Текст книги "Похороны Мойше Дорфера. Убийство на бульваре Бен-Маймон или письма из розовой папки"

Автор книги: Яков Цигельман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Не забудьте по дороге заглянуть к той старой болгарской еврейке, которая торгует газетами. Купите у нее «Вашу страну» и потратьтесь на американский журнал, если вчера забыли положить его в ящик с красками. Скажите старушке что-нибудь приятное и притворитесь, что забыли сдачу. Она вас запомнит и обязательно расскажет соседям (а это соседи и вашей женщины): «Какой милый и какой рассеянный этот художник из одиннадцатого дома!» Пусть женщина, у которой вы ночуете, знает, что вы обаятельный мужчина и совершенный бессребреник!

Итак, вложив в дело немного денег, потратьтесь и на автобусный билет. В автобусе вы едете с комфортом; час пик, когда все спешат на службу, прошел, автобус полупустой. Сядьте же поудобней, разверните русскую газету и наслаждайтесь. Курите, читайте, разглядывайте горные пейзажи, но не забудьте, подъезжая, спрятать русскую газету и открыть американский журнал. Английского вы, конечно, не знаете, так разглядывайте картинки или поищите буквы, знакомые вам из русского алфавита. Создайте впечатление, что вы человек солидный и всегда читаете американские журналы. Остерегайтесь вести себя кое-как; вместе с вами в автобусе могут ехать люди, с которыми вы еще встретитесь.

Наконец вы приехали на конечную остановку – это «Хадасса», самая лучшая больница Израиля. Можно поехать и в «Шеарей цедек», но в «Хадассе» лучше кормят.

Вы проходите мимо синагоги с шагаловскими витражами и немного наискось видите дверь, обшитую деревянными панелями. Толкните дверь, и вы очутитесь в атмосфере радостного события. Вас встретят улыбками; добрыми еврейскими улыбками встретят вас, потому что здесь сейчас происходит второе по значению и следующее по порядку после рождения событие в жизни каждого еврея – обрезание, брит-мила. Вам дадут шапочку, но будет прелестно, если она найдется у вас в изящном ящике где-нибудь рядом с акварелями. Эту шапочку рекомендуется всегда носить с собой.

Вы входите в шапочке, радостный и немного смущенный, потому что вы – художник и не любите, чтобы на вас глазели толпы, которые конечно же преследуют вас своим вниманием. Это должно быть изображено на вашей физиономии где-нибудь рядом со скромностью и достоинством. Войдя и изобразив на лице вышеперечисленное, ищите глазами знакомого. Знакомых у вас здесь нет, вы это хорошо знаете, но искать нужно: брит-мила – праздник семейный. Встретившись глазами с родителями ребенка, улыбнитесь им и поклонитесь. Вежливые и счастливые люди (а счастье всех делает вежливыми и доброжелательными), они обязательно ответят вам улыбками и кивками. Теперь найдите самое улыбающееся лицо и помашите этому лицу рукой. Лицо ответит вам тем же. И – дело сделано: вы – свой. Смешайтесь с гостями, произнесите какую-нибудь фразу, можно и про погоду, с доброй улыбкой наблюдайте за обрядом, поспевая вовремя говорить «амен».

Когда обряд окончится, смешайтесь с гостями, подойдите к родителям нового сына Завета и поздравьте их. Произнесите что-нибудь приятное, чтоб ясно было, что вы человек творческий. Если вас хватит на риск, говорите с англосаксонским акцентом, но учтите, что к вам могут обратиться по-английски. Впрочем, вы можете сказать, что принципиально говорите только на иврите.

Затем начнется то, ради чего вы так старались, – торжественный завтрак. Мы не станем перечислять блюда и достоинства еврейской кухни, это прекрасно сделала госпожа Прицкер в своей замечательной книге «Чего вы не знаете и стеснялись спросить в России о еврейской кухне». Скажем только, что здесь будет что выпить и найдется, чем закусить. Приступайте же! Вперед! Выпейте с устатку бренди, закусите чем-нибудь острым: если праздник ашкеназийский – возьмите селедочки, если ребенок сефард, то поешьте хумус. И продолжайте, продолжайте! Ешьте подряд все; англосаксы неразборчивы в еде, они запивают апельсиновым соком печеночный паштет и после пирожных едят простоквашу, набросав в нее соленых огурцов и смешав с кетчупом. Докажите, что вы тот, за кого себя выдаете, ешьте все подряд и наедайтесь до отвала. А потом смойтесь по-английски.

