Текст книги "«Совершенно секретно! Только для командования». Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы"

Автор книги: Вячеслав Дашичев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 55 страниц)

Поздно вечером я вернулся на КП на Гогащоллерндамм. В течение второй половины дня наше положение значительно ухудшилось. По показаниям пленных н трофейным документам, против нас действовали две или три русские танковые армии и минимум три пехотные армии. Я переговорил по телефону с генералом Кребсом, доложил ему о глубоких прорывах противника у Шпандау, в районе Западной гавани, в Фридрихсхайме и Целен-дорфе. Но Кребс снова успокоил меня. По его мнению, самое позднее завтра в течение дня мы должны были установить непосредственный контакт с армией Венка. Я попросил освободить меня от вечернего доклада об обстановке, так как у меня было много работы.

Вечером мне позвонил рейхсминистр доктор Геббельс и просил меня разрешить ему вызвать к себе на один час подполковника Беренфенгера. Конечно, я дал свое согласие, заранее предугадывая, о чем будет идти речь. По новой организации Берен-фенгер был подчинен генералу Муммерту (награжденному «Дубовым листом с мечами»), но подполковнику Беренфенгеру это подчинение по каким-то причинам не нравилось. Наверное, поэтому он и обратился к доктору Геббельсу, которого очень хорошо знал, так как ранее был одним из руководителей союза гитлер-югенд. Через одпи-два часа генерал Бургдорф вызвал меня к телефону и сообщил, что фюрер произвел подполковника Беренфенгера в генерал-майоры. В дальнейшем разговоре Бургдорф дал понять, что фюрер желал бы, чтобы подчинение Берепфенге-ра командованию дивизии «Мюнхеберг» было отменено и чтобы генерал Беренфенгер остался самостоятельным командиром участка.

Это был типичный случай хозяйничанья «партийных бонз». Мне вес более казалось, что я нахожусь в сумасшедшем доме. Генералу Беренфенгеру были подчинены оба участка «А» и «Б». Генерала Муммерта с его танковой дивизией «Мюнхеберг» мы поставили на участок «Д». Благодаря этому начальник артиллерии корпуса полковник Велерман освободился и мог быть снова использован как артиллерист.

О танковой дивизии «Мюнхеберг» можно добавить, что только около одной трети еще до этого основательно потрепанной дивизии смогло пробиться в Берлин в ночь с 23 на 24 апреля. Об остальных двух третях дивизии не имелось никаких сведений; они или были уничтожены, или пробились на соединение с 9-й армией.

27 апреля в 5.00 после ожесточенной артиллерийской подготовки при очень сильной поддержке с воздуха русские начали наступление по обеим сторонам Гогенцоллерндамм. КП оборонительного района сильно обстреливался. Настало время рассчитаться за грехи прошлых лет!

По Потсдам ер плац и Лейпцигерштрассе велся сильный артиллерийский огонь. В воздухе, как густой туман, стояла кирпичная и каменная пыль. Машина, на которой я поехал к генералу Беренфенгеру, могла двигаться только медленно. Снаряды разрывались со всех сторон. Нас засыпало осколками камней. Вблизи замка мы оставили машину и прошли пешком последний отрезок пути на Алексапдерплац. Всюду на улицах – воронки и куски кирпичей, улицы и площади пустынны. На Александерплац мы должны были перебежками добраться до метро, чтобы укрыться от огневого налета русских минометов. В обширной двухэтажной станции метро население искало пристанища и защиты. Массы перепуганных людей лежали и стояли, тесно прижавшись друг к другу. Это была потрясающая картина.

С платформы «Е» нужно было пройти по туннелям метро до станции Шиллингштрассе, на которой генерал Беренфенгер расположил свой КП.

