Текст книги "Эхо мертвого города (СИ)"

Автор книги: Ворон Дмитрий Черный

Соавторы: Наталья Тудаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 31

Архитекторы атаковали одновременно, и это было похоже на то, как если бы в оркестре, который двести лет играл одну и ту же симфонию, внезапно сменился дирижер – и каждый музыкант заиграл свою партию, не согласовывая ее с остальными. Хаотично, но от этого не менее смертоносно. Первым ударил тот, что с резонансными клинками вместо рук, – Архитектор Маркус Тал, тот самый, который, по словам Грейвза, лично подписал приказ о ликвидации его дочери. Его клинки, поющие на частоте, способной резать сталь, рассекли воздух в том месте, где только что находилась моя голова, но я уже сместился – «мерцание» школы «Ти-Шен» позволяло двигаться в ритме звуковых волн, оказываясь в слепых зонах противника на долю секунды раньше, чем тот завершал удар.

– Быстро, – процедил Тал, разворачиваясь для второго удара. – Но недостаточно.

Я не ответил. Вместо этого я развернул Сферу Тишины на полную ширину, уже не для защиты, а для нападения. Сфера рванулась вперед и ударила в Архитектора, управлявшего звуком, – того самого, что скрывал лицо под капюшоном. Его песня, которая должна была парализовать мои конечности, захлебнулась в абсолютной тишине, и Архитектор пошатнулся, хватаясь за горло, словно его душили. Моя Сфера блокировала его частоту, и это было все равно что вырвать язык у певца посреди арии, он был жив, но обезврежен, по крайней мере на ближайшие несколько секунд.

– Архитектор Вокс! – крикнул кто-то, и я мысленно поблагодарил говорившего за ценную информацию. Значит, звук – это Вокс. Оставалось еще трое, не считая Кассиана.

Второй Архитектор – тот, что состоял почти полностью из эфирных протезов и напоминал ходячий кристалл, – управлял светом. Он вскинул руки, и зал наполнился ослепительными вспышками, которые должны были дезориентировать меня и выжечь сетчатку. Но я ожидал этого, еще в архиве Синода я заметил, что Архитекторы, полагаясь на свои сверхъестественные способности, часто забывают о простых, примитивных методах защиты. Я закрыл глаза и активировал эхо-локацию – ту самую технику, которой научился у Джиан Вэя и которую использовал в Разломе для обнаружения «тихих» Искажений. Неслышимый ультразвуковой импульс разошелся по залу, отразился от стен, колонн и тел Архитекторов, и я «увидел» их – не глазами, а внутренним слухом, который рисовал трехмерную картину боя точнее, чем любое зрение. Световые вспышки Архитектора Люмена стали бесполезны, он заливал зал ярчайшим сиянием, но я двигался в этом сиянии, как в полной темноте, ориентируясь только на эхо.

Третий Архитектор – тот, чье тело было массивным и неповоротливым, словно высеченным из камня, – управлял твердой материей. Он ударил кулаком по мозаичному полу, и каменные плиты вздыбились, превращаясь в баррикады и ловушки. Осколки мрамора полетели в меня, острые как бритва, но я выставил перед собой «клинки воли» – два полупрозрачных лезвия, поющих на частоте, способной резать материю на молекулярном уровне, – и рассек каменный шквал в пыль, которая заволокла зал белым облаком. Архитектор Терра зарычал и бросился вперед, намереваясь раздавить меня массой, но я использовал «мерцание», уходя с линии атаки, и его удар пришелся в колонну, которая загудела, как гигантский гонг.

– Он слишком быстр! – крикнул Тал, безуспешно пытаясь достать меня своими клинками. – Кассиан, замедли его!

Четвертый Архитектор – женщина в кристаллической маске, которую я мысленно окрестил «Менс», что на тартарианском означало «разум», – не атаковала физически. Она стояла в стороне, и ее резонаторы пульсировали на частоте, которая проникала сквозь мою Сферу Тишины, как вода просачивается сквозь трещины в камне. Она пыталась проникнуть в мое сознание, и на периферии моего восприятия начали возникать чуждые образы: искаженные воспоминания, ложные страхи, картины поражения и смерти. Я увидел Серафину, лежащую на мостовой в Эфир-Граде, но на этот раз – мертвую, с остановившимися глазами. Увидел Джиан Вэя, который смотрел на меня с разочарованием и говорил: «Ты всегда был слаб, Калеб. Ты никогда не достигнешь мастерства». Увидел самого себя – сломленного, стоящего на коленях перед троном Кассиана, умоляющего о пощаде, – и это видение было настолько ярким, настолько убедительным, что на мгновение я замешкался.