Найдите на просторном дворе больницы укромный уголок в тени и отдохните. Почитайте газетку, поглазейте по сторонам, выкурите еще одну сигарету и подремлите – вы же сегодня рано встали! Времени до обеда у вас достаточно.

Проснувшись, не потягивайтесь: у вас должен быть неудовлетворенный и больной вид. Войдите в здание больницы и спросите сторожа, куда можно сдать ящик с красками. Сдайте. Пойдите в уборную. Вытащите из штанов больничный халат, наденьте и – идите обедать. В любой палате найдется свободное место, а если сразу не найдется – сядьте возле палаты и ждите, пока понесут обед. Проходящей мимо раздатчице скажите просто и внятно: «Дай мне обед!» Она даст. Остерегайтесь желудочного отделения – зачем вам диета?

Поели? Посидите, отдохните, переварите съеденное – врачи не советуют людям вашей комплекции и вашего здоровья много двигаться после обеда. Потом ровным, но расслабленным шагом пройдитесь по коридору, заглядывая в палаты. Приметив свежезастеленную постель, войдите и лягте. Поспите. Проснувшись, попросите сестру дать вам свежее полотенце (в «Xадассе» любят менять белье по десять раз на дню) и отправляйтесь под душ. Свежий и отдохнувший, вы можете выпить стакан чаю с лимоном. А можно и не пить, если не хочется.

Идите в сад. Коли вы человек общительный, завяжите с кем-нибудь беседу и, прогуливаясь, обсудите последний визит Даяна в Америку. Если вы отдохнули настолько, что вам нужна женщина, то заговорите и сговоритесь с той, которая вам понравится. Укромное местечко для более подробной беседы на интересующую вас обоих тему вы сможете найти в саду; если же вы любите удобства, то среди больных всегда найдется сердобольный и понимающий вас человек, который покажет вам пустую палату или незанятый кабинет врача.

На обратном пути из «Хадассы» вы можете полюбоваться резкими тенями, которые отбрасывают горы на закате, либо сжечь какую-нибудь ненужную вещь, заявив возмущенной полиции, что тем самым совершаете символический обряд возвращения из галута, сжигая за собой корабли и взрывая мосты. Взрывать, конечно, ничего не нужно, со взрывами у нас не шутят. Вы сожгите что-нибудь.

Приехав в ту часть Иерусалима, которую называют центром города, вы отправляетесь, например, в ресторан на улицу Агриппы. Это как раз время, когда гости съехались на свадьбу. Здесь вообще все просто: никто не посмеет вас спросить, кто вы такой: гости со стороны невесты примут вас за гостя со стороны жениха, а сторона жениха примет вас за сторону невесты. Вы можете даже позволить себе ваше истинное выражение лица: вас примут за человека, который любит невесту, но которому она предпочла нынешнего жениха. Так будет даже лучше: евреи – народ романтический, и с вами будут обращаться бережно и нежно.

Поужинайте. Зайдите на кухню, оглядите всех подозрительным взглядом. Обойдите кухню, не обращая внимания на сердитое ворчание прислуги; поищите. Посмотрите, где стоит котел с чолнтом. Это такое еврейское блюдо – тушеная картошка с мясом и фасолью. Обычно чолнт готовят на субботу, но и на свадьбу тоже, потому что блюдо сытное. Редко кто ест чолнт на свадьбе, хватает и без чолнта, но его готовят на всякий случай, для самых прожорливых гостей.

