Текст книги "Похороны Мойше Дорфера. Убийство на бульваре Бен-Маймон или письма из розовой папки"

Автор книги: Яков Цигельман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Может быть, перепили за ужином и потянуло их далеко, в ночь? Может, бассейн в Шореше уже закрыт? Не знаю, не знаю. Во всяком случае, я ни в чем не виноват!

«Русское» знакомство в Израиле происходит так: сначала прислушиваются к русскому акценту, если говорят на иврите; потом на иврите же осведомляются, не говорит ли собеседник по-русски, потому что он, может, и знает язык, но говорить по-русски не хочет; затем спрашивают, из какого города приехал. Следуют восторги, если встретились земляки. Если же собеседники из разных городов, то они, получив информацию о городе исхода, некоторое время молчат, как бы пробуя на вкус – стоит ли водиться с данным выходцем из данного города.

Наши герои успели пробежать перечисленные этапы (у разнополых репатриантов сословно-географические различия стираются), они уже выясняют профессии друг друга, а мы подумаем: с кем из трех мог бы получиться у Веры роман?

Хаим? У него все в порядке со светскостью, но Хаим человек религиозный, а значит, не несчастный. Да и сумеет ли Вера блюсти кошерный стол, не ездить и не курить в субботу?

Гриша? Он очень похож на Сеньку. А если Сенька, так уж настоящий. Гриша не годится для романа.

Цви?.. О, Цви Макор, динамичный кибуцник! Он уговаривает Веру бросить «Элит» и отправиться с ним подсчитывать экономичность выращивания помидоров в пустыне Негев. А Вера, бедняжка, лезет в сундучок за купальником. Она, конечно, свободный человек в свободной стране, но сесть за руль и уехать в другое место ей неудобно.

Но я, повторяю, ни в чем не виноват!

Глава о Евгении Николаевне, чиновнике Битюгове и коренных жителях Страны

Писать в жару трудно. Еще труднее писать в жару наутро после бессонной ночи. Бухарка всю ночь ругалась со своим мужем. Потом вышла на улицу и запела мерзким голосом, прихлопывая в бубен. Потом вышел сосед и мягко объяснил ей, что если она не перестанет хулиганить, то он вызовет полицию. А бухарка в ответ хохотала и, пристукивая бубном, пела «Криат-шма» на манер Джамбула Джабаева. Затем я уснул, и мне приснилась Евгения Николаевна, инспекторша из ленинградского ОВИРа. Она плакала и умоляла меня понять, что если я хочу поехать в Среднюю Азию, то мне нужно пойти на вокзал и купить билет на общих основаниях, а не отнимать у нее дорогое время, предназначенное на борьбу с происками мирового еврейства. Я проснулся в слезах и в холодном поту.

Комната была полна восклицаниями, воплями, стенаниями и плачем, Им было тесно в моей маленькой спальне, и они, жужжа, метались от стены к стене, стучали в решетку жалюзи, бросались на меня с воем пикирующего бомбардировщика. Еще раз прозвенел телефон и заткнулся, звякнув.

Старуха уже не пела. Кричал ее муж, читавший утреннюю молитву. Как голодный петух, он вопил в небо, доносил на недостойную жену.

Когда старик закончил, закричал косноязычный Авремл из Кишинева, муж глухой Малки из Харькова. Они приехали в Израиль порознь, познакомились в ашкелонском центре абсорбции для пожилых, поженились и получили квартиру в Иерусалиме. До сих пор они плохо понимают друг друга, переспрашивают, перекрикиваются. Получается очень оживленно.

И снова запела бухарка. Ее муж читает вслух газету. Он выкрикивает статью из русскоязычной газеты на мотив молитвы «Алейну лишабеах», а ему вторит бубен: бам-бала-ба-бам-бам-бала-ба… А покойник Галич из дома напротив выпевает-выговаривает про семиструнную гитару.

А я пишу, потому что каждому – свое, и каждый должен делать свое дело как можно лучше, невзирая на жару, бубен, ОВИР и русскоязычную газету. А пот разъедает дотла страницы, особенно те, на которых герои, сняв солнечные очки, надевают пенсне с ленточкой, сюртук английского сукна, широкий галстук и подстригают бородку клинышком.