Беренфенгер доложил о сильных атаках русских на Франк-фу|ртерштрассе. Бывший руководитель союза гитлерюгенд и фанатичный приверженец Гитлера не мог нахвалиться стойкостью своих солдат и их подвигами. На его участке было подбито много танков противника. Но он убедительно просил о подводе новых сил и о новых боеприпасах. Ни того ни другого я не мог ему обещать. Положение с боеприпасами особенно беспокоило. Основную часть подчиненных Беренфенгеру войск составлял фольксштурм, который был послан в эти чрезвычайно тяжелые бои с трофейным вооружением: французским, итальянским и т. д. Для этого трофейного оружия во всем Берлине нельзя было найти боеприпасов. Это еще один пример того, как мало было продумано дело обороны Берлина и с какой легкостью ради сумасшедшей идеи были брошены в бой тысячи и тысячи людей.

На обратном пути на свой новый КП я заехал в один из госпиталей. Госпиталь был чрезвычайно переполнен, врачи не имели абсолютно никакой возможности обслужить раненых, свет и вода почти полностью отсутствовали.

В течение дня положение чрезвычайно обострилось, кольцо вокруг Берлина все теснее сжималось. Между прочим, на аэродроме Гатов в ночь с 26 на 27 апреля высадилась одна из морских частей, обещанных фюреру гросс-адмиралом Деницем. Но это был всего лишь сборный батальон, наспех сформированный и плохо оснащенный. Фюрер приказал направить этот батальон на охрану имперской канцелярии. Таким образом, батальон как резерв был потерян для оборонительного района. Маршевые батальоны, о которых говорил генерал Кребс, также не прибыли. Они не смогли пройти или же были перехвачены другими командными инстанциями вне Берлина. Установить, куда они девались, не представлялось возможным.

В течение 27 апреля мы потеряли оба аэродрома – Темпель-гоф и Гатов. Таким образом, дальнейшее снабжение по воздуху было исключено. Хотя на магистрали Восток – Запад (Шарлот-тенбургерштрассе) в Тиргартене и была подготовлена запасная посадочная площадка, на ней могли приземляться только небольшие машины. Этой посадочной площадкой мы уже 28 апреля не могли пользоваться вследствие появившихся на ней глубоких воронок.

Во второй половине дня генерал Кребс сообщил мне, что головные части армии Венка вышли в район южнее Потсдама. В этот день, т. е. 27 апреля, крупные силы противника наступали восточнее Потсдама на участке 20-й танково-гренадерской дивизии. Русские ударные части вклинились в Грюневальд с юга и юго-востока между 20-й и 18-й танково-гренадерскими дивизиями. Так как было уже слишком .поздно для того, чтобы ехать туда, я попросил соединить меня по телефону с командиром 20-й танково-гренадерской дивизии, чтобы передать ему боевое распоряжение. К аппарату подошел начальник оперативного отдела и доложил, что командир дивизии находится в войсках. Через полчаса он снова доложил мне, что командир дивизии генерал-майор Шольц застрелился. Около трех недель тому назад при воздушном налете на Потсдам Шольц потерял жену и четырех детей. Наверное, в эти напряженные дни у него совершенно расшатались нервы.

Управлять 20-й танково-гренадерской дивизией с КП на Бенд-лерблоке было уже невозможно. Я ходатайствовал перед генералом Кребсом о подчинении этой дивизии коменданту Потсдама. Ходатайство было удовлетворено, и дивизий вышла из оборонительного района Берлина. 27 апреля во второй половине дня Потсдам также был окружен.

Вечером 27 апреля на совещании в ставке я доложил о событиях дня. Основной целью доклада было показать катастрофическое положение со снабжением. Доставки снабжения извне по шоссе или по железной дороге нельзя было ожидать. Я был почти уверен, что после потери аэродромов Темпельгоф и Гатов возможность снабжения воздушным путем на длительное время исключена. В заключение я рассказал о страданиях населения и раненых, обо всем, что я видел в течение сегодняшнего дня собственными глазами.