И тогда я запел.

Это была не техника, не прием, не боевая песня, которой меня учил Джиан Вэй. Это была та самая мелодия, которую я услышал в Сердце Эфир-Града, когда прикоснулся к нему ладонью, – семь нот, семь чистых тонов, которые жители города пели при жизни и которые заперли вместе с ними в резонаторе. Я воспроизвел их сейчас – не голосом, а всем своим существом, каждой клеткой диссонансного тела, – и песня эта была не колыбельной, не похоронным маршем, не гимном. Это была песня свободы, и в ней звучало все: боль Серафины, потерявшей родителей, жертва Скита, искупившего свое предательство, отчаяние Грейвза, сделавшего правильный выбор в последний момент. Это была песня всех Искаженных, которых система убивала, жгла, запирала в кристаллах и стирала из истории, – и теперь эти голоса звучали через меня, сливаясь в единый, неостановимый хор.

Зал дрогнул. Я почувствовал это даже сквозь Сферу Тишины, вибрация, которая исходила не от меня, а от самого Чертога, от его стен, от его колонн, от его резонансных кристаллов. «Поющий металл», из которого был построен дворец Архитекторов, отзывался на мою песню, как отзывался когда-то на песню жителей Эфир-Града, – и это было не случайно. Чертог был построен теми же мастерами, по тем же принципам, из тех же материалов, что и город под землей. Он был частью той же акустической системы, и теперь, когда я пел песню его создателей, он просыпался.

– Что он делает? – голос Архитектора Люмена дрогнул. – Кассиан, он...

– Замолчи! – рявкнул Кассиан, и впервые за двести лет его голос сорвался на крик – настоящий, полный страха и ярости. – Убейте его! Немедленно!

Но было поздно. Чертог вибрировал в такт моей песне, и резонансные кристаллы в колоннах начали светиться – не голубым светом Архитекторов, а золотым, тем самым, который я видел в Сердце после перенастройки. Дворец пробуждался, и его пробуждение было направлено против тех, кто двести лет использовал его как тюрьму и источник энергии.

Кассиан поднял руку, и я почувствовал, как время вокруг меня замедляется. Это была его уникальная способность – та, которая делала его Первым Архитектором и которой он не пользовался уже много десятилетий, потому что она требовала колоссальных затрат энергии. Но сейчас, когда его бессмертие было под угрозой, он пустил в ход последний козырь. Мир вокруг меня загустел, движения Архитекторов, которые только что были быстрыми и резкими, теперь казались мне медленными, но и мои собственные замедлились до черепашьей скорости. Я видел, как Тал заносит клинок для удара, как Люмен формирует новую вспышку, как Терра размахивается каменным кулаком, – и я понимал, что не успею уклониться.

Но песня продолжала звучать.

Она жила отдельно от меня, отдельно от времени, отдельно от пространства. Она пронизывала Чертог насквозь, и золотой свет, исходивший от стен и колонн, становился все ярче, заполняя зал, вытесняя голубое свечение Архитекторов. Я чувствовал, как вибрация нарастает, как «поющий металл» отзывается на каждую ноту, как древние руны, выгравированные на колоннах, вспыхивают и гаснут в такт мелодии. Чертог пел вместе со мной, и его песня разрывала оковы времени, наложенные Кассианом.

Резонансные кристаллы в колоннах вспыхнули ослепительным светом, и время вернуло свой обычный ход. Удар Тала, который должен был рассечь мне грудь, я блокировал тростью – клинок Архитектора скользнул по «поющему металлу», высекая сноп искр. Вспышку Люмена я погасил встречной волной диссонанса, расширив Сферу Тишины до предела и заставив свет Архитектора рассеяться безвредной рябью. Каменный кулак Терры я встретил «клином воли», который рассек его надвое, оставив Архитектора без оружия и с выражением крайнего изумления на каменном лице.

– Невозможно! – прошептал Кассиан. – Ты – всего лишь Искаженный! Ты не можешь контролировать Чертог! Эта песня... ее не существует уже двести лет! Никто из ныне живущих не слышал ее! Никто, кроме...

– Кроме тех, кто был в Эфир-Граде, – закончил я, перехватывая трость и делая шаг к его трону. – Кроме тех, кто прикоснулся к Сердцу и услышал голоса трехсот тысяч запертых душ. Кроме тех, кого вы пытались уничтожить, но кто отказался умирать. Я не просто Искаженный, Кассиан. Я и есть голос этого города, который вы предали. И сегодня он будет услышан.

