Текст книги "Осмос"

Автор книги: Ян Кеффелек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Внизу металлическим блеском отливала река Див. Он понюхал свои пальцы. Он вспомнил болтавшийся на перилах сохнущий топик, взгляд испуганных глаз затравленной белки, руки, обращенные ладонями вверх, к небу. Ах ты, хренов корифей! Он вновь увидел Йемену и себя на этом помосте, в этом «мыльном пузыре», летевшем сквозь пространство… вероятно, им не надо было оттуда слезать… Вдруг он увидел рядом с собой в таком же пузыре свою мать, читавшую книгу. Да, конечно, это она, он узнал ее! Как всегда, на протяжении долгих-долгих лет она была очень увлечена чтением. Она никогда не могла дочитать книгу до конца, она читала, не поднимая головы, не отрываясь, она только и делала, что переворачивала страницы в полной тишине, молча… Она была так близко и так далеко… «Мама, дай мне тоже почитать!» В ту же секунду он увидел Марка, пытавшегося обнять и поцеловать Лору. Пьеру стало страшно. Он остановился. Луна, слегка затянутая легким облачком, медленно поднималась вверх по небосклону. Ему казалось, что в листве среди ветвей мелькают чьи-то глаза, что кто-то на него оттуда смотрит. Птицы? Люди? Звери? Иногда ему казалось, что откуда-то до него доносятся чьи-то смешки, чье-то хихиканье. Нет, ну надо же быть таким трусливым зайцем! В какой-то момент ему показалось, что впереди маячит черная масса отцовской машины.

– Папа? – неуверенно прошептал он, глядя в сторону густых зарослей у края дороги.

Тьма, заключившая его в свои объятия, нашептывала ему на ухо: «Великая новость ждет тебя, малыш! Видишь ли, она потеряла память, впала в детство, она знать не знает, кто ты такой… Великая новость: она ехала в метро и неправильно повела себя, чем спровоцировала нападение, и вот теперь она в коматозном состоянии, да, твоя мать недееспособна, мой мальчик, и мы свободны, нам не надо ни от кого скрываться… Великая новость: самолет, на котором она летела, чтобы повидать нас, рухнул в море, никто из летевших на нем не спасся, ну, конечно, летела-то она не к нам, а собиралась где-то трахаться черт знает с кем, с моими-то денежками, они пришлись ей очень кстати… Великая новость, малыш: мы с Лорой скоро поженимся, она ждет ребенка…»

Пьер бежал и бежал, чтобы не слышать ничего, кроме пульсирующей в ушах крови… Вместо того чтобы на развилке побежать по тропе, которая привела бы его к дому, он побежал прямо, словно вообще думал убежать из долины. Вдруг он почему-то вспомнил, что за день до того из реки около плотины выловили тело какого-то старика, вернее, не тело, а то, что от него осталось после того, как беднягу изрубили на мелкие кусочки турбины; скорее всего это был какой-то рыболов, которого, вероятно, преднамеренно столкнули в воду. Пьер остановился, согнулся пополам; он задыхался, ступни босых ног, израненные о щебенку, саднили. Он упал навзничь, сложил руки на груди. Он умирал от жажды. Чуть переведя дух, Пьер стащил рубашку и подложил себе под голову. Да, он вот так и пролежит здесь всю ночь, не смыкая глаз, не думая ни о чем… Когда его глаза привыкли к темноте, он увидел неподалеку трибуны. Вот оно что! Он оказался не на дороге, а посреди стадиона, на лужайке. По всей видимости, на площадке для игры в бейсбол. Раньше он никогда здесь не был. В Лумьоле никто не играл в бейсбол, в клубе был всего лишь один член: сам мэр, – так сказать, для того, чтобы подавать хороший пример.