Генерал Кребс дополнительно доложил обстановку в целом О 9-й армии почти ничего не было известно, мы не знали даже, где паходились ее головные части. От армии Венка не поступило никаких новых известий. 7-я танковая дивизия и группа «Штей-нер» не выступили. В этот момент в комнату вошел государственный секретарь доктор Науман, которого перед этим вызывали по телефону. Науман доложил фюреру, что, по данным стокгольмского радио, рейхсфюрер СС Гиммлер вступил в переговоры с англо-американским командованием. Однако предложение Гиммлера о капитуляции было отклонено, так как командование англо-американских сил согласилось вести переговоры только в том случае, если это предложение будет сделано также и русским.

Потрясенный фюрер долго смотрел на доктора Геббельса и затем тихо, невнятно пробормотал что-то, чего я не мог разобрать. С этого часа в имперской канцелярии на Гиммлера смотрели как на изменника.

Особое значение в общей обстановке, о которой Кребс продолжал докладывать, имел глубокий прорыв русских в направлении на Нойштрелиц на участке группы армий «Висла». Командующий этой группой армий генерал-полковник Хейнрици в своем донесении объяснял быстрое продвижение русских тем, что боевой дух подчиненных ему частей непрерывно падал.

Вскоре после этого меня отпустили, однако до поздней ночи я ожидал генерала Кребса, который вместе с Геббельсом оставался у фюрера.

В этот вечер фюрер принял еще 1еиерал-полковпика авиации Риттер фон Грейма. Он назначил Грейма главнокомандующим немецкими ВВС и произвел его в генерал-фельдмаршалы. Риттер фон Грейм был ранен осколком снаряда в пятку во время посадки на магистрали Восток–Запад, его доставили в имперскую канцелярию на носилках. В тот же вечер он снова вылетел.

Во время ожидания я подсел к Борману, Бургдорфу, Шуману, Аксману. Хевелю и адьютангам фюрера За нашим столом сидели также две женщины – личные секретари фюрера. Мне бросилось в глаза, как тесно этот круг лиц был связан между собой, почти все они были на «ты» друг е другом. Во время беседы я высказал свои соображения по поводу обороны Берлина и заявил, что следует прорваться из окружения, пока еще не поздно. Я сослался на большой опыт последних лет, свидетельствующий о том, что прорыв из «котла» только тогда увенчивается успехом, когда одновременно ведется наступление извне на выручку окруженной группировки. В заключение я назвал эту безнадежную борьбу за Берлин безумием. Со мной были согласны все, даже рейхслейтер Борман. Когда я во время этих дебатов дал несколько неблагоприятный отзыв о докторе Геббельсе, одна из личных секретарей фюрера (кажется, ее звали фрейлейн Крюгер) шепнула мне на ухо: «Берегитесь доктора Геббельса!»

Когда позднее появился генерал Кребс, я высказал ему те же соображения и завоевал его настолько, что он поставил мне задачу – доложить завтра вечером фюреру мой план прорыва Только около 3 00 я вернулся на КП.

В первую половину дня 28 апреля я совместно с начальником штаба полковником фон Дюффингом составил план прорыва из Берлина В распоряжении оборонительного района находилось еще около 40 годных танков и штурмовых орудий. По нашему плану прорыв должен был быть совершен тремя эшелонами по обе стороны Хеерштрассе, так как мосты через Хафель южнее Шпандау были еще в наших руках.

В первом эшелоне справа должны были действовать две трети 9-й авиадесантной дивизии с подчиненной ей боевой группой «Эдер» (участок «Ф»). Слева, южнее Хеерштрассе, шла 18-я танково-гренадерская дивизия. Основная часть танков и штурмовых орудий была придана первому эшелону.

Во втором эшелоне двигалась боевая группа СС Монке в составе двух полков СС и переброшенной по воздуху морской сводной части. Эта группа находилась в непросредственном подчинении фюрера, поэтому Монке должен был взять на себя охрану фюрера и всех членов правительства, которые оставались еще в Берлине.