Хотя Верин Израиль в мечтах был примерно таким же, каким Кавказ представлялся Надежде Федоровне («укромный уголок на берегу, уютный садик с тенью, птицами и ручьем, где можно будет садить цветы и овощи, разводить уток и кур, принимать соседей, лечить бедных мужиков и раздавать им книжки»), Вера была женщиной, умевшей схватить и удержать полагающийся ей кусок жизни. И она давно бы вышла замуж, если б те мужчины, с которыми ей случалось бывать, были действительно мужчинами, с которыми хочется быть всегда.

«Кто может сказать, каким должен быть мужчина? – думал Рагинский. – Никто, и даже женщины не знают этого, пока не получают того, кого хотят. Надя Розенблюм обычно сверяется со своей картотекой образов русской литературы. А Вера однажды сказала мне: „Хочу моего мужика! И чтобы был таким, какого я хочу!“»

Сказка про белого бычка! Бедная девочка! Как я понимаю, им мог бы быть и чиновник Битюгов, маленький лысый человечек, зачесывающий волосы на лысину и очень смирный. А она была бы влюблена в него, ревновала бы, с удовольствием говорила бы о нем и была бы счастлива.

Жаркие дни, прекрасные томительные вечера, душные ночи, обильная еда и вся эта жизнь, когда женщина говорит себе, что молодость проходит даром, – сделали так, что она, перестав выбирать и присматриваться, не отказывала почти никому, кто хоть немножечко ей нравился. Саша, Давид, Шмулик, Илан, Ицхак, Павлик; с этими мужчинами я встречал ее, и ни один из них не был ее мужчиной. Она рвала с ними тотчас, и больше у нее с ними ничего не бывало. Душа ее в этом не участвовала.

– Ночью спи! – сказала мне старая бухарка. – Подумай лучше. как умирать будешь! – сказала она назидательно. – Ебаный в рот! – неожиданно добавила она.

Возможно, следует теперь описать купание под луной (Вера разглядывает мускулистое тело Макора, облизывает острым язычком соленые губы и улыбается взгляду сильного мужчины, у которого есть пистолет «беретта» и ожидание ковбойского бытия среди помидорных грядок; Гриша и Хаим рассеянно бросают камешки в воду и тихо разговаривают о главном: «А знаешь. Средиземное море солонее Черного». – «Да, пожалуй. Я забыл вкус Черного моря. Оно чужое нам, как ты не понимаешь!» – «Я понимаю, но нельзя же отрезать всю прошлую жизнь и сделаться младенцем в возрасте, равном пребыванию в Стране!» – «Конечно, но мы должны очиститься, обновиться и приобщиться» – а белая пена шипит, а лунная дорожка бежит, а Вера, как водится, тихо смеется под луной, это Цви Макор щекочет ее помидорными усиками), но сколько раз уже описана подобная ситуация и найдены все слова про встречу у моря.

Знакомство героев случилось независимо от воли автора, потому что в «русском» Израиле все знакомы или в конце концов познакомятся. Лева Голубовский утверждает, что наша алия переспала друг с другом. Возразим ему: наша алия готова и на смешанные браки, но для этого требуется пройти полный курс абсорбции – выучить иврит, приобрести машину, квартиру, зарплату, привыкнуть к незастегнутым мужским ширинкам и нестиранным женским подмышкам, уметь вместо застолья с выпивкой предложить гостям погрызть семечки и орешки, бешено критиковать правое правительство слева, а левое – справа, вместо «Мыла Марусичка белые ноги» петь «Дай мне силы» и «Возьми мое сердце», а вместо анекдотов про Чапаева рассказывать анекдоты про Давида Леви, – иначе, ввиду ментальной несовместимости, страшно даже начинать разговор об этом.

После двух-трех вступительных фраз коренной житель Страны извещает девушку, что он согласен полежать с нею. Цви Макор, хотя и старался быть похожим на коренников, не посмел сказать это Вере.

Кто-то из великих педагогов, не помню кто, сказал, что человек воспитывается, сопротивляясь той системе воспитания, которой его подвергают. Коренники, сопротивляясь капиталистическим предрассудкам, воспитывали в себе соцотношение к женщине. Цви же Макор, пройдя курс воспитания в социалистическом лагере, относился к прекрасному полу буржуазно. Но то, что он сказал, было выражено в традициях наших, еврейских, ковбоев, которые за грубой, колючей внешностью скрывают нежную мякоть, прохладно-сладкую, влажную и липкую, склонную к трогательной любви; он сказал:

– Слушай, Вера, поехали в пятницу на пикник? Ночевать будем в палатках.