Пьер опять улегся на траву и собирался уже было заснуть, когда ему показалось, что до него донесся шум мотора. Кого это еще принесло? Он пристально вгляделся в черную дыру единственного входа и бросился к трибунам, чтобы там спрятаться, но на балюстраде он наткнулся на железную защитную сетку, преградившую ему путь к отступлению. От всех пережитых за этот вечер передряг он чувствовал себя совершенно разбитым, сил на то, чтобы перелезть через сетку, у него не было, и он повернул назад. На другом конце стадиона вспыхнул яркий огонек: луч света бил из фары мотоцикла. Мотоцикл быстро приближался, поднимая пыль, и небольшое облачко плыло вверх, к звездам. Мотоцикл вилял на лужайке из стороны в сторону, выделывал петли и зигзаги, потом громко взвыл, когда седок дал полный газ; к реву мотора присоединились взрывы хохота и ритмичные звуки музыки. Мотоцикл резко затормозил у самых ног Пьера. В «седле» этой прекрасной белой, вернее, кремовой машины восседал какой-то ирреальный, словно пригрезившийся во сне Креон, за ним следом показались Антигона и двое одетых в черное бандюг, заделавшихся его телохранителями и прилипалами. Они выключили музыку. Свет фары очертил большой круг на сетке и на траве. Они окружили Пьера и рассматривали его с интересом и любопытством, как заразного больного или раненого. Креон был настолько пьян, что совсем не держался ни в седле, с которого он сполз, ни на ногах. Его белый костюм был расстегнут до пояса.

– Полиник мертв, – провозгласил он голосом, в котором слышались сожаление и сочувствие. – Это я приговорил его к смерти. Я – царь, корифей.

– Да, хорош же ваш царь, нечего сказать! Убирайтесь отсюда!

Креон, казалось, на мгновение протрезвел и задумался, его приспешники хранили молчание, а Антигона как-то странно вертелась на месте, подняв руки кверху, словно ее кусали какие-то насекомые, и она от них отбивалась.

– Невозможно, корифей. Ты тоже приговорен…

– Ну да, конечно, приятель. Пойди лучше проспись. Ты приговоришь меня завтра к чему тебе будет угодно, если успеешь…

– Нет, ты уже приговорен, и приговор должен быть приведен в исполнение сегодня вечером.

Креон как-то криво и глупо усмехнулся, сделал шаг вперед и упал на руки Пьеру, а затем вцепился в него так, словно хотел задушить его в своих объятиях, и принялся клясться в вечной любви и дружбе.

– Слушай, забери у меня этого пьянчугу, уведи этих пропойц от меня куда-нибудь подальше, – сказал Пьер Антигоне. – Терпеть не могу окосевших царей!

Он пытался заглянуть ей в глаза, но она делала вид, что очень увлечена своей новой ролью восточной танцовщицы.

– А ведь ты дрейфишь, – сказал один из телохранителей Креона. – Это видно.

– Это видно невооруженным глазом и это ощущается по запаху, – встрял второй. – Это от тебя так воняет?

– Да нет, не от меня, а от тебя! Так воняет мыло, которым ты моешься в надежде отбить свой мерзкий запах метека.

Креон нашел замечание Пьера ужасно смешным и захохотал. Он всегда, как истинный знаток, ценил юмор Пьера, он всегда хотел сидеть рядом с ним в бистро, потому что гордился дружбой с ним. Потом он сказал примирительным тоном:

– Ладно, корифей, поцелуй мои царские ноги, и ты прощен.

– Прекрати называть меня корифеем, дурак несчастный!

– Слушай, ты обманом поимел мою сестру, ты ее хорошенько трахнул, лишил невинности, у нее кровь идет, а ты еще выступаешь! Ну так получай! – И Креон легонько щелкнул пальцами, как хирург, требующий, чтобы ему подали нужный хирургический инструмент.

Все так же сладострастно изгибаясь и покачивая в такт шагам поднятыми вверх руками, Антигона направилась к мотоциклу и вернулась, размахивая как мажоретка на параде, но не жезлом, а бейсбольной битой, обтянутой бархатом. Склонившись в грациозном поклоне, она передала биту Креону, тот взвесил ее на руке, перебросил ее из одной руки в другую, словно примериваясь, как бы ее поудобнее держать. Вид у него был одновременно и глуповатый и угрожающий.

– Эй, слушай! Все же поостерегись, не наделай глупостей, – сказал Креону один из телохранителей, хватая его за запястье, как хватают за ошейник крупную сторожевую собаку или пытаются остановить уже занесенную для удара руку громилы, подкараулившего прохожего в темном закоулке.