К концу свадебного веселья вы еще раз зайдите на кухню, повозитесь возле чолнта и попробуйте котел поднять и понести. Вам это, конечно, не удастся. Хотя у котла очень удобные ручки, нести его нужно вдвоем. Не поднимая глаз, буркните поваренку: «Иди, помоги мне!» Вам не откажут в помощи, и вдвоем вы легко вынесете этот котел на улицу. Поставьте его в удобном месте – чтоб не был заметен и чтоб в то же время его не приняли за мину (не то вызовут полицию и взорвут) – и вернитесь в зал.

Протанцуйте последний танец, прижмите поощрительно в последний раз дальнюю родственницу двоюродного дяди жениха и пойдите себе погуляйте немного по вечерним улицам, в них много очаровательной прелести.

Еврейские свадьбы в Израиле заканчиваются рано. Примерно к тому же времени заканчиваются последние сеансы в кино и дружеские вечеринки. Народу на улицах много, и все хотят есть.

Поэтому встаньте возле котла и продавайте чолнт. По семь, а лучше по девять лир за кулек. За полчаса вы распродадите все, котел не так уж велик. Будьте вежливы и оттащите пустой котел к дверям ресторана.

По дороге домой обменяйте мелкие деньги на крупные купюры. Рабочий день закончен.

Домой вы придете усталый, но с чувством удовлетворения за не напрасно прожитый день. Выражение вашего лица обрадует вашу женщину. Развалитесь небрежно в кресле и попросите немного спиртного, чтобы расслабиться. Молча покопайтесь в своем ящике; пачку денег вытащите со всем художническим пренебрежением к земным благам. Пробормочите что-нибудь про американцев, которые мешали вам работать – «чтоб отвязаться, я продал им несколько набросков», – и очень естественно, с трудом волоча ноги, отправляйтесь в спальню.

Сегодня вы доказали, что ваше творчество полезно – завтра можете спать до изнеможения. Проснувшись, почитайте, погуляйте и убедитесь, что мир прекрасен. И завтра же вечером подумайте (немного, чтоб не испортить удовольствие от по-настоящему прожитого дня), в какую больницу вы пойдете утром, и припомните, где, по вашим расчетам, снят ресторан для свадьбы…

…Вот это и есть жизнь, а остальное – мечты, халоймес Веры Павловны, – третий безымянный герой улыбнулся и пожал плечами.

– Э… э…, – сказал Рагинский, вглядываясь и потирая переносицу. Но третий безымянный герой не умел ответить на это приветствие. Так же, как и первые два, он не получил развития в повести.

Глава о марках машин, о родимых пятнах и о чужих сюжетах

«Субару» покупают вот по какой причине: «форд-эскорт», знаете ли, – марка почти отечественная, как пропавшая куда-то «сусита», и собирают «форд-эскорт» чуть ли не на углу Алленби и бульвара Ротшильда. «Субару» же – почти импортная фирма. Это весьма важное качество для простого советского человека, не изжившего родимые пятна социализма, столь шармирующие его бледную физиономию. Эти родимые пятна располагаются в уголках его распахнутого рта, на краешке замасленного подбородка, на кончике приподнятого от собственной советской гордости носа. Родимые пятна социализма заостряют зрение, утончают обоняние и слух. Они изящны, они демонстрируют стремление избежать обыденного. Их, наконец, нет у других представителей еврейского народа либо у тех они выражены недостаточно отчетливо.

Есть родимые пятна разного качества; разных, если угодно, знаков: пятна на затылке выражают желание быть похожим на всех, кто, возможно, смотрит в затылок и посмеивается над совчеловеком. Может быть, никто и не посмеивается, а так смотрит равнодушно, но совчеловек полагает, что посмеивается, а это обидно. Чтобы не отличаться, совчеловек быстренько приобретает такую же одежду, какую носят окружающие, и манеру ходить, свойственную им же.

Несколько позднее возникает желание отличаться от окружающих, и этому способствуют пятна на скулах, желтенькие такие пятнышки зависти, когда выясняется, что полностью быть похожим на окружающих совчеловеку недоступно. Оказывается, он не знает английского, на иврите говорит с резким подмосковным акцентом, не может иметь виллу в Савийоне, и на севере Тель-Авива квартиры тоже не для него. «Понтиак» или «плимут» он считает слишком широкими и толкует о гигантомании американцев. Он вдруг влюбляется в русский язык, который до сих пор как-то обходился без его влюбленности.

