Текст книги "Эхо мертвого города (СИ)"

Автор книги: Ворон Дмитрий Черный

Соавторы: Наталья Тудаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Он не тратил время на «Слова» и «Песни», как рядовые Чистильщики. Он просто поднял руку, и с его пальцев сорвалась та самая нота – семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, модулированная в убийственный импульс. Я узнал ее мгновенно. Именно ее я слышал в видении в особняке брата Петроса, именно ее эхо звучало в дневнике Холланда, именно ею убили трех Гармонизаторов и едва не убили меня. Моя Сфера Тишины дрогнула, пошла трещинами, и я физически ощутил, как частота продавливает защиту, словно кулак – прогнившую доску.

Тогда я сделал то, чего никогда не делал раньше в присутствии посторонних. Я отбросил трость – она была бесполезна против такого врага, – и раскрыл свой истинный резерв. «Плач Эфира» рванулся из меня не песней, а криком, и этот крик был наполнен всей болью, всей яростью, всем диссонансом, который я копил годами, запирал в дальние уголки сознания и выпускал только на тренировках с Джиан Вэем, когда старый мастер требовал «показать истинное лицо». Воздух вокруг моих пальцев уплотнился, задрожал и сформировался в два полупрозрачных клинка – «клинки воли», вибрирующие лезвия чистой звуковой энергии, способные резать материю на молекулярном уровне. Я впервые применял их в настоящем бою, а не в тренировочном спарринге, и ощущение было странным, почти опьяняющим, словно я сбросил тесную одежду, которую носил годами.

Вален расширил глаза, и в его взгляде мелькнуло узнавание, смешанное с ненавистью.

– Диссонансная тварь, – прошептал он. – Ученик Джиан Вэя. Я помню твоего наставника – он дорого заплатил за свое упрямство.

– Зато научил меня хорошим манерам, – ответил я, и ринулся вперед.

Клинки воли рассекли воздух с характерным воем, который слышат только Искаженные, – обычное ухо восприняло бы лишь вибрацию. Первый Чистильщик, вставший на моем пути, попытался запеть «Щит Гармонии», но клинок рассек его защиту как бумагу, и Чистильщик отлетел к стене с глубокой раной в плече. Второй получил удар ногой в голову и затих – банально, но эффективно. Серафина прикрывала тыл. Ее вспышки не давали оставшимся Чистильщикам выстроить строй, а когда один из них попытался зайти с фланга, она встретила его ударом локтя в горло.

Оставался Вален.

Инквизитор не отступал. Он пел – сложную, многоголосную мелодию, которую я не мог распознать, но чувствовал ее разрушительную силу. Камни под ногами трескались, саркофаги дрожали, и я понял, что он пытается обрушить свод крипты на нас. Я выбросил клинок воли вперед, целясь ему в грудь, но Вален выставил звуковой щит, и клинок разбился о него, рассыпавшись веером искр. Второй клинок – та же участь. Инквизитор был силен, очень силен, и его резерв, питаемый самим собором, превосходил мой.

Он ударил снова, и на этот раз его частота пробила мою защиту, оставив в плече огненную вспышку боли. Я пошатнулся, и мир на мгновение окрасился красным. Боль пульсировала, расходясь от точки удара к кончикам пальцев и позвоночнику. Серафина вскрикнула и метнула последний диск – он взорвался перед лицом Валена, ослепив его на миг, и этого мига хватило, чтобы я подхватил трость, схватил Серафину за здоровую руку, и мы рванули к проему, ведущему в Разлом.

– Вы не уйдете, – голос Валена гремел за спиной. – Диссонансная тварь, я лично найду тебя. Я лично вырежу твой резонанс и скормлю его Певцу. Ты умрешь в темноте, и никто не вспомнит твоего имени.

– Я запомню, – бросил я через плечо. – А ты запиши себе где-нибудь. Калеб Вэллс, консультант по вопросам безопасности и просто неприятный человек. При случае вышлю визитку.