Условились ехать по приморской дороге к северу, остановиться в безлюдном месте возле Рош-Аникра, в лесу на берегу моря и жарить там шашлыки. Обменялись телефонами, сговорились созвониться в четверг, на том и расстались.

Глава о зубных врачах, о Мике и Микином дядюшке, о Нюме и Петре Иваныче

Гости съезжались к перекрестку. Рита, зубной врач, со своим мужем, зубным врачом, приехала второй. Она приехала бы раньше, но ее муж, зубной врач, поддерживая свое мужское достоинство, просил время от времени остановить машину, менялся местами с женой-водителем и садился за руль. Он проверял, пристегнуты ли ремни, взглядывал на приборную доску, как его учили на курсах шоферов при автомобильной школе ДОСААФ Куйбышевского района, опускал на глаза противосолнечные очки и тонким голосом покойного космонавта говорил: «Ну, поехали!» И они ехали, подскакивая перед внезапными светофорами.

На заднем сиденье ехали Мика Штейн и Микин дядюшка. Навалившись на спинку переднего сиденья, дядюшка объяснял свое позитивное отношение к «нешире», нейтральное отношение к лесбиянству и негативное отношение к пьесам Н. Воронель и повести Ю. Милославского.

Дядюшка воспитал Мику, Мика любил его, как отца, и своим приятелям вменил в обязанность любить его, возить его всюду с собой, выслушивать его позитивные и негативные мнения. Мика понуждал приятельниц танцевать с дядюшкой на танцульках и заводить с ним легкие романы, чтобы дядюшке не было скучно и одиноко. Приятели составили список тех, кто должен был возить Мику с дядюшкой. На сей раз дежурила Рита со своим мужем, зубным врачом.

У Мики они задержались. Дело было в том, что дядюшка никак не мог вставить праздничный зубной протез.

– Как удачно, что в этот раз дежурите вы! – воскликнул Мика, когда Ритин муж достал из багажника блестящие щипцы, выдернул из дядюшкина рта мешавший протезу кусочек чего-то и профессиональным тычком вогнал праздничную челюсть на место. Мика заплатил Ритиному мужу по таксе, и они поехали.

Хаим и Цви Макор приехали следом. Хаим не хотел ехать, по субботам Хаим не ездил, но Макор объяснил ему, что едут они в пятницу, а в субботу не двинутся с места и пообещал позаботиться, чтобы у Хаима на субботу была горячая пища, приготовленная в пятницу. Хаиму и самому хотелось поехать, он соскучился по загородным прогулкам, а, кроме субботы, свободного дня не было, и он согласился. Они приехали третьими.

Четвертыми были Зарицкий, Нюма и Петр Иваныч, русский муж еврейской жены. Петр Иваныч достаточно объевреился: не пьет; в Израиле, говорит, не пьется, жарко; состав семьи у него еврейский: жена, трое дочек, теща и тещина сестра; работает он в ЦИМе^[4] штурманом, как работал в Одесском пароходстве. Неделю назад жена Петра Иваныча со старшей дочкой уехали в Европу погулять, а Петр Иваныч забастовал, потому что бастует ЦИМ, и отдыхает на берегу: валяется с книжкой на пляже, постригает траву в садике, иногда мастерит что-нибудь, чтоб руки не чесались, командует женщинами, оставшимися дома, ест тещины котлеты и фаршированную рыбу и скучает по жене.

Таков он, Петр Иваныч, хороший человек; и ведет себя отчетливо, соответственно израильскому солнцу, которое смешивает в темно-серое пятно дробный рельеф и подчеркивает рельефы крупные, четкие. А спутниками Петра Иваныча были – Нюма, юноша лет двадцати семи, робкий и услужливый, и Зарицкий, инженер-энергетик, считающий себя художником и публицистом.

Все мы срисовывали на школьных уроках рисования гипсы, которые учительница называла натюрмортами. Кое-кто участвовал в оформлении школьной стенгазеты, а некоторые научились срисовывать по клеточкам репродукции из «Огонька». Школьные успехи не давали покоя всю жизнь, и, учась в технических вузах, мы не могли забыть, что наши практичные родители загубили наши художественные таланты.