Он старается принадлежать к какой-нибудь элите. Это выражает родимое пятнышко на мочке левого уха. Женщины прикрывают это пятнышко бриллиантовыми сережками в платиновой оправе. Мужчины – нахальством и откровенным презрением «ко всем этим» либо совсем не скрывают.

По цвету мы делим себя на «шварце» и «унзере». И это никакой не расизм, потому что противоположная сторона делит на «ашкеназим» и «шелану», а еще потому что цветом можно отличиться без особых усилий. Если у меня другой цвет, чем у тебя, – значит, ты не такой, как я. Значит, ты хуже. Так нас выучили, такое у нас родимое пятно.

Но родимому пятну недостаточно деления по цвету. Оно продолжает вибрировать, пока носитель его, оглянувшись, не отыщет новый способ деления: «американец» богаче, но он не тонок; «англичанин» хорош и воспитан, но он холоден; «француз» говорит по-французски, но легкомыслен; сабра – вообще не еврей; бывшие москвичи и ленинградцы – гоим и плохие сионисты; одесситы и румыны – жулики; кишиневцы плохо говорят по-русски, и в Кишиневе не был толком организован «Бейтар»; в Прибалтике «Бейтар» был хорошо организован, поэтому прибалты много воображают, еще больше, чем москвичи и ленинградцы, которые только себя считают элитой; украинские евреи – провинциалы, но с киевлянами можно иметь дело; есть еще выходцы из Грузии и Бухары, они и на евреев не похожи. Поляки гонористые, немцы скучные, и вообще еврей только тот, кто жил в нашей Слободке, на соседней улице, рядом с моим домом.

Родимое пятнышко не успокаивается, потому что в соседней квартире живет некто, у него машина лучше моей. Если машина лучше, значит, он сам по себе хуже. Он, знаете ли, толст, а жена у него – хамка! В доме напротив живет ученый, вы же знаете, какие они все идиоты ненормальные! Художник этот, с «опель-кадетом», он же шарлатан! Что он рисует, что он рисует!!! И ходит всегда патлатый, ни на кого не смотрит. Бабы к нему бегают стаями и даже часто ночуют. Разве ж это человек? Этот вот издатель. Какой он, бля, издатель! Я ж его знаю, он же был фотограф! Здесь он, видите ли, издатель! Подумаешь! А этот поляк? Врет, что он поляк! Он в самом деле из Тулы. Там и польский выучил. Жена у него гойка, чтоб вы знали!

И вибрирует красное родимое пятнышко на мочке левого уха, вибрирует, разрастается. Стремится достичь желтеньких пятен на скулах. И достигает. Слившись, они образуют одно сплошное пятно оранжевого цвета, которое называют пятном белой зависти. Такой, белой завистью можно завидовать чему угодно. Я завидую твоему таланту белой завистью, уму – тоже белой завистью, обаянию – ею же. Ты хорошо устроился в жизни, я, конечно, рад за тебя, но завидую тебе белой завистью, потому что ты мой приятель. Не был бы приятелем, я б завидовал тоже, но завистью другого цвета. У нее мебель лучше, чем у меня, я завидую белой завистью, но мой Сема будет работать с утра до ночи, а я куплю себе такую же мебель. Таким образом, красное пятнышко элитарности, наложенное на желтое пятно зависти, образует оранжевое пятно белой зависти, хорошо скрываемое средиземноморским загаром, сходя для невнимательного взгляда за естественный румянец, воспитанный на обилии фруктово-овощного рациона.