Мы нырнули в проем, и я активировал Сферу Тишины на полную мощность, запечатывая вход. Камни сомкнулись за нами, отрезая крипту, собор, Инквизитора и весь тот мир, который мы знали. Впереди была темнота и холод Разлома, пахнущий сырой землей, древним камнем и чем-то еще – чем-то, что я не мог опознать, но что звучало в глубине низкой, тягучей нотой.

Серафина тяжело дышала, привалившись к стене. Мое плечо кровоточило, и боль мешала сосредоточиться. Но я был жив, она была жива, и вход в Разлом открылся перед нами.

Глава 8

Первое, что я почувствовал, когда каменная плита за нашими спинами встала на место с глухим, утробным стуком, отрезая путь назад, – это запах. Разлом пах не так, как обычные подземелья, к которым я привык за годы работы. Здесь не было затхлой сырости склепов, не было сухой пыли заброшенных цехов, не было даже того специфического металлического привкуса эфирного конденсата, который сопровождает любое место, где активно использовались резонансные устройства. Здесь пахло древностью – не метафорической, а буквальной, той, что измеряется не десятилетиями, а столетиями, и этот запах был сложным, многослойным: сырая порода, мокрая глина, разлагающиеся органические останки и что-то еще, чему я не мог подобрать названия. Что-то сладковатое, почти приторное, как запах гниющих цветов, и одновременно холодное, как воздух из погреба, который не открывали годами. Серафина рядом со мной глубоко вдохнула и неожиданно улыбнулась.

– Чувствуешь? – спросила она, и ее голос прозвучал странно, почти мечтательно.

– Чувствую запах, который в приличном обществе назвали бы зловонным, а в неприличном – предвестником проблем с легкими, – отозвался я, поправляя окровавленный рукав. Рана на плече, оставленная Инквизитором Валеном, все еще кровоточила, но уже не так обильно, и боль постепенно отступала, притупляясь до терпимого уровня. Я разорвал носовой платок на полосы и начал накладывать импровизированную повязку, стараясь не задеть эфирный ожог, который расходился от места попадания концентрическими кругами покрасневшей, воспаленной кожи. – Но я подозреваю, что ты не о запахе.

– Конечно, не о запахе, – она повела плечами, и я заметил, что ее левая рука, которую она до этого берегла и прижимала к груди, теперь двигается свободнее. – Дикий эфир. Здесь его столько, что воздух звенит. Я чувствую себя так, словно выпила две чашки твоего «серебряного листа» и запила их глотком шампанского с Верхнего базара. Энергия бурлит в крови, диссонанс расправляется, как пружина, которую слишком долго держали сжатой. Ты разве не ощущаешь?

Я прислушался к себе – и понял, что она права. Тот самый внутренний резерв, который я привык контролировать и расходовать экономно, словно скупец, считающий медяки, здесь ощущался иначе. Он не требовал волевого усилия, не заставлял меня концентрироваться, чтобы поддерживать Сферу Тишины; он просто был, готовый к использованию, как вода в колодце, который внезапно наполнился до краев после долгой засухи. Дикий эфир Разлома, не очищенный храмовыми ретрансляторами и не обузданный каноническими частотами, был для Искаженных тем, чем горный воздух является для горожан, выбравшихся из смога. Сначала кружится голова, а потом понимаешь, что никогда не дышал по-настоящему.

– Ощущаю, – признал я, затягивая узел повязки. – И это меня настораживает. Все, что дает преимущество без усилий, обычно имеет скрытую цену. Мой наставник говорил: «Бесплатная энергия – это кредит, который реальность рано или поздно потребует вернуть». Правда, он говорил это о казенных пайках в сиротском приюте, но принцип универсален.

– Твой наставник был помешан на мрачных афоризмах, – Серафина закатила глаза.