– Я – царь, – грустно сказал Креон.

Он схватил биту двумя руками, положил себе на плечо, а потом медленно-медленно опустил ее, как палач опускает топор. Концом биты он задел лицо Пьера, коснулся его груди и живота, просчитав до трех.

– Да, сваливаем отсюда! – предложил второй телохранитель. – Чего нам тут делать! Плевать нам на все!

– Да, поехали! – сказала Антигона, усаживаясь на сиденье мотоцикла верхом.

– Да, сейчас… Сейчас поедем… – протянул Креон. – Спокуха!

Он стоял, опираясь на биту, потом вдруг резко повернулся на каблуках, занес биту и заорал прямо в лицо Пьеру, по-прежнему прижимавшемуся к защитной сетке:

– …но сначала я нанесу три удара, слышишь, корифей! Я отомщу тебе за свою сестру!

И Пьер услышал, как мир вокруг него взорвался и разлетелся вдребезги.

XV

На исходе дня, в преддверии сумерек, радуясь ясной погоде, в липах вовсю распелись дубоносы. Марк прислушался. Откуда-то доносился веселый смех, вероятно, это ребятишки возвращались с пляжа. Марк не мог больше выносить этой пытки одиночеством, не мог больше представлять себе Пьера то раздавленным под колесами авто, то зарезанным, то утонувшим, то разбившимся о скалы и лежащим на дне ущелья. Он уже по сто раз позвонил во все больницы в округе, а также и в морг, и теперь у него сдавали нервы. Всю ночь он пил кофе, чашку за чашкой, а днем беспрестанно пил воду, стакан за стаканом. Он сварил себе два яйца, но так к ним и не притронулся. Он бродил по дому, как неприкаянный, то садился ждать наверху, в комнате Пьера, то спускался вниз, на кухню, потом вышел в сад, даже сходил к Жоржу. Марк не находил себе места, и пожалуй, наверху, в комнате Пьера, за его столом, ему было не так худо, как везде. Он не хотел ни ложиться, ни закрывать глаза, чтобы не увидеть, как будет биться в конвульсиях Пьер, чей образ тотчас же возникал перед ним, стоит ему смежить веки. Он сидел совершенно обессиленный, на вращающейся табуретке, руки у него буквально висели между колен. Все, что он мог, это прислушиваться ко всем шорохам и следить за приотворенной дверью и открытым окном, где то сгущались, то исчезали какие-то тени, и вновь в свои права как ни в чем не бывало вступала ночь. Вторая ночь… вторая ночь без вестей о сыне… Ужасная ночь!

Сегодня утром, услышав рев мотора, Марк выскочил из дому и бросился как сумасшедший к калитке. Было еще совсем темно. Он не знал, на каком он свете, он ничего не соображал, и вопреки очевидности, он, как бы наблюдая за собой со стороны, понял, что ждет их обоих, мать и сына, Нелли и Пьера… Шум мотора то стихал, то вновь усиливался, поднимался к небесам, затем, словно срикошетив от луны, снова опускался обратно на землю, достигал его слуха. Этот долгий монотонный звук, долетавший до него сквозь толщу времен, был для Марка воплощением безумной надежды. Он все еще страдал, все еще мучился… Эта шлюха, эта стерва, эта дрянь уходила из дому каждый вечер, и если он, к несчастью, не мог заснуть и не спал, когда она возвращалась, то она обвиняла его в том, что он за ней следит, нет, она употребляла другое слово – она говорила «шпионит». А он страстно хотел ее, томился любовной бессонницей, но ведь это совершенно нормально, у всех мужчин такое случается. Ну почему, почему, Нелли, я не могу обладать твоим маленьким телом? Почему именно я не могу? А она говорила: «Нет». Он поднимался к ней по лестнице и канючил: «Как чудесно пахнет твое маленькое тело, Нелли, ты отдала его кому-нибудь сегодня ночью? Ты скажи либо да, либо нет, но ты ответь, ведь я же человек, а не собака». А она молча валилась на постель, как была, одетая. «Ну скажи же хотя бы, что ты сегодня кому-то отдавалась, мне станет легче, у меня исчезнет желание, я засну. Ну, что ты хочешь, меня интересует все, что касается тебя». Ее маленькое тело… Ему осточертело представлять себе его в объятиях других мужчин… Но если бы жизнь началась сначала, он вновь стал бы вдыхать ее запах, и делал бы это до тех пор, пока бы она не подохла. Что было дурного в том, что он хотел прижать ее к себе, раз он так долго этого ждал? Коль скоро так случилось, что он всякий раз бросал свое сердце на чашу весов? Она же не бросила на другую чашу ничего, ни единого грамма жалости. Она хотела только одного: прикарманить его деньги!