Заключая краткое и далеко не совершенное исследование родимых пятен социализма, нельзя не упомянуть вкратце, что пятно на кончике носа означает восхищение собой как бывшим учеником советской средней школы; пятно на подбородке – профессиональную гордость, а фривольные мушки в уголках рта – достоинство человека, знающего русский язык лучше других языков. Последнее пятнышко независимо от того, с какой стороны рта оно находится, можно удачно скрыть усами. Отрастивший же бороду скрывает также пятнышко на подбородке. Впрочем, следует отметить, что скрывать пятна никакой особой надобности нет, потому что наличие таковых подчеркивает, как сказано выше, своеобразие их носителя, что является немалым преимуществом, когда к желанию быть похожим на всех прибавится, странным образом совпадающее с предыдущим, желание отличаться от других.

Вот почему потенциальный владелец «форд-эскорта» может стать действительным владельцем «субару». Тогда-то он всей семьей сфотографируется возле своей машины и пошлет фотографию в далекую страну, отлетевшую от него в пространстве и постепенно отлетающую во времени, сожалея, что не сможет присутствовать при том, как далекие друзья и родные будут разглядывать эту фотографию, восклицая: «Кто бы мог подумать!» Он может насладиться этим событием только, если он обладает достаточно бурным воображением. Если он обладает таковым вместе с «субару», то сумеет удачно возместить равнодушные взгляды – я бы даже сказал, просто не-взгляды не-бросаемые на его машину теми, кто совмещен с ним как во времени, так и в пространстве. Приобретя же птицу-тройку марки «субару», герой не отправится по мошавам и кибуцам по причине дороговизны бензина и запчастей, а также потому, что вылезать из дому неохота. Ездить хорошо, а дома сидеть лучше. И, признаться, я с ним согласен.

Страничка за страничкой, а действия все нет. А где ж его взять, действие, если необходимости действовать нету? Отсутствует необходимость действия. Попробуем действие изобразить, симулируем действие. Представим себе: он, она и он. Сидят в креслах. Пьют. Раз пришел – выпей сначала. Раскинься в кресле, расслабься. Теперь опишем психологические состояния, поищем поводы для действия.

Какие же поводы, если их двое, а женщина одна! Все ясно: любовный треугольник! Задействуй их! Так и до дуэли дойдет. Ну, вперед! Который здесь лишний?.. Этот вот, со шрамом на губе. Вид бравый, плечи широкие, ноздри раздутые! Он!

Чего нет в том такого, что есть в этом! Плечи узкие, потому что сжался. Если понадобится, ноздри раздует. Шрам будет. Пусть действует, а в характере потом разберемся. В морду даст – вот и характер! А не даст – и характера нет, что там ни выкручивай!

Белокурый блондин резко встает с места, выхватывает кольт. Бац-бац, и ваших нет. Хватает бабу и – аля-улю!.. Нет, баба остается. Пусть пока полежит в обмороке. Куда она денется! С ней потом разберемся. Белокурый смывается. Приходит следователь полиции Хаим-Янкл и начинает поиски убийцы. Вот таким образом.

Хаим-Янкл будет ходить, выяснять, допрашивать и строить гипотезы. Перед вами пройдет галерея образов. Да. Только в бричке будет сидеть Хаим-Янкл. А Менахем-Мендл просил вам кланяться, велел сказать, что главное забыл: и это уже было.

И Рагинский остался дома, а гоголевский сюжет разработает кто-нибудь другой. А если не разработает, то разве Рагинскому больше всех нужно! Может быть, и нужно, но уж чужие сюжеты разрабатывать скучно.

Чужие сюжеты разрабатывать – как лепить коллаж. Картинка всем известная, а ты возьми и налепи вместо курносого носа нос крючковатый, вместо Россинанта подведи под рыцаря красный мотоцикл, на ветряные мельницы налепи рекламу фирмы «Адончик» («разнообразный выбор джинсов для юных плейбоев!»), роман в письмах замени обменом объявлений на брачной странице «Маарива», элегантный камзол – шортами, сползающими на ягодицы, и рубашкой, распахнутой до пупа, и веди себе повествование – авось, мир, разляпанный тобою, окажется похожим на мир, якобы тобою созданный.