Примерно так же обстоит дело с публицистическими способностями: в них виновны не только школьные учителя, высоко ценившие наши сочинения на тему «Славься, отечество наше свободное», но и приятели, которые после наших громовых речей, произнесенных шепотом, говорили: «Эх, старик, какой публицистический талант в тебе пропадает! В другое бы время да в другой стране…» Впрочем, о публицистике я постараюсь поговорить еще. Не люблю я публицистику, вся беда от публицистики. Но об этом позже.

Зарицкий считал себя художником и публицистом. Сняв темные очки, он давил пальцами глаза, щурился вдаль и говорил:

– Все эти разговоры об искусстве – чепуха. Однажды мы с Эрнестом были на выставке. Мы шли по залам, а толпа шептала восторги нам вслед. Эрнест взглядывал на картины и шел мимо, говоря: «Это говно… и это тоже говно…» И вдруг он прищурился возле одной и сказал: «Вот, давай постоим здесь и посмотрим». И это действительно была лучшая картина на выставке.

Они проезжали через арабскую деревню. Нюма сказал, что в здешнем магазине продается спиртное, не облагаемое налогом. Петр Иваныч сказал, что вина достаточно. Зарицкий возмутился:

– Я должен внести свою долю. Я не привык пить на чужие.

Они вернулись и подъехали к магазину.

– Скоч-виски, плиз! – сказал Зарицкий хозяину. Араб поклонился и поставил перед ним бутылку.

– Иет, – сказал Зарицкий и показал арабу два пальца.

– Иес, сэр! – ответил араб.

– Для чего так много? – удивился Петр Иваныч, знавший, что Зарицкий недавно приехал и живет на пособие министерства абсорбции.

– Энд джин! – крикнул Зарицкий. Нюма вздрогнул, он знал, что платить придется ему.

В пятой машине, подъехавшей к перекрестку, были Гриша и Алик Гальперин. Шестой приехала Вера. А самыми первыми были Давид и Таня, поселенцы. Узнав, что компания собирается на безыдейный пикник на берегу моря, они прибыли пригласить всех на открытие улицы имени Узников Сиона в своем поселке в Самарийских горах. Компания некоторое время сопротивлялась, но, поскольку ни у одной из женщин не было нового купальника, поскольку Хаиму нужна была на субботу горячая пища, приготовленная в пятницу, Макору любопытно было поглядеть, как живут на поселении, а кроме того он считал себя обязанным не уклоняться от сионистских актов, а Петру Иванычу приятным казалось посидеть с ребятами в горах у костра, а Грише все равно было, где поддержать компанию, у моря ли, в горах ли, – машины развернулись, проехали несколько километров назад и за Петах-Тиквой потянулись по проселочной дороге в горы.

Вера ехала одна. Ехать ей расхотелось, потому что в компании оказался Зарицкий. Некоторое время Вера была близка с Зарицким. Он выглядел несчастным и вел себя необычно. Расхаживал по квартире в темно-красном халате, уперев толстый подбородок в грудь. Вздергивал голову, начиная говорить, и вдумчиво подносил к губам сигарету, держа ее в горсти, как сигару, тремя пальцами.

Он предлагал жениться на ней, но прежде она должна была купить ему машину. «Без двух машин наша жизнь будет скучна, пуста и однообразна», – говорил он так убежденно, что, хотя она и не могла понять, почему, но верила, что без двух машин жизни не будет.

«Все от одиночества и тоски!» – вдруг отчетливо подумала Вера и вспомнила, как он говорил: «Ну-ка, перевернись, старуха!», а утомившись, отворачивался к стенке, поощрительно похлопав ее по ляжке: «Спи спокойно, дорогой товарищ!» Ей совсем расхотелось ехать, но повернуть домой было неудобно, да и что ей было делать дома, собственно говоря.