Марк положил судорожно сжатые кулаки на стол. Он знал наизусть, наперечет все рисунки, нацарапанные Пьером на столешнице: вот самолет, вот виселица, вот солнце, вот еще солнце, и еще одно, вот губы, груди, вот свитый жгутом кнут, улитка, цифры, строки из поэмы Киплинга, а еще странное имя «Арол», встречающееся повсюду: так Пьер неумело пытался скрыть имя «Лора». Книги громоздились друг на друга на одном краю стола, на другом стопкой лежали тетради, а в стакане с выщербленными краями «цвел» целый букет разноцветных ручек. Здесь Пьер делал уроки, здесь он крутился и ерзал на сиденье, а винт при этом скрежетал, здесь Пьер в одиночестве, втайне ото всех искал ответы на вопросы, на которые дать ответ мог только его отец, и никто другой. Здесь Пьер размышлял, сомневался, колебался, что-то вспоминал, рассматривал реальность в свете своих детских воспоминаний и впечатлений. Здесь Пьер был действительно сыном Нелли, хотя ее имени и не хватало на этой разрисованной, исцарапанной столешнице. Его не было среди солнц и «Аролей». «Я знаю, почему ты уходишь в себя, почему ты рассеян, почему ты ешь слишком много, почему ты так громко разговариваешь, почему ты смеешься над моими шутками, почему ты так неловок и бестактен, почему ты никогда не сердишься, то есть не показываешь, что сердишься, почему у тебя нет друзей, почему ты такой хвастун, почему ты часами сидишь в Интернете по ночам, почему ты так ко всему равнодушен, почему у тебя нет никаких планов на будущее, почему ты так сдержан и почему так избегаешь людей, почему ты так непослушен, почему ты не пришел к Жоржу вечером… все потому, малыш, что ты думаешь о своей матери, ты ее ждешь…» Марк вздохнул и поднял голову. Он посмотрел на фотографию, прикрепленную четырьмя полосками скотча к стене как раз над стаканом с ручками. Ты вообразил, что на этом снимке твоя мать! С этой девкой у Марка были связаны омерзительные воспоминания… Он случайно наткнулся на эту распутную дуреху в подвальном помещении какого-то бара, эта врушка без устали хвасталась ему своими якобы обновленными, то есть подвергшимися операции сиськами, она показывала ему «изящные и красивые» шрамы, держа одну руку у него на колене и продвигая ее все выше и выше, а другой сжимая горлышко едва початой бутылки шампанского. Насколько он потом понял, работенка ее была жульничеством чистой воды, потому что она сливала вино из бутылок и отправляла в какое-то похоронное бюро, где служащие в черных цилиндрах, предварительно добавив в бокалы кубики льда, подавали это пойло опечаленным родственникам усопшего. Марк хотел было отодрать фотографию от стены, но никак не мог подцепить ногтем кусочек скотча, видно, его ногти были слишком грубы для столь тонкой работы. «Да это же просто грязная шлюха, малыш! Ты думаешь о матери, а я… я тебя просто обманываю…»