– Он был реалистом, и благодаря этому реализму я до сих пор жив, – я поднял эхо-фонарь, который каким-то чудом уцелел в драке, и повернул регулятор яркости до максимума. – А теперь давай осмотримся. Мы в Разломе, и я предпочел бы знать, что нас окружает, прежде чем что-нибудь из этого окружения решит познакомиться с нами поближе.

Туннель, в котором мы оказались, мало походил на естественную пещеру. Это был явно рукотворный коридор, прорубленный в скальной породе и укрепленный массивными балками из потемневшего от времени металла. Стены покрывали странные наросты, напоминавшие мох, но светящиеся – слабым, пульсирующим светом, который менял оттенок в зависимости от того, с какой громкостью мы разговаривали. Сейчас он был бледно-зеленым, почти изумрудным, но когда я кашлянул, по нему пробежала волна желтого, а когда Серафина рассмеялась над моим кашлем, мох вспыхнул оранжевым, и мы оба замерли, ожидая последствий.

– Поющий мох, – произнес я шепотом. – Тартарианская биотехнология. Его выращивали в подземных городах для освещения, но после Диссонанса он мутировал и стал реагировать на любой звук. Чем громче мы говорим, тем ярче он светится.

– Значит, нужно вести себя тихо? – Серафина тоже перешла на шепот.

– Не обязательно тихо, но контролируемо, – я указал тростью на дальний конец коридора, где мох светился неестественно ярким, тревожным алым цветом. – Видишь? Там кто-то или что-то шумит. И это «что-то» явно крупнее нас.

Мы двинулись вперед. Туннель постепенно расширялся, и вскоре мы вышли в просторную пещеру, своды которой терялись в темноте, а стены были покрыты тем же поющим мхом, создававшим причудливую, постоянно меняющуюся игру света. Посередине пещеры протекал ручей – черная, маслянистая вода, которая текла медленно, словно густой сироп, и издавала низкое, утробное гудение. Я наклонился, чтобы рассмотреть воду поближе, и заметил, что она не отражает свет, а поглощает его, и это было настолько противоестественно, что я инстинктивно отшатнулся.

– Не пей, – предупредила Серафина с кривой усмешкой. – И не трогай. И вообще, держись от нее подальше.

– Я и не собирался, – ответил я, выпрямляясь.

Мы обошли ручей и углубились в пещеру. Пространство здесь действительно было искаженным, как я и предполагал, читая дневник Холланда, но реальность превзошла все мои ожидания от описаний, какими бы подробными они ни были. Законы физики, к которым я привык за двадцать четыре года жизни, работали здесь с перебоями. Звук распространялся иначе. Я слышал шаги Серафины раньше, чем она их делала, и однажды поймал себя на том, что слышу собственное дыхание со спины, хотя рот и нос находились спереди. Расстояния обманывали глаз. Туннель, казавшийся коротким, растягивался на сотни шагов, а валун, который выглядел гигантским, на поверку оказывался размером с кулак. Я бросил камешек вперед, чтобы проверить акустику, и он упал на три секунды позже, чем должен был, а звук падения раздался слева, хотя камешек лежал справа. Серафина наблюдала за моими экспериментами с выражением легкого превосходства, которое я предпочел проигнорировать.

– Ты как будто впервые в Разломе, – заметила она.

– Я был в Разломе, – возразил я. – Но не в таком. Обычно я спускаюсь в Верхние Уровни, где все еще работает городская инфраструктура и где контрабандисты проложили нормальные дороги. А это, – я обвел рукой пещеру, – Глубинный Разлом, куда не суются даже самые отчаянные. Здесь эфир не очищен, пространство нестабильно, и единственная карта, которая у нас есть, – это обгоревший фрагмент из «поющего металла», доставшийся мне от вдовы Холланда.

– Значит, нам нужно быть осторожными, – резюмировала Серафина.