– Не понимаю я тебя, – сказал Цви. – В университете сегодня есть бюджет на славистику, а завтра нет. И тебе придется уйти. Что ты будешь делать? Стипендии твои кончились. Работы не будет никакой, – он повозился немного, устраивая поудобнее кошелку с винными бутылками, и продолжал: – Кто тебе поможет? Безработные коллеги? Книги, что ли, жевать будешь? А через пять-шесть лет работы в кибуце ты окрепнешь физически и духовно, ты будешь знать, что у тебя есть дом и близкие друзья. Ты сможешь заниматься чем захочешь. Ты станешь другим человеком и обогатишься сознанием, что и тобой кое-что сделано. Потом мне же спасибо скажешь. Ты просто не понимаешь, что для тебя хорошо.

– Да я совсем не хочу… – сказал Хаим.

– Ты сам не знаешь, чего ты хочешь!

– А ты знаешь, чего я хочу?

– Да. Я знаю, чего ты хочешь.

Хаим промолчал. Вдоль дороги тянулись цитрусовые плантации, огороженные декоративной металлической решеткой, увитой плющом и какими-то ползучими красными цветами. Было душно и пряно.

– Зачем я еду с вами? – сказал Алик Гальперин. – Мне нужно ехать в Европу, или по крайней мере, сидеть дома и писать. Какого черта ты меня вытащил?

– Ты посмотри, какой вокруг пейзаж! – ответил Гриша. Они повернули вправо, и впереди поднялись желто-синие спины Самарийских гор.

– Давай, давай! Повосторгайся пейзажами! – проворчал Гальперин. – Давай, употреби метафоры из классической литературы! Море, конечно, смеется. Горы величавые. Пальмы кивают кронами. И солнца желтый круг что-то там изображает… Терпеть не могу эти оперные пейзажи! Ненавижу солнце! Не выношу соленую и липкую морскую воду! Меня тошнит от этой лакированной зелени!

Машины ехали уже по горной дороге, каменистой и неасфальтированной. Навстречу попадались арабы на осликах и пешком. Мальчишки кричали что-то вслед. Пыль летела в окна.

– Ах, проклятые субтропики! – вздохнул Алик, закручивая окно. – Как они мне надоели!

Глава о вариантах евреев, о поисках способа и цели существования и о шашлыках

Прежде чем выйти на деревянную эстраду, профессор Клейн попросил принести грифельную доску и мел. Устроители вечера свинтили доску со стены в поселковой школе. Взгромоздив ее на эстраду, двое добровольцев встали по обе стороны доски, ухватились за доску, поддерживая ее, готовые стоять здесь насмерть. Профессор поднялся на эстраду, встреченный аплодисментами. Он оперся о стул, как о кафедру, и оглядел собравшихся. Затем, резко развернувшись, он подошел к доске и написал: НС, РВ, КНТ. Он вернулся к стулу и сказал:

– Как выяснилось в результате всеобщего опроса еврейского населения Советского Союза, возможны следующие варианты евреев. Это, во-первых, евреи верующие. Во-вторых, евреи неверующие… Среди евреев неверующих распространены такие, кто национальную культурную традицию не знает и не хочет знать, а числится евреем только по паспорту. При рассмотрении связей между национальным сознанием, которое мы обозначили как НС, религиозной верой, обозначенной РВ, и культурно-национальной традицией, КНТ, выясняется, что обратная связь от религиозной веры РВ к знанию КНТ гораздо сильнее, чем мы думали. РВ способствует также усилению НС, хотя эта связь слабее. Общую формулу можно, следовательно, представить следующим образом: РВ не равно НС плюс КНТ. Поэтому введем дополнительное понятие НРФНС, то есть нерелигиозную форму национального сознания и коэффициент ВНС, воспитание национального сознания. Это позволит нам решить задачу в виде: НС = ВНС х НРФНС + КНТ. Этого мы и должны требовать от советских властей. Я кончил.

Восторженные аплодисменты заставили профессора вскинуть голову. Он стеснительно пожал узкими плечами и сошел с эстрады. Держатели доски поволокли ее в школу.

– Едрена мать! – сказал Гальперин. – Я ничего не понял.

– Эйнштейн! – воскликнул Микин дядюшка. – Я всегда говорил, что технократы – последняя надежда человечества!

А внизу, на склонах и в долинах мерцали огоньки селений, а слева в розовом тумане шевелился жаркий и влажный Тель-Авив. Среди небольших домиков поселения выл холодный ветер. На плоском широком камне у костра рядышком сидели Гальперин и Микин дядюшка. Вера и Рита носили из Таниного домика салаты и тарелки. Макор, поставив ногу на камень, стоял в темноте у обрыва и о чем-то думал.