Ибо все двадцать восемь сюжетов давно разработаны. И если вывернешь так, чтобы было непохоже, найдутся начитанные провинциальные юноши, надежда и опора городских читален, отогнут нижнюю губу в виде дамского каблучка, выпустят струечку дыма и, листая с треском карточки слипшейся в желудке картотеки, перечислят авторов от Антония Лигурийского до Гофмана и от гренландцев до японцев, которые успели этот сюжет отработать.

Глава о публицистике

Публицистика – это, когда кто-нибудь хочет нечто эдакое сказать по поводу волнующих проблем. Он думает… Его осенило! Осенило в минуту глубоких размышлений! Кто-то из новых мудрецов («новая мудрая») заметил, что его осеняет, когда он сидит, извините, на унитазе. Если он в этот момент не читает, а курит. Тогда у него размышления глубже. Катарсис, то есть очищение, полнее. Потом он выходит к друзьям, рассказывает, что именно его осенило, и спрашивает совета: «А не написать ли об этом?» Друзья говорят: «Напиши, это интересно!» Кому конкретно интересно, друзья не уточняют, но публицист понимает: то, что он надумал, имеет нелокальное значение.

И он излагает свои размышления нелокального значения. Он пишет, он формулирует, он парит. Он уверен, что пассажи, выбегающие из-под его пера, суть результат вдохновения, а не результат бурного процесса, происходящего в той железе, которая вырабатывает адреналин.

Он ищет обороты, обдумывает периоды, подыскивает метафоры и исторические примеры, строит и разрушает модели, созидает структуры. Весь этот слоеный пирог, в котором глубоко спрятана мелкая монетка его мысли, он помещает на страницы журнала или в сборник, куда собрались такие же пироги. Этот кондитерский магазин преподносится читателю-потребителю.

Там, где-нибудь в голодной стороне издание расхватывают и съедают: жрать нечего, и все идет в пищу, а мелкая монетка незаметно проглатывается. А где сыты обычной едой и в пирогах себе не отказывают, где читатель-едок разборчивый, там и с публицистикой дело обстоит иначе.

Перед чтением публицистического опуса читатель приводит в порядок механику шеи; без участия шейных позвонков читать публицистику невозможно. Прочтя пассаж, с которым он согласен, читатель включает вертикальную систему механизма: «да-да-да», – говорит он. «Нет-нет-нет» есть результат действия горизонтальной системы механизма шейных позвонков. Опытные врачи стали теперь рекомендовать чтение публицистики при заболеваниях позвоночника как полезную гимнастику при спондилезе, отложениях солей и проч.

Закончив чтение статьи, читатель удовлетворенно потягивается, прыгает на месте: «раз-два-три» и «раз-два-три» и, почувствовав позыв, садится обдумывать и писать ответную публицистическую статью.

Согласившись с оппонентом там, где механизм шеи производил вертикальные движения, он воздвигает новую структуру на горизонтальных движениях механизма. Процесс продолжится, как только оппонент начнет читать новую статью. Публицисты открыли-таки перпетуум-мобиле! Как часто случается в наше постиндустриальное время, на стыке… чего?.. искусств или наук? В той мере, в какой гимнастические упражнения являются искусством – публицистика есть искусство. А поскольку возведение структур и выпиливание моделей заставляет отнести публицистику к разряду прикладных наук, то она и есть наука. Странный гибрид – и то, и се, и пятое, и десятое. Похоже на посещение дней рождения пожилых родственников.

Не обольщайтесь, господа, насчет публицистики! Она превращает интимную, внутреннюю жизнь в публичную, делая ее достоянием товарищеских судов. Она отвлекает от главной необходимости: готовиться к несуетливому концу. Она торгует словом, как предметами ширпотреба. Это все, что я могу сказать про публицистику.

– Вы заметили, что даже мой природный юмор мне изменяет, когда я о ней говорю? Как быть? Куда от нее деваться?

– Утешьтесь! Одинокая видит в своих мечтах вас – интеллигентного, корректного, честного. Тел. 03-346–864.