В третьем эшелоне, как в арьергарде, шли оставшиеся танки дивизии «Мюнхеберг», боевая группа «Беренфенгер», остатки дивизии СС «Нордланд» и оставшаяся треть 9-й авиадесантной дивизии.

Районы сосредоточения, время выступления и т. д.– все это было точно рассчитано.

Во время работы мы пришли к убеждению, что при существующем катастрофическом положении со связью приказ о начале выступления должен быть отдан по крайней мере за двадцать четыре часа до его начала. Только это могло обеспечить выполнение плана,

Генерал Кребс очень интересовался планом прорыва. Он в течение дня несколько раз звонил, осведомлялся, как продвигается наша работа, и просил, чтобы начальник штаба полковник фон Дюффипг приехал к нему во второй половине дня с материалами.

В течение 28 апреля данные о противнике уточнялись. Мы выявили, что русское командование бросило против армии Венка одну из трех танковых армий, наступавших на Берлин, и для содействия этой танковой армии подвело из тыла новую пехотную армию. Другие танковые соединения противника, которые за день до этого сосредоточивались в районе Грюневальда, по всей вероятности, были также оттянуты на юг. Наша разведка беспрепятственно проникла в Грюневальд.

Итак, мы окончательно похоронили надежду па выручку Берлина. Снова мы, солдаты, были одурачены планами фантазера, который, несмотря на многочисленные поражения последних трех лет, не научился учитывать прежде всего истинное положение и силы противника. Был ли фюрер только фантазером или же он был душевнобольным? Или же он был настолько разрушен морально и физически, что мог поддерживать себя только морфием или другими ядами и в таком состоянии приходил к своим сумасбродным идеям? Для каждого здравомыслящего человека все более становилось ясно, что дальнейшая борьба будет делом бесполезным и безнадежным.

На вечерний доклад об обстановке я захватил с собой как можно больше материалов: данные о наличии боеприпасов, о численном составе и т. д. Среди материалов находилось также письмо профессора Зауербруха из клиники Берлинер Шарите, в котором он убедительно писал об ужасной участи раненых и невозможности им помочь. Все эти материалы я хотел использовать для того, чтобы убедить фюрера в безнадежности дальнейшей борьбы. Я был убежден в успехе. Поэтому я заранее вызвал в имперскую канцелярию на 23.30 всех моих командиров участков.

В 22.00 я снова был в имперской канцелярии. В комнате фюрера присутствовали те же лица. В докладе о противнике я прежде всего указал на передвижение крупных сил русских на юго-запад. Насколько я мог определить, эти силы уже должны были вступить в бои с армией Венка. Генерал Кребс подтвердил мое предположение. При оценке положения своих войск я отметил, что в тех местах, где русские наступают крупными силами, они осуществляют прорыв за прорывом и эти прорывы нам удается прикрывать только с очень большим трудом. Каких-либо резервов у нас больше нет. Далее я сообщил о том, что меня больше всего беспокоило: склады боеприпасов, продовольствия, санитарного имущества и т. п., расположенные во внешних районах Берлина, были захвачены русскими или же находились под огнем их тяжелого пехотного оружия. Снабжения по воздуху почти совсем не было. То продовольствие, которое сбрасывалось над Тиргартеном с самолетов, было каплей в море. Письмо профессора Зауербруха я также прочел. В конце доклада я указал на то, что войска смогут сопротивляться не более двух дней, так как по истечении этого срока они останутся без боеприпасов. Поэтому, как солдат, я предложил дерзнуть прорвать «Берлинский котел». Я особенно подчеркнул, что с прорывом войск из Берлина невероятным страданиям берлинского населения будет положен конец. Вслед за этим я изложил фюреру наш план прорыва и пояснил его на заранее приготовленной карте.