Марк стиснул руки, пальцы его переплелись и захрустели. Он всегда лгал… Своим родителям, жене, Нелли, а потом и Пьеру. Он разбрасывал, рассыпал мельчайшие частицы своего «я», которого он никогда не знал в целом, в нетронутом виде даже в детстве. При этих мыслях слезы навернулись ему на глаза, он зашмыгал носом. Быть может, он не лгал только в чреве своей матери… Нет, и тогда он уже врал, ведь его мать возлагала на него большие надежды, а он их обманул. Его теория лжи, которой он руководствовался на протяжении всей жизни, теория лжи, неутомимой, невозмутимой, не боящейся разоблачений, лжи, все исправляющей, лжи во спасение, была лишь дымовой завесой перед подстерегавшими его опасностями; он сам создавал эту завесу и верил в то, что эта иллюзорная стена способна защитить его от напастей. Он считал, что люди лгут для того, чтобы заниматься любовью везде, где любовь открывает им двери и быстренько возвращается в постель, стуча хорошенькими босыми ножками. Человек лжет для того, чтобы сбежать от легавых по крышам и найти себе надежную берлогу, где его будущая любовь стоит у слухового окошка с рогаликом в руке, оцепеневшая, застыв в ожидании того мига, когда какой-нибудь вор постучит в это окошко и составит ее счастье. Человек может лгать из жалости, из желания быть любезным, из-за выгоды и возможности получить какие-то льготы, из-за желания получить убежище, ради шутки, ради бравады, бросая таким образом вызов судьбе… Нет, Марк не мог больше выносить эту грязь, это дерьмо, и при виде этого моментального снимка красноглазой девки его затошнило и ему захотелось блевать. Человек лжет для того, чтобы лгать, и все! И он, Марк, был всего лишь мерзким типом, преступником, оказавшимся сейчас в безвыходном положении из-за того, что он лишился своего прежнего шарма и всех прежних аргументов, и всегда-то бывших весьма сомнительными. Ему и сейчас было плевать на то, что он обманывал женщин без счету, ведь женщины достаточно хорошо вооружены против таких громил и мародеров, как он, они и сами ограбят кого хочешь, они всякий раз возрождаются, но лгать ребенку… Обманутый ребенок замыкается в себе и потихоньку угасает, гибнет. Он делает вид, что существует, а на самом деле он исчезает и уже больше не возвращается. Вернись, вернись, малыш! Этот мальчишка, признанный Марком по глупости, в пьяном угаре, стал ему действительно сыном, он его любил. Что поделаешь, корни всегда дают новые побеги… Марк уже собрался еще раз обыскать комнату, когда зазвонил телефон, и этот звонок заставил Марка кубарем скатиться по лестнице. Звонила Лора Мейер, настроенная крайне агрессивно, она хотела поговорить с Пьером.

– Как? Он еще не вернулся? И вы сидите дома сложа руки? Вы что, совсем спятили? Вам что, мало того, что случилось с Нелли?

Марк не выдержал и заорал в трубку, откуда уже неслись короткие гудки, что означало, что его уже никто не слышит; выплеснув поток брани, он немного успокоился. Чертова шлюха, она его просто достала! И оставила в дураках! Он все еще не понимал, как случилось, что тот вечер так плохо закончился. Он опять видел себя как бы со стороны, у Жоржа, видел себя, измотанного после поездки в Париж, сидящего в ожидании Пьера. «Весь город» видел, как долго он ждал, он десятками пожимал протянутые ему руки и выслушивал слова сочувствия и утешения, а сам все повторял, что ему стыдно за сына, ведь целый год утомительных репетиций пошел коту под хвост, и все из-за этого маленького дуралея! Слово за слово, Марк и не заметил, как оказался за столиком, где сидели важные городские персоны и администрация лицея, между двумя преподавательницами, и напротив него сидела эта молодая зеленоглазая женщина, которую он уже где-то видел, в этом он был твердо уверен. Она ему приветливо улыбалась и вела себя запросто, без чванства. Она болтала без умолку и все подкладывала ему лакомые кусочки со своей тарелки, под тем предлогом, что она, мол, так переволновалась, что совсем не хочет есть. Она заставила его выпить, крепко выпить, гораздо больше, чем следовало. Кстати, они все там за этим столиком хорошо наклюкались и были здорово под мухой, и мэр – среди первых! Этот придурок даже выразил желание спеть, после того как подали ликеры. За столом к тому времени уже почти никого не осталось, да и в зале было пустовато, все посетители разошлись, кроме самого мэра, этой немного надоедливой девицы, двух легавых и нескольких больших любителей выпить на халяву.