– Нам нужно быть осторожными в квадрате, – поправил я. – А желательно в кубе.

Мы шли уже около часа, ориентируясь на карту Холланда и на показания эхо-фонаря, который я перестроил на частоту «поющего металла». Карта пульсировала в такт вибрациям Разлома, и чем дальше мы продвигались, тем сильнее становилась эта пульсация, словно древний металл чувствовал близость чего-то важного. Мох на стенах постепенно менял цвет с зеленого на синий, а потом на фиолетовый, и его свечение стало настолько ярким, что эхо-фонарь можно было выключить. Я так и сделал – берег заряд батареи на случай, если придется глушить кого-то крупнее Чистильщика.

Первое Искажение мы встретили на развилке трех туннелей, где мох светился особенно ярко, создавая иллюзию дневного света – обманчивую, как все в Разломе. Оно возникло из темноты бесшумно, хотя, учитывая искаженную акустику, возможно, оно издавало рев, который мы просто не слышали, или слышали, но не там, где нужно. Существо напоминало кусок тумана, сгустившегося до полуматериального состояния. Прозрачное, переливающееся, с неясными очертаниями, которые постоянно менялись, словно Искажение не могло решить, какую форму принять. У него не было глаз, но я чувствовал, что оно нас видит – не зрением, а чем-то иным, какой-то формой эфирного восприятия, которая улавливала наши диссонансные частоты.

– Не двигайся, – прошептал я, хватая Серафину за локоть. – Оно реагирует на звук. Чем громче звук, тем агрессивнее реакция. Это акустический хищник.

– Откуда ты знаешь? – прошептала она в ответ, и ее голос дрогнул – то ли от страха, то ли от волнения.

– Читал в архиве Холланда, пока ты просматривала папки. Он классифицировал несколько видов Искажений. Это – «шептун», охотник, питающийся звуковыми волнами. Оно парализует жертву собственной частотой, а потом высасывает эфирную энергию. Оставляет пустую оболочку, которая рассыпается в пыль при прикосновении.

Искажение двинулось к нам, и его движения были плавными, как у медузы, дрейфующей в толще воды. Оно не шло – оно текло, переливаясь с одного участка пространства на другой, и воздух вокруг него вибрировал на той самой частоте, которую я уже научился распознавать. Семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, только медленнее, тягучее, как похоронный марш, сыгранный на расстроенном органе. Я развернул Сферу Тишины, но не так, как в бою – широким куполом, – а узко, прицельно, окутав нас двоих плотным коконом безмолвия. Это была ювелирная работа, требующая концентрации, и капля пота скатилась по моему виску, пока я удерживал сферу.

«Шептун» замер. Он покачивался в нескольких шагах от нас, и его контуры дрожали, словно он не мог понять, куда делась добыча, которую он только что чуял. Сфера Тишины делала нас невидимыми для его акустического восприятия – мы перестали издавать звуки, а значит, перестали существовать в его картине мира. Прошло несколько томительных минут, в течение которых я считал удары собственного сердца, пытаясь удержать его ритм ниже порога, раздражающего хищника, и молился про себя всем богам, в которых не верил, чтобы Серафина не чихнула. Она не чихнула.

Искажение потеряло интерес и утекло в боковой туннель, оставив после себя запах озона и слабое, затухающее свечение. Я выдохнул – медленно, контролируемо, чтобы не создавать громкого звука, – и отпустил Сферу Тишины.

– Впечатляет, – признала Серафина, когда мы отошли на безопасное расстояние. – Я бы просто подожгла его.

– И оно бы взорвалось, – ответил я, сверяясь с картой. – «Шептуны» питаются звуком, но их тела пропитаны летучими эфирными соединениями. Искра – и мы бы остались без бровей, без тоннеля и без шансов найти Эфир-Град. Иногда контроль эффективнее огня.

– Иногда, – она поджала губы, явно недовольная тем, что ее любимый метод решения проблем был признан опасным, но спорить не стала.