Мой голос, усиленный резонансом Чертога, разнесся по залу так, что задрожали стекла в хрустальном куполе. Я шагнул к трону, и четверо Архитекторов – те, что еще держались на ногах, – отступили на шаг назад, видя, как их крепость, их последнее убежище превращается в ловушку, как «поющий металл» их собственного дворца восстает против них. Кассиан остался на троне, но его пальцы, сжимавшие подлокотники, побелели от напряжения, а лицо – это вечно спокойное, богоподобное лицо – исказилось гримасой страха, который он больше не мог скрывать. Я видел перед собой не Первого Архитектора, не правителя, не бессмертного властелина, а испуганного старика, который слишком долго жил и слишком многого боялся.

– Ты не посмеешь, – прошипел он. – Если Чертог упадет, Город погибнет. Ты убьешь сотни тысяч людей ради своей мести! Ты станешь таким же, как мы!

– Я не собираюсь обрушивать Чертог, – ответил я, останавливаясь в нескольких шагах от трона. – Я собираюсь освободить его – так же, как мы освободили Сердце. Чертог больше не будет вашей батареей и вашим убежищем. Он станет тем, чем был задуман изначально: домом для живых, а не склепом для мертвых. А ты, Кассиан, ты и твои собратья – вы ответите за все. Перед людьми, которых вы обманывали двести лет, и перед мертвыми, чей покой вы украли.

Я поднял трость, как дирижерскую палочку, и песня, которая звучала во мне и вокруг меня, достигла крещендо. Чертог содрогнулся, и по его стенам побежали трещины, словно здание сбрасывало с себя двухвековые оковы. Резонансные кристаллы в колоннах засияли золотым светом, и этот свет, вырвавшись наружу сквозь хрустальный купол, озарил весь Город – от Верхних кварталов до самых бедных закоулков Нижнего города.

Глава 32

Золотой свет заливал тронный зал, и Чертог пел. Это не было метафорой или поэтическим преувеличением. «Поющий металл», из которого были построены стены, колонны и купол дворца, вибрировал в такт моей песне, и каждый его атом отзывался на частоту, которую я задавал. Архитекторы, еще минуту назад уверенные в своем превосходстве, теперь отступали к стенам, прикрывая глаза от ослепительного сияния. Терра, лишившийся своего каменного оружия, стоял на коленях, и его массивное тело сотрясала крупная дрожь. Люмен, повелитель света, был слеп – его собственная стихия обратилась против него, и теперь он беспомощно водил руками в воздухе, пытаясь нащупать опору. Вокс все еще не мог издать ни звука – моя Сфера Тишины продолжала глушить его частоту, и он сидел у подножия колонны, зажимая горло руками. Менс, женщина в кристаллической маске, прекратила свои ментальные атаки и забилась в угол, и ее резонаторы пульсировали вразнобой, словно она разучилась их контролировать. Только Тал, Архитектор с резонансными клинками, все еще стоял на ногах – но и он не решался атаковать, видя, как сама материя Чертога восстает против своих хозяев.

И только Кассиан оставался на троне. Он сидел неподвижно, вцепившись пальцами в подлокотники, и его лицо теперь было искажено такой яростью, какой я никогда не видел ни у одного живого существа. Это не была ярость воина, проигрывающего битву, или правителя, теряющего власть. Это была ярость человека, который привык считать себя богом – и вдруг обнаружил, что он смертен. Что его могут победить. Что его могут судить.

– Ты думаешь, что победил, – произнес Кассиан, и его голос, обычно мелодичный и властный, теперь скрежетал, как ржавое железо. – Ты стоишь в моем тронном зале, поешь свою диссонансную песню и думаешь, что ты – герой. Что ты – освободитель. Но ты всего лишь глупец, Вэллс. Глупец, который не понимает, с чем играет.

– Просветите меня, – ответил я, не опуская трости и не ослабляя Сферы Тишины. – Я всегда открыт для новой информации.

Кассиан медленно поднялся с трона, и в этом движении было что-то неестественное, дерганое, словно его тело, лишенное привычной эфирной подпитки, с трудом повиновалось командам мозга. Он выпрямился во весь рост – высокий, все еще внушительный, несмотря на все, что произошло, – и его правая рука скользнула к подлокотнику трона, где я заметил небольшую рунную панель, до этого скрытую складками его одеяния.