По ее просьбе Марк отвез девицу к ней домой, а так как он себя прекрасно чувствовал, то позволил себе сделать небольшой крюк и проехаться по национальной скоростной трассе. Она, казалось, была этой прогулкой довольна; между ними действительно что-то происходило, что-то «завязывалось». Подъехав к ее дому, Марк вспомнил, что раньше в подобных случаях он говорил своим спутницам всякие любезности, вроде тех, что говорят слегка подвыпившие мужчины хорошеньким женщинам, которых они подвозят в своих машинах к дверям их домов. Казалось, девица не особенно торопилась с ним расстаться, и Марк подумал: «У меня есть шанс».

– Ну вот мы и приехали.

Она улыбнулась ему в темноте, он ей тоже улыбался в ответ, заставляя работать те мускулы, которыми он не пользовался уже целую вечность.

– А вы хорошо водите машину для пьяного.

– Ну, не будем ничего преувеличивать, ни качество вождения, ни меру моего опьянения.

Она терпеливо дожидалась, когда он найдет подходящие слова или примется рассказывать какую-нибудь занимательную историю, чтобы продлить время приятного общения, но Марк, по-видимому, совершенно утратил способность заговаривать зубы хорошеньким женщинам.

– А знаете, у меня сейчас было видение, – заговорил наконец Марк, – я увидел дверцу вашего холодильника, и в ней рядом с пакетом молока стоит бутылка вина, кажется, тавеля.

– Вы что, ясновидящий? – изумилась Лора. – Ну что же, пойдем проверим, – сказала она, открывая дверцу авто.

Марк взял с собой ключи от машины и сунул в карман.

– А Пьер?

– А что с Пьером?

– Разве вы о нем не беспокоитесь?

– Об этом дуралее? Знаете, Лора, я сейчас вам вот что скажу… Пьер – отчаянный трус, но ведь он мой сын, уж я-то его знаю как облупленного. Он не явился на спектакль и не сыграл свою роль только потому, что сдрейфил. Так что он не помешает мне подняться к вам и выпить стакан… молока.

– Не понимаю… Ваш сын внезапно пропал, а вы его не ищете.

– Мой сын не пропал, нет, он меня продинамил, он меня кинул, это немножко иное дело. Он просто сбежал, смылся, как мой пес, мой старый славный Тотен.

Ее губы блестели, глаза поблескивали, ему хотелось немедленно ее поцеловать. Вероятно, она надеялась, что он ее поцелует еще во время поездки, этот поцелуй напрашивался как бы сам собой, и Марку очень хотелось это сделать, но вот сидела она от него далековато, уж больно широкое сиденье у этой колымаги. Вот почему, заглушив мотор, он решил вспомнить старый трюк, основанный на способности поразить собеседницу неожиданной откровенностью и чистосердечием, питая наивную надежду исправить таким образом допущенные ошибки и наверстать упущенное.

– Я не гарантирую вам, что наш брак будет браком по любви…

Марк секунду помолчал и добавил:

– Любовь – большая редкость, к тому же о ней слишком много и слишком часто говорят, так что само слово затрепали донельзя. Я никогда не говорю о любви. А вы?

– Я тоже.

Дыхание Лоры коснулось его щеки.

– Я обещаю вам попытаться… Но если уж быть совсем откровенным, то я должен признаться в том, что уже влюблен…

– О, как хорошо, как красиво…

– Я люблю одну женщину, но… я ее потерял.

– Потеряли?

– Потерял… да…

– Вы хотите сказать, что она скончалась?

– Угу… то, что я переживаю, похоже на траур…

От Марка буквально исходили волны ностальгии. Он испытывая чувство гордости оттого, что где-то, когда-то у него была женщина, которую он потерял.

– А как она умерла?

Вопрос этот словно нанес ему хороший удар, задел его самолюбие, оскорбил.

– Я этого не говорил. Она живет себе поживает то ли в Париже, то ли в пригороде. Мне кто-то говорил, что она снюхалась с каким-то испанцем и живет с ним. Но это ее дело, меня это уже не касается.

– А вы все еще ее любите?

Ах ты, маленькая хитрюшка! А что же ты думала, что всего лишь одной короткой прогулки в старой колымаге, при свете луны достаточно для того, чтобы стереть из памяти горе, старое как мир? Марк протянул руку, но не нашел ее руки рядом со своей… Ни руки, ни коленей… Она, оказывается, отодвинулась и прижалась к дверце, забилась в угол. Она больше не улыбалась.

