстро терла друг о друга палочки, и они начинали дымиться… А еще ей кажется, что в детстве она просто могла щелкнуть пальцами, и появлялся огонь, что она могла испепелить муравейник высотой с нее, просто пристально глядя на него, потому что ее слезы превращались в смертоносные лупы, при помощи которых она могла фокусировать солнечные лучи… В бешенстве она бросает сигарету и сминает пачку. Внезапно от нечаянного щелчка из зажигалки вырывается последнее облачко газа и появляется желтоватое пламя. Чудо! Чудо! Значит, Бог все-таки существует, и он тоже курит! Она сует сигарету в рот, подносит ее к огню, но не затягивается, а только косо, с некоторым подозрением посматривает на гаснущее пламя. «Все! Зажигалка окончательно выдохлась! Какая же я идиотка». Лора бросает сигареты и зажигалку в ящик. Она не будет курить сегодня ночью, потому что в эту ночь она бы, если бы закурила, дымила бы как паровоз, так что все пепельницы к утру были бы переполнены. Ощущая во рту какой-то мерзкий привкус, Лора берет жевательную резинку и садится в кресло, закинув голову назад и подложив под голову руки. «То ли я изменилась, то ли просто постарела», – шепчет она, тяжело вздыхая.

Не важно, – выкурит она сигарету или нет, но она отомстит за Нелли!

Когда Лора приехала в Лумьоль, ей было восемнадцать, и была она очень впечатлительной девчонкой, склонной к крайностям во всем, к тому же находилась в ссоре со всем белым светом, потому что была на этот белый свет смертельно обижена. Послушать ее, так ей тогда просто не сиделось на месте, вот она и приехала в Лумьоль. Она довольно лихо готовилась к защите диплома по специальности социальной помощницы, не придавая особого значения своей работе, и она могла бы в тот момент без раздумий последовать на край света за террористом с нежными руками или за своим заклятым врагом. Итак, в Лумьоле она проходила практику в клинике «Аврора», расположенной в верхней части города, в родильном отделении. Скучать там было некогда. Она потом частенько вспоминала молодого папашу, лежавшего на носилках в коридоре, и всякий раз ее разбирал смех… Через два дня на третий Лора возвращалась домой, она сняла его себе за городом, неподалеку от перевала, и там она забывала и о Лумьоле, и о лумьольцах, о молодых людях, увивавшихся за ней, их было очень много, прямо-таки навалом, но выбрать было не из кого, потому что их уровень умственного развития иначе как пещерным назвать было нельзя. К счастью, у Лоры была клиника и работа. На второй год ее допустили к серьезному делу, и она стала ассистенткой заведующей отделением, дамы суровой, со своими строгими принципами, матери семейства, для которой и пациентки были ее детьми. Лора видела очень и очень тяжелые случаи, почти безнадежные, например, девочек-подростков, доведших себя до анорексии из-за желания иметь стройную фигуру, а потому моривших себя голодом и дошедших до того, что организм стал отторгать всякую пищу и начал поедать самое себя; видела она и отцов, отличавшихся бешеным нравом, и несчастных девочек, у которых бабки-знахарки пытались удалить плод при помощи вязальных спиц и крючков; приходилось ей сталкиваться и с жертвами дядюшек-педофилов, а также нянюшек-садисток, с детьми сектантов-фанатиков, отличавшимися такой худобой и бледностью, словно растили их в подземелье; с другой стороны, видела она в палатах и растерянных старух, чьих-то бабушек и прабабушек, у которых было неладно с головой; и всем она помогала выпутаться из затруднительного положения, она помогала обрести твердую почву под ногами тем, кто, впав в отчаяние, утрачивал контроль над собой настолько, что вел себя как малый ребенок.

И вот однажды утром Лора стала свидетельницей того, как в холле клиники появилась девушка в самом плачевном, если не сказать жалком состоянии, утверждавшая, что у нее уже отошли воды. Она бормотала какой-то вздор про то, какое долгое путешествие она проделала для того, чтобы попасть сюда, о том, что известила настоящего отца о приближении родов, о том, что ее преследует какой-то псих, что он опасен, что ему ни в коем случае нельзя сообщать, что она рожает, потому что он без колебаний может поджечь больницу и похитить у нее ребенка. На протяжении трех дней она находилась в прострации. Никто о ней не наводил справок, ни настоящий отец ребенка, ни мнимый, ни любовник, ни дружок… Накануне выписки из клиники Нелли залилась слезами и принялась каким-то странно-ровным голосом сетовать на то, что всякий раз почему-то «напарывается» на негодяев. Но самым худшим из всех негодяев был Марк. Кучу денег… он был должен ей кучу денег, к тому же он разбил ее мечты, погубил молодость, но ведь он ничего никогда не заплатит! «Ни су! У этого человека благородства – как у пиявки, да что там говорить, ведь он просто вор!» Когда Нелли ехала в Лумьоль, ей казалось, что она хочет только одного: убить его – это было бы всего лишь актом справедливого возмездия, но малыш уже шевелился у нее в животе, и она подумала, что он заслуживает лучшей участи, чем мать, отбывающую срок в тюрьме за убийство. Самое же неприятное в ее положении было то, что ей, по сути, некуда идти, кроме как на улицу, да и денег совсем нет…