– Макор! – сказал Рагинский, – Вы как-то неловко стоите. Поза неловкая. Свалитесь с обрыва… Вас будут жалеть, лечить. Вы будете геройски улыбаться. Возникнет отношение к вам. Так не годится…

– Хорошо, – сказал Макор, – тогда я… сяду?

– Н-ну… сядьте…

– Скажите, Рагинский… вот вы упомянули… А что – ко мне нет отношения? – спросил Макор.

– Не то чтобы совсем нет, – ответил Рагинский, – но вы такой… как бы сказать?… жесткий вы.

– Это плохо?

– Почему же плохо? Это не плохо и не хорошо. Это природное, я бы сказал, качество. Есть брюнеты и блондины – это не плохо и не хорошо. И есть люди жесткие и не жесткие. Это тоже – не плохо и не хорошо. Это качество.

– Понятно… Так я сяду?

– Садитесь, садитесь, голубчик! Мы же договорились… Вот так! Прекрасно! Так удобно?

– Да.

Макор сидел в темноте у обрыва и о чем-то думал. Красные пятна от костра вместе с тенями ходили по земле около темных человеческих фигур, взлетали на гору, мешаясь там с электрическим светом фонарей, дрожали на камнях, на деревьях, на стенах домов.

Петр Иваныч возился у костра, отгребая угли и устраивая мангал. Зарицкий и Нюма о чем-то шептались.

Хаим пошел за маринованным мясом, которое доставал из багажника Гриша, но на полдороге остановился и посмотрел вокруг. «К чему эта мешанина! – подумал он. – Зачем костер, если есть достаточно удобный дом? К чему электрический свет, если есть костер? Здесь, в горах, среди тишины и ночи – зачем? Громкоговорители, глушащие голоса и смех?..»

Наверху, у бетонной лестницы, появились люди. Они спускались по ступенькам, морщась и прикрывая глаза руками от неподвижного света фонарей и от дыма, который несло в их сторону. В белых рубашках и шортах они шли по асфальтовым дорожкам к домам, бодрыми голосами желали друг другу доброй ночи. Окна вспыхивали желтым светом, уютно освещая дорожки, матери звали детей домой.

Глядя на это, Хаим вообразил, что произойдет с ним через десять лет, когда он, один из основателей кибуца, будет вот так возвращаться из столовой с женой и детьми. Жена уложит детей спать, а он, посидев у письменного стола или в кресле с книжкой, выйдет на крыльцо с трубкой, послушает тишину, и жена, уложив детей, тихо выйдет к нему, сядет рядом и ласково прислонится теплым мягким плечом. Он обнимет ее нежно, и они так помолчат вместе, прислушиваясь друг к другу, а потом пойдут спать. И назавтра будет прекрасное утро, и несколько ранних утренних часов можно будет работать над диссертацией, а потом завтракать вместе с женой и детьми, говорить о предстоящей работе, унимать детские шалости и ловить ласковые взгляды жены. Будет спокойный солнечный день, и дети уйдут в школу, а они с женой пойдут на работу. Еврей – земледелец и ученый…

– Хаим, тащи мясо! – послышался Гришин голос.

Возвращаясь к костру, Хаим вообразил, как он идет по университетскому двору после лекций. Он приятно устал. Студенты любят его не только за знания, но и за присущее ему тонкое остроумие, сдобренное цитатами из Талмуда, который он знает наизусть, несмотря на любовь к славистике. Чашка кофе и деловой разговор с коллегой в мягких креслах «Бейт-Бельгия», обед дома с женой и детьми, послеобеденный отдых, чай. Дети уложены спать, и они с женой, на которую оглядываются встречные мужчины, отправляются в театр или в концерт или просто посидеть с друзьями в кафе. Гуляют в городской толпе среди голосов, шума машин, света. Возвращаются домой: «Я так устала, милый! Но как хорошо нам вместе!» Заглядывают в детскую, целуют детей. «Хочешь чаю, родной?»…

«И это тоже хорошо…» – подумал Хаим.