Прежде чем фюрер и генерал Кребс успели высказаться попредложенному мной плану, доктор Геббельс напал на меня, применяя крепкие выражения, и попытался высмеять многое из того, о чем я обоснованно докладывал и в чем был убежден. той

Перед доктором Геббельсом я в долгу не остался. Генерал Кребс проанализировал мое предложение с военной точки зрения и установил, что план прорыва вполне выполним. Решение, конечно, он оставил за фюрером.

Фюрер долго размышлял. Он расценивал общую обстановкукак безнадежную. Это было ясно из его длинных рассуждений,содержание которых вкратце можно .свести к следующему: если прорыв даже и в самом деле будет иметь успех, то мы просто попадем из одного «котла» в другой. Он, фюрер, тогда долженбудет ютиться под открытым небом, или в крестьянском доме,или в чем-либо подобном и ожидать конца. Лучше уж он останется в имперской канцелярии. Таким образом, фюрер отклонил ^ммысль о прорыве. Снова доктор Геббельс льстиво поддакивал шуфюреру. Я вновь и вновь убеждался в том, что бороться против kfM]этой клики было напрасным трудом. ую

Доклад об общей обстановке, сделанный дополнительно генералом Кребсом, не внес больших изменений. Связь с внешним миром становилась все ограниченней. Русские войска, ведущие бои против группы армий «Висла», находились уже у Пренцлау и западнее его; от армий, предназначенных для выручки Берлина, не было почти никаких донесений. Было известно только, чт армия Венка сама ведет тяжелые оборонительные бои. Немецкие части, находившиеся еще в районе Потсдама, оттеснены на юг и на юго-запад.

Меня отпустили, и я поспешил к своим командирам. Была уже полночь, совещание продолжалось два часа!

В кратких, точных словах я сообщил командирам, какое поражение я потерпел на совещании. Для нас оставалось одно – бороться до последнего человека. Все же я обещал продолжать отстаивать свое мнение о прорыве и снова и снова доказывать безнадежность нашего сопротивления в Берлине. Если сегодня я побежден, то, может быть, завтра мне удастся убедить фюрера принять решение о прорыве.

Затем мы обсудили дальнейшую организацию обороны центра Берлина. В существовавшей организации командования войсками в центре Берлина имел место параллелизм. С одной стороны, командование оборонительного района командиром участка «Ц» назначило подполковника Зейферта, которому, однако, до сих пор не были подчинены никакие боевые части. В его задачу входила только подготовка на его участке оборонительных позиций силами рабочих команд. С другой стороны, бригаденфюрера СС Монке с его боевой группой фюрер назначил начальником обороны правительственных кварталов. Участок «Ц» и так называемые правительственные кварталы не были точно разграничены и определены. На этом совещании бригаденфюреру Монке под его полную ответственность был передан весь участок «Ц» в несколько иных границах. Этот новый участок мы назвали «Цитаделью». Подполковник Зейферт в качестве командира под-участка был подчинен бригаденфюреру Монке. Далее я распорядился, чтобы подразделения с других участков, которые в процессе боя будут оттеснены в «Цитадель*, переходили в подчинение бригаденфюрера СС Монке без специального на то приказа.

В ночь с 23 на 24 апреля в последний раз можно было пользоваться автомашиной. По пути в имперскую канцелярию сопровождавший меня полковник Рефиор, который сидел сзади, чугь не погиб. Мой старый шофер утром 27 апреля был ранен на Го-генцоллерндамм. Новый же шофер растерялся, когда на углу Тиргартена и Герман Герингштрассе справа и слева от машины начали рваться снаряды. Он дал полный газ для того, чтобы по возможности поскорее выбраться из опасного места. При эгом он наехал на висящие и лежащие на улице провода трамвайной линии. Верх машины был сорван, и один провод попал на шею полковника Рефиора. Обратный путь из имперской канцелярии мы также проделали под непрекращающимся минометным и артиллерийским огнем, который массированно велся по Потсдамер-плац, Вильгельмплац, имперской канцелярии, Бранденбургским воротам, Герман Герингштрассе.