– Ты был в Эфир-Граде, – сказал он. – Ты видел Сердце. Ты видел, как оно работает – как песня жителей преобразуется в эфирную энергию и питает наши кристаллы. Но ты, при всех твоих талантах, так и не понял главного: Сердце – это не просто источник энергии. Это – ядро всей системы. Если Сердце останавливается, останавливается все. И если Сердце взрывается...

Его палец коснулся рунной панели, и в тронном зале что-то изменилось. Я почувствовал это раньше, чем понял, что именно. Низкая, утробная вибрация, которая исходила откуда-то снизу, из-под пола, из глубины крепости. Резонансные кристаллы в колоннах, только что сиявшие золотым светом, начали менять цвет – с золотого на тревожный, багровый, какой бывает у неба перед грозой. Где-то далеко внизу, в Городе, раздался первый взрыв – я услышал его через открытые окна галереи, приглушенный расстоянием, но безошибочно узнаваемый, грохот рушащегося камня и вой эфирного выброса.

– Что вы сделали? – спросил я, хотя уже догадывался.

– Я активировал финальный протокол, – ответил Кассиан, и его губы растянулись в улыбке, похожей на оскал загнанного в угол зверя. – Цепная реакция, которая связывает Чертог с тремя храмами-ретрансляторами. Ты отключил Сердце, и я знал, что рано или поздно кто-то попытается воспользоваться этим, чтобы атаковать нас. Поэтому я подготовился. Если Чертог потеряет стабильность и начнет падать, все три ретранслятора взорвутся одновременно. Но это еще не все – каждый ретранслятор связан с десятками городских эхо-схем, которые питают дома, больницы, школы, водонапорные станции, отопительные системы. Взрыв одного храма вызовет детонацию эхо-схем в радиусе мили. Взрыв трех – уничтожит весь Город. Ты меня слышишь, Вэллс? Весь Город. От Верхних кварталов до Нижнего рынка, от Собора Святого Резонанса до последней лачуги на окраине. Сотни тысяч людей – Безмолвных, которых ты так хотел защитить, – сгорят в эфирном огне. И это сделаешь ты.

Я стоял неподвижно, переваривая услышанное. В голове, как в лихорадке, проносились цифры, расчеты, варианты. Цепная реакция – это не метафора, это физический процесс, который подчиняется законам акустики. Если три храма-ретранслятора действительно связаны с Чертогом через эхо-схемы, их можно отключить – но для этого нужно добраться до каждого храма по отдельности, а на это нет времени. Убить Кассиана сейчас – значит запустить неконтролируемое падение Чертога, которое активирует протокол. Оставить его в живых – значит дать ему возможность восстановить контроль и, возможно, все равно уничтожить Город, когда он поймет, что проиграл окончательно.

– Это ваш последний козырь, – произнес я наконец. – Вы готовы уничтожить все, что создали, просто потому что не можете смириться с поражением? Это даже не месть, Кассиан. Это истерика.

– Называй как хочешь, – он пожал плечами, и этот жест был настолько будничным, настолько не вязавшимся с апокалиптическим масштабом его угрозы, что на мгновение я почти восхитился его хладнокровием. – У тебя есть выбор, Вэллс. Ты можешь убить меня – и тогда Чертог рухнет, и Город погибнет вместе с нами. Или ты можешь опустить свою трость, прекратить эту дурацкую песню и начать переговоры. Я предлагал тебе сделку раньше – предлагаю и сейчас. Стань одним из нас. Помоги восстановить Сердце. Город не пострадает, люди выживут, а ты получишь все, что я обещал.

Я молчал. В зале было тихо, если не считать низкого, угрожающего гула, который исходил от резонансных кристаллов, и далеких отголосков взрывов, доносившихся с земли. Архитекторы, забившиеся по углам, смотрели на меня с надеждой – они тоже понимали, что их жизни зависят от моего решения. Кассиан стоял у трона, и его палец все еще касался рунной панели – достаточно одного движения, и протокол будет активирован окончательно.

И тогда я сделал то, чего никто не ожидал. Я рассмеялся. Это был не истерический смех, не смех безумца, а скорее горький, усталый смешок человека, который только что понял абсурдность всей ситуации. Я смеялся над собой, над Архитекторами, над Кассианом, над всей этой грандиозной драмой, которая разворачивалась в парящем дворце, пока внизу горели храмы и гибли люди.