– А как ее зовут?

– Ее зовут Нелли… Но мы слишком много о ней говорим. Мне эти разговоры неприятны, они мне надоели. Я стараюсь ее забыть. Обычно у меня не получается, но с вами, надеюсь, будет совсем другое дело. Мне нравится находиться в вашем обществе. У меня такое впечатление, будто мы с вами давно знакомы, и я вас хорошо знаю… Кстати, то же самое впечатление у меня возникло при первой встрече с Нелли. Надеюсь, вас это не задевает?

– Да нет, нисколько, напротив.

Марк вновь ощутил всю прелесть этой нечаянной встречи, он принялся в чем-то убеждать Лору, причем в таких выражениях, которые должны были бы походить на официальное предложение руки и сердца, он нес всякий вздор, примерно того рода, что несет всякий тип такого пошиба, мечтающий завершить ночь в объятиях девицы, уже почти согласной пойти с ним, как ему кажется, а девица делает вид, что колеблется, заставляет себя упрашивать и уговаривать, ждет решающего слова, которое станет для нее побудительным мотивом для отчаянного шага, слова, которого она никогда прежде ни от кого не слышала.

– Скажите, Лора, я вам хотя бы нравлюсь?

Вместо прямого ответа она вдруг принялась расписывать ему ситуацию, в которой они оказались, находя ее странной; от этих рассуждений совсем не пахло молодым вином… По ее словам выходило, что если у мужчины пропал ребенок, то ему не следует флиртовать с незнакомкой, если только он не пьян в стельку.

– Как вы можете любезничать здесь со мной? А вдруг это несчастный случай? Если отец не забьет тревогу, то кто это сделает за него?

– И я бы забеспокоился, если бы только не знал, что он все это вытворил нарочно, чтобы мне насолить и потрепать мне нервы. Вот уж нашел время!

Как всегда, когда он был сыт по горло пустыми разговорами, Марк дал волю рукам, так сказать, позволил им говорить вместо себя. У нее оказались невероятно тонкие и мягкие волосы, крепкий затылок, и сквозь плащ он нащупал мягкое плечико, похожее на плоть хорошо откормленной курочки.

– Не знаю, говорила ли я вам, что Нелли была моей лучшей подругой.

Марк секунду-другую побарабанил пальцами по ее плечу, а затем отодвинулся от нее и занял свое место за рулем, где он нашел силы только чтобы выдавить из себя:

– Вас она тоже бросила?

– Нет… да и вообще это не в ее правилах.

Именно тогда он почуял подвох, а чуть позже понял и всю соль этой злой шутки. А девица вдруг заговорила так, будто к ней внезапно вернулась память. По ее словам, они с ним уже давно знакомы и встречались не в иных мирах, не в иной, воображаемой или пригрезившейся во снах жизни, нет, зачем искать так далеко… Они, оказывается, встречались с ним в роддоме в Лумьоле, четырнадцать лет назад, в тот день, когда он вторгся в инкубатор в поисках сына Нелли.

– Припоминаете, не так ли?

Она была всего лишь практиканткой, проходившей стажировку, но имела честь выставить его за дверь. Он тогда был, конечно, гораздо моложе, и прическа у него была другая. Выглядел он тогда так, словно появление малыша очень расстроило его.

– Помните, да?

– Смутно.

– А вы помните, когда мы с вами встречались во второй раз и даже разговаривали? На следующий день после ее исчезновения.

По всей очевидности, приятный вечер на этом заканчивался. Кстати, Лоры в машине уже не было.