Как и следовало ожидать, 29 апреля начались еще более ожесточенные бои. Все отчетливее вырисовывались направления [лавного удара противника. Одно из них шло с востока на центр Берлина; второе – с юга через Темпельгоф, Лютцовштрассе, Нол-лендорфплац, на вокзал «Зоологический сад»; третье – с севера и северо-запада через Шарлоттенбург, также на вокзал «Зоологический сад». Непрерывно поступали донесения о тяжелых боях и глубоких вклинениях противника, как, например, в районах Рейхшпортфельд, Шарлоттенбургершлосс, клиника Шарите на севере Берлина. Самые сильные бои велись на Александерплац, Шпаттельмаркт, Ангальтском и Потсдамском вокзалах и Ноллендорфплац.

Некоторый местный успех в Отражении атак противника никою не мог обмануть. Подразделения фольксштурма, части союза гитлерюгенд, сводные команды, которые составляли основную массу бойцов, никоим образом не могли идти в сравнение с современными войсками, особенно в весьма тяжелых уличных боях. Численность состава соединений настолько снизилась, что речь могла идти уже не о дивизиях, а самое большее о слабых полках.

Боевой дух войск также был поколеблен. Пропаганда все время твердила об армиях, которые спешат на выручку Берлину. Это типичный пример гсббельсовской пропаганды, когда еще неродившиеся дети уже посылаются в школу и в результате всегда получается обратное тому, к чему стремились. Теперь даже самый глупый человек должен был понять, что он снова обманут. Не удивительно, что это сознание лишало солдат мужества.

Горькое чувство испытывал я при виде всего этого. Войскам нельзя было уже помочь никакими мерами руководства. Резервов больше не было, о какой-либо перегруппировке не могло быть и речи, ибо каждый командир участка был по горло занят своими заботами. Снабжением также нельзя было централизованно управлять. В ночь с 28 на 29 апреля, насколько я припоминаю, самолетами было сброшено около шести тонн продовольствия, т. е. почти ничего! Боеприпасы, в том числе для «панцерфауста», в которых больше всего нуждались войска, были подброшены в ничтожном количестве: 15—20 штук.

Ко всему этому прибавились еще другие затруднения, чрезвычайно мешавшие нам. Постепенно прекращался ремонт поврежденных в бою танков, так как у нас не было возможности производить его. Ремонтные службы были вынуждены уйти в Тиргартен, но и там непрерывные обстрелы и бомбежки причиняли им столько ущерба, что ремонт основательно затягивался.

Катастрофа неотвратима, если фюрер не изменит решения защищать Берлин до последнего человека и пожертвовать ради сумасшедшей идеи всеми, кто жил и боролся в этом городе. Мы ломали себе головы над вопросом, как можно повернуть судьбу. Должен же фюрер понять, что даже самый смелый солдат не может драться без боеприпасов.

Идея и смысл борьбы отсутствовали, немецкий солдат не видел более никакого выхода из положения.

С тяжелым сердцем я отправился на очередной доклад об обстановке. Как и всегда, вначале я сообщил о действиях противника, а затем о положении наших войск. Я рассказал о горячих боях, происходивших в течение последних двадцати четырех часов, о скученности на узком пространстве, об отсутствии боеприпасов, о недостатке «панцерфауста» – оружия, необходимого при ведении уличных боев, о прекращении снабжения по воздуху и об упадке боевого духа войск Я указал на фронтовые газеты, вселявшие в солдат чересчур большие надежды. Не успел я это произнести, как подвергся нападкам доктора Геббельса, сделанным в недопустимо резкой форме, за то, что я якобы хотел упрекнуть его, Геббельса. Рейхслейтер Борман стал нас примирять. Все это происходило во всеуслышание и в присутствии фюрера!