– Вы не понимаете, – произнес я, отсмеявшись. – Вы действительно не понимаете. Вы предлагаете мне выбор между двумя вариантами, и оба они ведут к катастрофе. Убить вас – и Город погибнет. Пощадить вас – и вы продолжите свою тиранию, и Город все равно погибнет, только медленнее. Вы думаете, что загнали меня в угол, но на самом деле вы загнали в угол сами себя. Вы создали систему, в которой любой выбор ведет к разрушению, и теперь удивляетесь, что кто-то отказывается играть по вашим правилам.

– И что же ты предлагаешь? – спросил Кассиан, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. – Третий вариант? Как тогда, в Эфир-Граде, когда ты перенастроил Сердце вместо того, чтобы уничтожить его?

– Именно, – ответил я. – Третий вариант. Я не убью вас, Кассиан, и я не приму вашу сделку. Я найду способ отключить ваш протокол так же, как отключил Сердце: не разрушая, а перенастраивая. И когда я это сделаю – а я это сделаю, потому что у меня есть опыт, знания и крайне высокая мотивация, – вы останетесь здесь, в своем парящем дворце, лишенные энергии, лишенные бессмертия, лишенные всего, что вы украли. Вы станете тем, кем были всегда, – просто стариками, которые прожили слишком долго и которым давно пора на покой.

Я развернулся и быстрым шагом направился к выходу из тронного зала. За моей спиной Кассиан что-то кричал – кажется, он приказывал Архитекторам остановить меня, – но его голос тонул в гуле резонирующих кристаллов и треске формирующихся энергетических разрядов. Чертог пел, и его песня становилась все громче, все настойчивее, словно само здание требовало освобождения и не собиралось больше ждать.

Я должен был спуститься в технический отсек – тот самый, через который проник в Чертог. Резонансные стабилизаторы, поддерживающие дворец в воздухе, были ключом ко всей системе. Если Кассиан запустил цепную реакцию через храмы-ретрансляторы, то канал связи между Чертогом и храмами проходил именно через стабилизаторы – сложную сеть эфирных контуров и резонансных кристаллов, сплетенную в единую схему. Чтобы остановить протокол, нужно было разомкнуть эту сеть, изолировать Чертог от ретрансляторов – но сделать это так, чтобы стабилизаторы продолжали работать и дворец не рухнул на городские кварталы.

– Третий вариант, – пробормотал я себе под нос, перепрыгивая через ступеньки винтовой лестницы, ведущей на нижние уровни. – Вэллс, ты снова в своем репертуаре. Вся Империя рушится, Город вот-вот взорвется, а ты ищешь способ все исправить, никого не убивая. Джиан Вэй, надеюсь, ты там, в своей эфирной нирване, хотя бы улыбаешься. Потому что твой ученик снова делает то, чему ты его учил – ищет гармонию в диссонансе. И, кажется, находит.

Глава 33

Технический отсек Чертога встретил меня воем сирен и мерцанием аварийных огней. Резонансные кристаллы, которые еще час назад пульсировали ровным, хотя и ослабленным светом, теперь мигали в тревожном багровом ритме, и от каждого кристалла тянулись тонкие, как паутина, нити эфирных разрядов. Они сплетались в воздухе, образуя сложную сеть, которая уходила сквозь стены и пол куда-то вниз – к храмам-ретрансляторам, к городским эхо-схемам, к сотням тысяч ничего не подозревающих людей, чьи жизни сейчас зависели от того, сумею ли я за оставшиеся минуты найти правильную частоту.

Я остановился у центральной консоли – массивной плиты из «поющего металла», в которую были вмонтированы десятки рунных панелей и эхо-индикаторов. Здесь, согласно плану Тобиаса, находился главный узел управления стабилизаторами, который связывал Чертог с храмами-ретрансляторами. Если где-то и можно было отменить протокол Кассиана, то только здесь. Я положил ладони на прохладный металл и закрыл глаза, активируя «чтение по кости». Это было рискованно – после всего, что я потратил в бою с Архитекторами, резерв мой был почти на нуле, а погружение в чужую память всегда требовало немалых затрат, – но другого выхода не было.

Металл отозвался неохотно. Он был старым, очень старым – намного старше самого Чертога, потому что его создали еще в Эфир-Граде, до Диссонанса, и с тех пор он сменил множество хозяев. Я чувствовал наслоения: голоса тартарианских инженеров, которые настраивали эти кристаллы; голоса Архитекторов, которые переделывали их под свои нужды; голоса слуг и техников, которые обслуживали стабилизаторы на протяжении двух столетий. Все они оставили здесь свой след, и теперь мне нужно было пробиться сквозь эту какофонию, чтобы найти одну-единственную частоту – ту, которая отменяла протокол.