Глава о придаточных предложениях, о ласковой волне и о книжных полках

Гальперин, значит, остался ночевать у Веры; непонятно почему. Цви Макор уехал с Гришей, на Веру и не взглянув; странное поведение для целеустремленного человека с убеждениями. Куда-то пропал Лева Голубовский; а он старается быть в гуще и в курсе. Хаим остался на субботу в поселении. Зубврачи, Зарицкий, Нюма, Микин дядюшка, Петр Иваныч куда-то разъехались и неизвестно, что с ними происходит. Герои разбежались, а они должны совершать поступки, которые проявили бы их характеры, а Рагинский выяснял бы про Женю Арьева, отправляя несущественные детали в хвостик придаточных предложений либо подставляя вместо них некие частности быта, которые давали бы картину нашей жизни с воздухом, светом, шумом, голосами, запахами, словечками, улыбками, жестами, шуармой, хумусом, блеском моря, сабрами, сленгом, горными пейзажами, цветущими плантациями, политическими скандалами, репатриантскими склоками, пьяными танцульками; постоянством в кавычках и в переводе на еврейский; купанием в Нуэбе, пока еще можно; ссудами, безвозвратными, под проценты и в залог недвижимости; с курсами переквалификации, со скучными сплетнями, борьбой за выезд, с узниками за Сион и узниками сертификатов, с семью няньками из министерства абсорбции, агентами КГБ, с врунами, с графоманами, умеющими читать по-русски, с ценными бумагами и обесцененными книгами, с итальянскими спальнями, с еврейской жестоковыйностью, с еврейской сентиментальностью, с американцами, говорящими на идиш, и евреями, ни слова не понимающими по-русски, – все то, что Надя Розенблюм, а за нею и мы все называем прозой.

Когда Надя говорит «проза», слышится астматическое придыхание и глухой голос, добавляющий: «поэтическая». Что поделаешь, Рагинский некогда любил выработанное долгими экзерсисами глубокое чистое дыхание замечательного астматика. Это было давно, у Рагинского совсем другая болезнь, не астма. Всего и делов! Потому трудно ему плыть размашистым брассом или упорным баттерфляем. Он предпочитает лежа на спине глядеть в пронзительно-синее небо, покачиваться на волне, чтобы грудь была открыта, и незамысловато размышлять: что же это такое? И все равно будет море, и синее небо, и лиловые горы, и люди будут также бессмысленно галдеть на берегу, даже через сто лет – и кто-нибудь все равно будет покачиваться на волне и думать: что же это такое?

Очень рекомендую ему не лезть в воду в Бат-Яме или в Герцлии, там много камней и высокая волна, а отправиться к Ямиту (кажется, теперь уже нельзя?) и уж там по песчаному дну подойти и лечь на тихую волну и на ней покачиваться и размышлять. И будет он – увы! – размышлять о том, что непонятно, почему Гальперин остался ночевать у Веры; Цви Макор на Веру не взглянул; Лева Голубовский больше не показывается, а Зарицкий с Нюмой, зубврачи и Петр Иваныч куда-то разъехались и сидят, носа не кажут. Впрочем, добавит он, у Зарицкого с зубврачихой, кажется, что-то намечается… Или это только кажется?.. Он ведь и не попытается думать про солнце, море и лиловые (любимый цвет румынской королевы) горы, он тоже будет уверен, что они все равно будут, ну, может, постареют, а куда важнее думать про Зарицкого и зубврачиху. И как-то это волнительно, и где-то поразительно до удивления! Что делать? Вам грустно?.. Так уж получается, что с судьбой можно потягаться, а вот с самим собой не получается. И где бы мы ни были, и как бы ни назывались, мы все равно будем размышлять не о солнце и море, не о том часе, когда горы лиловеют, а об Алике, Хаиме, Грише, Вере, зубврачихе и Зарицком с Нюмой станем мы размышлять, глядя в синее небо и раскинувшись на ласковой волне.

Неужто же всегда и везде? – спросите вы, высокомерно вздернув подбородок. Вы-то уверены, что к вам это не относится, что вы-то стараетесь быть нравственным, достойно мысля. А если я не прав, то почему же каждое утро вы отправляетесь по мелким своим делам, по насущным своим делам вместо того, чтобы любимые ваши утра посвятить чему-нибудь более замечательному, хотя и не такому насущному, как кажется с первого взгляда?