Резюмируя свои доклад, я ясно и четко подчеркнул, что, по всей вероятности, вечером 30 апреля битва за Берлин будет окончена, ибо по опыту последних ночей на снабжение по воздуху в большом масштабе рассчитывать уже нельзя. Наступила длительная пауза, которую на сей раз никто из присутствующих не чувствовал необходимости нарушить. Усталым голосом фюрер спросил бригаденфюрера Монке, наблюдаются ли и на его участке в «Цитадели» те же самые факты Монке ответил утвердительно

Я упомянул еще раз о возможности прорыва и осведомился об общей обстановке Фюрер с видом человека, полностью примирившегося с судьбой, ответил мне, указывая на свою карту, с нанесенной на ней обстановкой:

1) положение наших войск отмечено на карте по данным заграничных радиостанций, так как штабы наших войск ему более не доносят;

2) так как его приказы все равно уже не выполняются, бесцельно чего-либо ожидать, например помощи от 7-й танковой дивизии, которая, согласно приказу, должна была выступить из района Науэиа.

Совершенно разбитый человек с большим усилием поднялся со своего кресла, намереваясь отпустить меня Но я убедительно просил принять решение на тот случай, когда будут израсходованы все боеприпасы, а это будет самое позднее вечером следующего дня. После кратких переговоров с генералом Кребсом фюрер ответил, что в этом случае речь может идти только о проры ве небольшими группами, так как он по прежнему отвергает капитуляцию Берлина. Меня отпустили

Что подразумевал фюрер под «прорывом небольшими группами»' Как мыслил он выполнение этого приказа' Не было ли это завуалированной капитуляцией' Я, как солдат, не мог решиться предоставить войска самим себе Мне казалось это почти изменой им. Пока я еще имел власть в оборонительном рай оне Берлина, я должен быт руководствоваться принципами сол датской чести.

Ночью всем командирам участков были посланы радиограммы: «30 апреля в 10:00 командирское совещание в Бендлербло-ке». Бригаденфюрер Монке не был извещен, так как он мне непосредственно не подчинялся.

30 апреля в 10:00 все командиры явились на совещание, за исключением генерала Беренфенгера. В ответ на радиограмму, отправленную ему, была получена квитанция о приеме, но, как позднее сообщил генерал Беренфенгер, никакой радиограммы он не получал.

На совещании все командиры придерживались моей точки зрения: приказ фюрера, т е «прорыв небольшими группами», должен быть передан для выполнения в руки самих командиров После обсуждения я решил назначить прорыв на 22:00 30 апреля с тем, чтобы положить конец этой сумасшедшей битве за Берлин. Каждый командир участка получил полную свободу /действий на время прорыва Командира 9-й авиадесантной дивизии полковника Германа я попросил передать этот приказ генералу Беренфенгеру, так как их КП находились сравнительно близко Друг от друга Около 13:00 командиры покинули мой КП.

Рано угром уже не было телефонной связи с имперской канцелярией, хотя линейные обходчики делали все возможное, чтобы исправлять непрерывно рвущиеся телефонные провода. Пока я обдумывал, каким образом известить о принятом решении генерала Кребса и бригадеифюрера Монке, около 16:00 ко мне пришел штурмфюрер СС из боевой группы Монке и принес письмо фюрера, которое он должен был передать лично мне.

Я предполагал, что меня должны арестовать. Мой приказ,отданный командирам участков, противоречил указаниям фюрера, полученным от него вчера вечером. Опыт последних дней воговорил, что приказы оборонительного района часто дополни– ейтельно проверялись имперской канцелярией – соответствуют ли амони указаниям фюрера Запросы всегда делались через партийные организации, так как приказы оборонительного района должны были выполняться также и фолькештурмом, подразделениями союза гитлерюгенд и другими партийными органами Таким образом, не исключалось, что какой-нибудь командиручастка уже принял меры для осуществления намеченных на30 апреля действий и что благодаря этому мое решение уже известно в имперской канцелярии, хотя я еще не успел проинформировать о нем генерала Кребса.