Мы выбрали центральный туннель, который, согласно карте, вел к Нижнему базару – тому самому месту, о котором Холланд писал, как о «воротах в Глубинный Разлом». Карта указывала, что от базара отходит дорога, ведущая к Эфир-Граду. Хотя назвать эту линию на обгоревшем металле «дорогой» можно было лишь с большой натяжкой и изрядной долей фантазии, других ориентиров у нас не было. Мы шли медленно, часто останавливаясь, чтобы свериться с пульсацией «поющего металла», и по мере продвижения воздух становился все более плотным, насыщенным эфиром. Дышать им было все равно что пить густой, пряный сироп. Серафина чувствовала себя превосходно, ее диссонанс резонировал с диким эфиром, и она буквально светилась изнутри, ее движения стали плавными, почти танцевальными, а в волосах то и дело вспыхивали крошечные искры, которые она уже не пыталась гасить. Я же, напротив, начал ощущать тяжесть. Мой диссонанс был иной природы, более структурированный, воспитанный Джиан Вэем в традициях «Ти-Шен», он с трудом адаптировался к хаотичным вибрациям Разлома.

Я вспомнил один из уроков наставника. Мне было лет пятнадцать, и я только начал осваивать «Плач Эфира». Джиан Вэй привел меня в старую каменоломню за городом – место, где эхо гуляло между скал, искажаясь и накладываясь само на себя. «Ты диссонансен, Калеб, – сказал он тогда, стоя на валуне и глядя на меня сверху вниз, как старая цапля на нерадивого птенца. – Но диссонанс – это не хаос. Диссонанс – это иная гармония, у которой свой ритм, свой строй и своя музыка. Ты не можешь играть по нотам Синода, но это не значит, что ты не можешь играть вообще. Научись слушать мир, а не навязывать ему свой звук. И тогда мир ответит тебе». Я стоял тогда в каменоломне и пытался услышать то, о чем он говорил, и у меня не получалось – я был слишком зол, слишком юн и слишком напуган собственной силой. Но теперь, в Разломе, где дикий эфир звенел в каждой трещине скалы, я наконец-то начал понимать, что имел в виду старый мастер.

Размышления о прошлом прервал очередной ориентир, найденный на карте. Три Столба, которые были не столбами, а сталактитами и сталагмитами, сросшимися в три мощные колонны, поддерживавшие свод пещеры. Это означало, что мы на правильном пути. Где-то впереди должен был находиться Нижний базар и судя по карте, совсем скоро.

– Серафина, – произнес я, останавливаясь и опираясь на трость. Плечо снова заныло, и я почувствовал, что повязка промокла насквозь, но решил не обращать на это внимания, пока мы не доберемся до места, где можно будет обработать рану нормально. – Что ты знаешь о Нижнем базаре?

– Только слухи, – она прислонилась к одному из столбов, и мох на нем засветился мягким розовым светом в ответ на ее прикосновение. – Говорят, что это нейтральная территория, где не действуют законы Синода. Контрабандисты, беглые Искаженные, отшельники, торговцы запрещенными артефактами – все они собираются там, чтобы обмениваться товарами и информацией. Никто не спрашивает имен, никто не задает вопросов. Но за эту анонимность приходится платить. Базар кишит шпионами, и информация там стоит дороже золота.

– Значит, нам нужно быть вдвойне осторожными, – резюмировал я. – Мы не знаем, кто из обитателей базара работает на Инквизицию, а кто – на Кворум Архитекторов. И те, и другие будут рады сдать нас за вознаграждение.

– Или предложить помощь, – возразила Серафина. – «Шепот Искр» имеет на базаре своих людей. Если мы найдем их раньше, чем Инквизиция найдет нас, у нас будет шанс.