– Джиан Вэй учил меня, что в любом хаосе есть порядок, – прошептал я, и слова эти были не столько обращением к давно ушедшему наставнику, сколько заклинанием, которое помогало сосредоточиться. – Нужно просто найти правильную ноту.

И я нашел ее.

Она была спрятана глубоко, под слоями позднейших записей, почти заглушенная более новыми и агрессивными частотами. Это была та самая нота, которую я слышал в Сердце Эфир-Града перед перенастройкой, – чистая, прозрачная, лишенная искажений. Нота, которую тартарианцы называли «ключом тишины» и которую они использовали для аварийного отключения своих систем. Архитекторы, модифицируя стабилизаторы, не смогли стереть ее полностью – только приглушить, запереть под слоем своих команд. Теперь эта нота была моей единственной надеждой.

Я открыл глаза и начал петь.

Это была самая сложная и самая опасная техника из всех, которым учил меня Джиан Вэй: «Песнь Тишины», которую наставник показывал мне лишь однажды, в горах за Городом, и которую я с тех пор ни разу не использовал, потому что она требовала полной самоотдачи, полного растворения в звуке без остатка. Но сейчас был именно тот случай, когда «полная самоотдача» – это не фигура речи, а единственный способ выжить.

Я запел, и звук, сорвавшийся с моих губ, был не громким и не тихим. Он был – точным. Одна-единственная нота, которая вплелась в какофонию стабилизаторов и начала ее менять, перестраивать, настраивать на себя, как камертон настраивает расстроенный инструмент. Багровое свечение кристаллов дрогнуло, замерцало, а потом начало медленно, неохотно, словно просыпаясь от долгого сна, меняться. Сначала – на оранжевый, потом – на желтый, потом – на спокойный, ровный золотой, тот самый, который я видел в Сердце после перенастройки.

Цепная реакция, запущенная Кассианом, начала тормозиться. Я чувствовал это по вибрациям, которые проходили сквозь металл, сквозь пол, сквозь мое тело. Эхо-схемы, связывавшие Чертог с храмами-ретрансляторами, одна за другой разрывались, изолируя дворец от городской инфраструктуры. Где-то внизу, на земле, взрывы прекратились – я знал это не потому, что слышал тишину, а потому, что резонансные кристаллы перестали передавать сигналы тревоги. Протокол отменялся.

Но цена была высока. Я чувствовал, как моя собственная энергия, мой диссонанс, моя жизнь утекают в песню, как вода в песок, – и ничего не мог с этим поделать. «Песнь Тишины» не просто требовала резерва; она требовала всего, что у меня было, до последней капли, до последней искры, до последнего вздоха. Мои колени подогнулись, и я оперся на консоль, чтобы не упасть. Перед глазами плыли темные пятна, и я уже не различал, где заканчивается свет кристаллов и начинается тьма. Но я продолжал петь, потому что остановиться сейчас означало бы потерять все, чего мы достигли.

Стабилизаторы, освобожденные от протокола, начали работать в прежнем режиме, но их энергии было недостаточно, чтобы удерживать Чертог на прежней высоте. Я почувствовал, как пол под ногами дрогнул и медленно, почти незаметно, начал крениться. Дворец снижался, плавно, как огромный дирижабль, у которого постепенно выходит газ. Если я все рассчитал правильно, он опустится на пустырь за городскими стенами, не причинив вреда никому, кроме, возможно, тех, кто все еще находился внутри. Но на это у меня уже не оставалось сил – даже на то, чтобы беспокоиться о собственной безопасности.

Последнее, что я помнил, – это голос, который пробился сквозь гул стабилизаторов, сквозь звон в ушах и шум угасающего сознания. Голос, который я узнал бы из тысячи. Я так и не понял, была ли Серафина тут, в Чертоге или у меня начались слуховые галюцинации.

– Калеб! Калеб, держись! Я здесь, я иду! Не смей умирать, слышишь? Ты обещал мне завтрак! Ты обещал мне яйца, бекон, свежий хлеб и чай правильной температуры! Ты не можешь нарушить обещание!

Я хотел ответить, но голосовые связки не слушались. Я хотел улыбнуться, но мышцы лица онемели. Я только успел подумать, что Серафина, как всегда, появилась в самый неподходящий момент – и, как всегда, именно тогда, когда ее появление было нужнее всего. А потом темнота сомкнулась надо мной, как вода над головой ныряльщика, и я перестал чувствовать что-либо вообще.