Однако в письме значилось тлько то, о чем фюрер говорит вчера вечером В связи с недостатком боеприпасов он разрешал войскам прорываться из окружения небольшими группами К а питуляцию он, как и ранее, решительно отвергал'

Как я узнал позднее, аналогичное письмо получил от фюрера и бригаденфюрер Монке.

Телефонной связи с имперской канцелярией все еще не было, поэтому я решил сам явиться туда и лично сообщить генералу Кребсу о моем решении и одновременно попрощаться. Я ожидат охрану, которая должна была меня сопровождать, когда снова прибыл эсэсовский дозор с письмом из имперской канцелярии. Содержание письма было следующим: «Генерал Вейдлинг должен немедленно явиться в имперскую канцелярию к генералу Кребсу. Все мероприятия, намеченные на вечер 30 апреля, немедленно приостановить». Письмо подписано адъютантом бри-гаденфюрера Монке.

Следует ли отдать контрприказы и немедленно приостановить все, что было подготовлено на вечер, или нет? Мне было ясно, что в первом случае битва за Берлин продлится еще сутки и после сегодняшних боев и новых продвижений противника вряд ли можно будет осуществить наш прорыв. Дело шло только о часах, остававшихся до соединения обеих наступающих групп противника, которые с севера и с юга двигались на вокзал «Зоологический сад». Глубокие вклинения противника наблюдались в районе Потсдамерплац и Ангальтского вокзала. От Бельал-лианцплац вражеский клин продвинулся вдоль Вильгельмштрас-се почти до министерства воздушного флота. Между Шпиттель-маркт и Александерплац в пашей обороне возникла широкая брешь. У здания рейхстага шли упорные бои.

Что же явилось причиной этого недвусмысленного приказа? Принял ли фюрер другое решение? Может быть, он склонился к капитуляции, правильно оценив силы противника? В этом случае было бы ошибкой не отдать тотчас же контрприказы.

Я решил отменить ранее отданные приказы и идти в имперскую канцелярию. На дорогу от Бендлерблока до имперской канцелярии (около 1200 м) нам потребовался почти час. Передвигаться вперед можно было только через развалины домов и полуобвалившиеся подвалы.

В имперской канцелярии меня сразу провели в комнату фюрера. Здесь присутствовали рейхсминистр доктор Геббельс, рейхслейтер Борман и генерал Кребс.

Генерал Кребс объявил мне следующее.

1. Сегодня 30 апреля во второй половине дня около 15.15 фюрер покончил самоубийством.

2. Его труп сожжен в саду имперской канцелярии в воронке от снаряда.

3. О самоубийстве фюрера нужно хранить строжайшее молчание. Персонально я был обязан не разглашать тайну впредь до дальнейшего развития событий.

 4. Из внешнего мира только маршалу Сталину дано было знать по радио о самоубийстве фюрера.

5. Подполковник Зейферт, командир участка, подчиненный бригаденфюреру Монке, получил уже приказ установить связь с местными командными инстанциями русских, которые надлежало просить проводить генерала Кребса к русскому главному командованию.

6. Генерал Кребс должен доложить русскому главному командованию следующее:

а) о самоубийстве фюрера;

б) содержание его завещания, в котором назначалось новоенемецкое правительство в следующем составе:

• президент империи – гросс-адмирал Дениц,

• рейхсканцлер – доктор Геббельс,

• министр по делам партии – рейхслейтер Борман,

• министр внутренних дел – Зейсс-Инкварт,

• военный министр – генерал-фельдмаршал Шернер

(кем должны были быть заняты другие посты в правительстве, мне не было сообщено);

в) просьбу о перемирии, пока новое правительство не соберется в Берлине;

г) желание правительства вступить в переговоры с Россиейо капитуляции Германии.

7. Для того чтобы обеспечить возможность провести эти переговоры, все предусмотренные на вечер 30 апреля мероприятия должны быть обязательно отменены (Кребс был уже точно проинформирован).