На закате Марка начала бить крупная дрожь. Он кое-как натянул свои кроссовки, промокшие и грязные, и побежал вдоль берега Див. Вообще-то он всегда занимался бегом трусцой, но сегодня в его намерения вовсе не входила забота о здоровье, напротив, он надеялся надорвать сердце, надеялся упасть где-нибудь от того, что у него случился инсульт и его парализовало. Когда он пробежал по тропинке километров шесть вниз по течению реки, он оказался в месте, где Див вливалась в Дром, откуда открывался превосходный вид на электростанцию. Он упал на прибрежный песок, задыхаясь и отплевываясь. Он чувствовал, что умирает… Острая боль, рождавшаяся где-то в области сердца, была такой сильной, что при каждом вдохе у него темнело в глазах; казалось, его грудь превратилась в беспорядочное нагромождение пылающих углей. Он почти добежал до поставленной цели, оставалось сделать последнее усилие, сделать последний рывок. Не переведя толком дух, он вскочил на ноги и побежал дальше; согнувшись от боли пополам. Да нет, он уже не бежал, потому что бежать он уже не мог, а шел, вернее, плелся. Марк это осознал лишь тогда, когда услышал насмешливый голосок и ехидные смешки. Он и не заметил, что обзавелся «почетным эскортом»: его сопровождали дочки старьевщиков, возвращавшиеся с купанья вместе с босоногой мелюзгой. Они кричали:

– Эй, давай-ка поживей, дедуля.

А Марка шатало из стороны в сторону, он спотыкался на каждом шагу и был совершенно не способен идти быстрее. Он послал их ко всем чертям, и звуки его прерывающегося голоса ужасно их рассмешили. Он остановился, свет то мерк, то ярко вспыхивал перед его глазами, девчонки смеялись ему прямо в лицо. Он был совсем не в настроении шутить и смеяться. Его сын пропал два дня назад, не знают ли они чего-нибудь о нем? Но только пусть говорят правду, сейчас не в их интересах выдумывать всякие небылицы! Чья-то рука легла ему на грудь и легонько подтолкнула, словно только для того, чтобы проверить, что у него нелады с равновесием, и Марк покачнулся. Вокруг него повизгивали и голосили девчонки. Они ничуть его не боялись и кричали:

– Он еще грозить вздумал! Да ты посмотри на себя!

Той, что была бойчей других, не исполнилось еще и пятнадцати. Она была одета в джинсовые шортики; вообще-то она уже прошла огонь, воду и медные трубы, потому что, так сказать, соблазнила двух патрульных, но утверждала, что эти легавые ее изнасиловали. Она сказала, что его сына у них нет, но даже если бы это было не так, то есть если бы он был у них, она бы все равно сказала, что его у них нет. Если бы он в них нуждался и если бы у него водились деньжата, ему надо было только прийти к ним, и он нашел бы у них и что поесть, и что выпить, и где спать, и с кем развлечься, а Марк бы ничего об этом не узнал. Все мужики из Лумьоля приходили к ним, в особенности старики вроде него, а те, что говорят, что не ходят к ним, врут. Они гладят им волосы, трясясь от страсти, говорят им слова, которые говорят взрослым женщинам. Они выражают желание их мыть, причесывать, одевать, стричь им ногти, кормить, вернее, откармливать, как откармливают домашнюю птицу, они говорят: «У тебя будет дом, красивый дом, как у других детей, красивые платья, игрушки». С губ у этих типов всегда слетают одни и те же фразы, в трусах у всех одно и то же желание: быть первым в мире для этой девчонки, ну а в их дерьмовых мозгах, вернее, в тех кучах навоза, что собой представляют их мозги, у них одна мечта: заставить всё подчиняться законам и сделать так, чтобы к 2010 году никаких старьевщиков в Лумьоле и в помине не было. «К счастью для вас, трус ы , даже когда в них пусто, всегда сильнее закона! А теперь проваливай, а если твой сын окажется у нас, то это будет означать, что ему у нас лучше!»

Под градом сыпавшихся на него насмешек и скабрезных шуточек Марк поплелся назад.

Спускалась ночь, длинные красноватые полосы легли на гладь реки Див: то были последние отблески заката. Внутренний голос стал нашептывать Марку, что Пьер только что вернулся домой. Интуитивное чувство говорило ему, что Пьер сейчас расставляет тарелки на столе, кладет вилки и ложки, готовит ужин. Этот маленький дуралей его любил и любит. Эй, маленький дуралей, ты тоже меня здорово напугал! Мы ведь любим друг друга, оба. Марк с трудом, тяжелым шагом шел вперед и что-то невнятно бормотал себе под нос, уставившись на концы своих кроссовок и глядя на то, как при каждом соприкосновении с землей над ними поднимается легкое облачко пыли.