– Подождите, Хаим, подождите! – закричал Рагинский. – Я не могу поставить здесь точку! То есть точка здесь полагается только по соображениям грамматическим… Я хотел сказать, по грамматическим правилам… Но закончить главу этой точкой я не могу!.. Хаим, Хаим, вы меня извините, но я вынужден сказать вам… Ничего не поделаешь… Хаим, вы мечтаете пошло! Вот… Я сказал. Вот. Я еще раньше хотел вам это сказать, но понадеялся, что во второй раз вы помечтаете как-то иначе. Но вам не удалось. И я сказал… Можете обижаться, как хотите… И еще я вам скажу, раз уж у нас получается разговор. Хаим, я ведь вас знаю еще по России, с тех времен, когда вас звали Алеша. Ведь это ваше крещеное имя – Алексей?

– Вы хотите меня шантажировать? – засмеялся Хаим.

– Нет-нет, – заторопился Рагинский, – вы меня не поняли… Я видел вас у братьев Ивановых… Помните, как они на шаланде зарабатывали себе летом на спокойную жизнь зимой?.. Я тоже вспоминаю их с удовольствием. Да-да, не улыбайтесь! Нечего вам улыбаться! И я встречал вас у Саши Сорокина. И еще в разных местах. Вы там говорили о христианстве, усмехались по поводу заскорузлого талмудизма иудеев. Вы ходили к Кузнецову изучать способы медитации. Вы пели дуэтом с этим паскудством, прыщавым Гариком… как его?… такой имманентный прыщ… Жук? Бук? Пук?… Забыл. Не важно! Вы знаете, о ком я говорю.

– Знаю, – улыбнулся Хаим. – Не затрудняйтесь. Ну так что?

– Что значит – «что»? – изумился Рагинский.

– Послушайте, писатель! – приосанился Хаим. – Надо все-таки читать что-нибудь. А вы все пишете, пишете…

– Не понимаю.

– Тут и понимать нечего. Читать нужно. Причем по-русски.

– Что читать, черт побери?

– Ну, журналы, книги. Там все объясняется. Пути страданий русских интеллигентов, еврейского в том числе происхождения. Их искания, их желание заполнить духовный вакуум, найти истину, прийти к Богу и так далее… Вам ведь хочется обвинить меня в духовном блуде, не правда ли?

– Вы вот и буддистом были таким же истовым. Только что букашек с дороги не сметали! И христианином тоже!

– А что – «тоже»? Это были мои, подчеркните это, – и Рагинский покорно подчеркнул, – мои пути, мои искания, подчеркните еще раз, мои заблуждения. Искренние причем.

– Подчеркнуть? – спросил Рагинский.

– Не нужно… А теперь я живу в своей стране, со своим народом. И вера у нас одна. Я знаю твердо, что я нашел то, что искал.

– Нашли?

– Нашел. И я хочу родить здесь детей и постараюсь, чтобы им не пришлось повторить мой мучительный путь. Теперь по поводу пошлой мечты… Милый вы мой, человек должен жить. Понимаете?… Жить! Я не хочу мечтать о покорении иных высот. Я хочу жить высоко.

– В горах, что ли?

– Не ерничайте, Рагинский… Я хочу жить спокойно, удобно, счастливо, растить детей, совершенствоваться в своей науке, дружить с приятными и нескучными людьми, ну и так далее.

– Зачем же?

– Чтобы жить. Это и есть жизнь: жить, как все люди, и верить в Бога, и исполнять в меру своих сил Его заветы. Он этого хочет.

– Вы уверены?

– Да, уверен.

– Там, в России, вы были интереснее, Хаим. Забавнее, что ли. В вас жило что-то. Вы трепетали! И я так на вас надеялся…

– Там я был порочнее. И я шел. И пришел.

– И вот вы стоите.

– Я живу.

– Хаим, идите к черту! Уходите!

– А это зависит от вас, – улыбнулся Хаим. – Уйти?

– Пока – да.

– Так я пойду. Меня зовут.

– Идите, идите.

– Можете теперь поставить точку.

– Да, теперь могу, – сказал Рагинский и закончил восемнадцатую главу.

Глава о микве, снова о шашлыках, об отвергнутой любви и о самоидентификации

Зарицкий и Нюма взбирались в гору по тропинке. Нюма отстал и остановился, а Зарицкий подошел к Вере.