Ах, оставьте, Рагинский! И не поглядывайте умилительно на книжные полки, где стоят непрочитанные книги. Не глядите грустно на груду листов незаконченной повести. Детали, которые перегоняют в хвост придаточных предложений, те самые частности, которые, изложи их на бумаге, могут сплестись в изящный узор астматической прозы, – эти самые мелочи ни за что не дадут подумать о море и о горах в лиловом сумраке, сколько бы вы ни качались на ласковой волне. Придется опять вернуться к тем же героям и выяснять: что же они делают и чем занимаются. С судьбой, как уже сказано, потягаться можно, а с самим собой – дохлое дело! Газон, сколько ни сажай на нем диковинные травы, чище не станет. Вычистить его, выбросить окурки, консервные банки, истлевшие черные тряпки, промокшие сигаретные коробки и прочий сор, накопившийся со времен первых хозяев дома и до сего времени! Либо перекопать, чтобы грязь превратилась со временем в плодородный перегной. Вот тогда он станет самим собою, чистым, зеленым, довольно однообразным и скучным газоном, а не разноцветной свалкой случайного сора, который швыряют с верхних этажей, если лень или некогда подойти к ведру с мусором.

Говори не говори, а делу не поможешь. Вернемся к нашим героям. Где же они?

Глава о штофном диване и о шапке Мономаха

Рагинский прикинулся, будто не знает, куда подевались его герои. Он принялся недоуменно разводить руками, растерянно улыбаться, мило щурить глаза, жеманно прижиматься щекой к плечу. Он притворяется, потому что слишком затянул побочные разговоры, потому что вообще затянул сочинение своей повести и не понимает, зачем ему чеховские герои. Он занят такой же повседневной суетой, какой заняты вы да я, ему некогда остановиться и перевести дух, некогда задуматься и поискать выхода из создавшегося суетливого состояния, не откладывая то, что считает главным и сутью. Как будто можно из этой жизни перенести раздумья о собственной душе в другую жизнь, где история собственной души будет обдумана и изложена набело, без помарок, исправлений, чисто и гладко, как по-писаному. Но ведь, кажется, кто-то сказал, что мы чрезвычайно счастливые люди, ибо на нашу долю выпало две жизни – прошлая и нынешняя. Так давайте же, пишите историю собственной души начисто, набело, без клякс, подтирок, подтасовок и лжи самим себе! Ну! Валяй, чего ты медлишь?

– Подожди-ка, – говорит она, – мне нужно сгонять к Шхемским воротам, договориться с арабами, чтоб перевезли диван. Какой диван я купила! Спинка из красного дерева, ручки витые! Мне обили его штофом – красота! Потом я вернусь, и мы поговорим о душе. Хорошо?

Хорошо; сначала диван, а потом поговорим о душе. И она побежала перевозить диван, а я отправился покупать на лето пару шортов и красивую рубашку. Без рубашки и без шорт трудно будет летом, без них не обойтись, а без дивана неуютно в квартире. Так было в прошлой жизни, так и в этой. И это замечательно. Потому что жизнь продолжается, а не делится на две части. Это день можно поделить: с утра подумать на свежую голову о душе, а с полдня заняться бытом. Или наоборот. Кому как удобнее, кто как привык.

Вот вам и объяснение. Вот почему Рагинский все забыл и почти все растерял. Вот почему он не занимается главным своим делом и не помнит зачем он разыскивает любимую Жени Арьева. И даже не знает, к чему все это…

– А для поддержания разговора. Кстати, о еже…

А в это время Алик Гальперин, тоскующий по Европе, летящим шагом вошел в желто-красную комнату, взмахнул рукавами и замер неподвижно. Тикают ходики, отсчитывая неизвестное нам время. Самовар отфырчал. Пора спать.

– К чему мне этот абзац? Не понимаю, – говорит Рагинский, но не вычеркивает его, а ждет, что будет дальше.