– Бат-Галим! – сказал он и поклонился мушкетерским поклоном, поведя рукой перед коленом. Вера засмеялась. Зарицкий говорил когда-то, что из всех ивритских слов запомнил только «Бат-Галим», название ульпана в Хайфе, где он жил.

– Такие дела… – сказал Зарицкий, потирая запястье и глядя в землю.

– Какие дела? – спросила Вера, помолчав немного. Нюма наблюдал за ними обоими.

– Дела такие, что все бы ничего, да нет тебя, – скорбно покачал головой Зарицкий. – Ты не подумала о том, что мы могли бы построить семью. Мы могли бы быть счастливы. Зачем же ты так? Ты раздавила и уничтожила мое последнее чувство. Я стар и немощен, и больше в моей жизни не будет радости. Ее унесла ты!..

– Оставь меня! – сказала Вера и поежилась. – Знаешь, я никогда в микву не ходила. А после тебя пошла.

– Вот такой ты человек! – Зарицкий захватил горстью подбородок. – Напрасно ты меня бросила…

Он повернулся, уткнул подбородок в грудь, заложил руки за спину и стал медленно спускаться вниз. Немного погодя подошел Нюма.

– Место это, оно прекрасное очень, – сказал он, стараясь говорить с сабровской интонацией.

Нюма был славный благовоспитанный мальчик, и однажды – она тогда только приехала в Страну, никогошеньки не знала здесь и чувствовала себя выброшенной и одинокой – она спала с ним, но он был так скучен в постели и так старательно изображал бывалого мужчину, закуривая потом сигарету и разговаривая хриплым басом, что она, при всей своей тоске по теплу и участию, больше не захотела с ним встретиться. Сейчас ей пришло в голову, что забавно было бы поиграть с этим хорошеньким молодым дурачком, подразнить его, а на полдороге бросить и поглядеть, что из этого получится теперь.

– Я тебе скажу что-то, – заговорил Нюма. – Ты остерегайся этого Зарицкого. Он плохой человек. В России он иконами торговал. И он всюду рассказывает про тебя гадости.

– Плевать! – сказала Вера, но ее опять обдало липким холодом, и забавная мысль поиграть розовым Нюмой потеряла свою прелесть. – Идем вниз, – сказала она.

– Вера! – позвал Рагинский. Она обернулась. – Тебе не встречался Женя Арьев? Вера, деточка!..

– Да, встречался, – ответила Вера и рассказала то, что Рагинский, обобщив, включил в главу «Заметки об уклонизме».

– Не плачь, – сказал Рагинский и погладил ее по щеке, – все уладится, моя хорошая, обещаю тебе.

«Черта с два, уладится! – думал он, глядя ей вслед. – Ничего не уладится. Не знаю, что мне с ней делать. За что это ей? Ну, уговорила бы Сеньку, приехала бы с ним и жила бы себе… Почему бы ей не послать Сеньке вызов и ласковое-ласковое письмо? Нет, не сейчас. Она мне еще понадобится такая… А потом… Где-нибудь в конце… Когда поймет».

Шашлыки были готовы. Петр Иваныч и Гриша раздавали шампуры с дымящимся, остро пахнущим мясом, разливали вино и бренди по пластмассовым стаканчикам. Делали они это с большим удовольствием радушных хозяев, а когда убедились, что гости достаточно сыты, они взяли по шампуру, налили себе водки, Петр Иваныч сказал: «Лехаим, киндер!» – и они со смаком выпили и сочно закусили. Да так, что остальным, глядя на их удовольствие, захотелось еще выпить и еще закусить. А на мангале поспевала следующая партия шашлыков, которую Петр Иваныч и Гриша тотчас распространили среди присутствующих.

Пикники и посиделки имеют свой ритуал. Перед тем как начать есть и пить, гости пикируются: говорят друг другу так называемые милые гадости по поводу чьей-нибудь неудачной прически либо по поводу нездорового вида мужа присутствующей жены. Все обязательно кричат, обязательно перекрикивают друг друга и громко смеются над любой шуткой. Ровный, спокойный разговор на этом этапе посиделок считается занудством и обществом осуждается. Когда голод и жажда удовлетворены, злость проходит, но появляются развязность и желание посплетничать. В России после еды и выпивки обычно рассказывают анекдоты. Израильские анекдоты печатаются в газетах, поэтому на посиделках вспоминают «бородатые» русские или все же сплетничают.