Я кивнул и двинулся вперед. Туннель расширялся, и вскоре впереди забрезжил свет – не холодное свечение мха, а теплый, желтый свет, похожий на свет масляных ламп. Запах тоже изменился: к сырой породе и эфиру примешался аромат жареного мяса, специй и дыма. Мы приближались к Нижнему базару.

Глава 9

Нижний базар встретил нас шумом, который после многочасовой тишины Разлома показался оглушительным. Представьте себе гигантскую известняковую пещеру, своды которой теряются в темноте на высоте не менее полусотни метров, а вдоль стен, вырубленных еще тартарианцами, громоздятся деревянные и металлические хибары, налепленные друг на друга, как соты гигантского улья – кривые, покосившиеся, но явно обитаемые. Между ними тянутся веревки с развешенным для просушки тряпьем, которое здесь, в вечной сырости, никогда не высыхает до конца, и гирлянды эхо-фонарей, работающих на остаточном эфирном поле. Их свет – неровный, пульсирующий в такт вибрациям Разлома, заливал базарную площадь причудливой смесью желтого, голубого и зеленоватого оттенков, и в этом свете лица торговцев и покупателей казались нечеловеческими. Резкие тени, искаженные черты, глаза, горящие отраженным эфирным огнем.

Я остановился на краю площади, опираясь на трость и разглядывая открывшуюся картину с тем профессиональным вниманием, какое вырабатывается у человека, привыкшего оценивать помещение на предмет опасностей и путей отступления. Плечо все еще болело после встречи с Инквизитором Валеном, и импровизированная повязка, которую я наложил несколько часов назад, начинала пропитываться кровью. Серафина стояла рядом, и ее левая рука, до этого висевшая на перевязи, теперь свободно двигалась – дикий эфир Разлома ускорял регенерацию, и это было одним из немногих плюсов нашего положения, которые я мог назвать не раздумывая.

– Выглядит как ярмарка в Нижнем городе, только хуже, – заметила Серафина, разглядывая толпу. – И пахнет соответственно.

– Хуже, – согласился я. – В Нижнем городе хотя бы есть полиция, которая иногда делает вид, что следит за порядком. Здесь единственный закон – это эхо-дубинка, и я не уверен, что у местных есть разрешение на ее ношение.

Мы двинулись вглубь базара, и толпа сомкнулась вокруг нас, как вода вокруг брошенного камня. Кого здесь только не было. Контрабандисты с обветренными лицами, одетые в латаные-перелатаные плащи из дубленой кожи, раскладывали на прилавках свой товар. Резонансные кристаллы, добытые в заброшенных шахтах, обломки «поющего металла» с остатками тартарианских рун, эхо-схемы запрещенных конфигураций, амулеты, якобы защищающие от Искажений, и даже несколько армейских «Воплей», тех самых звуковых пушек, одну из которых я конфисковал у Морана, все это продавалось здесь открыто. Никто не спрашивал лицензий и не требовал разрешений. Беглые Искаженные, чьи глаза светились тем же диссонансным огнем, что и у Серафины, торговали информацией – шепотом, на ухо, с оглядкой на соседей. Отшельники, бывшие Гармонизаторы, лишенные сана и изгнанные из Синода, сидели в углах, завернувшись в лохмотья. Они предлагали услуги целителей, настройщиков резонаторов и предсказателей. Последние, впрочем, предсказывали исключительно дурное, что в условиях Разлома было самым безопасным видом пророчеств: предсказавший хорошее рисковал не оправдать доверия клиента, а клиенты здесь были обидчивые.

– Значит, нам нужен проводник, – произнесла Серафина, перекрикивая базарный гул. – Человек, который знает дорогу к Эфир-Граду и согласится провести нас туда за разумную плату.

– Или за неразумную, но тогда мы поторгуемся, – добавил я. – Проблема в том, что из всех людей на этом базаре только один, насколько мне известно, действительно бывал в окрестностях Эфир-Града и вернулся живым. И этот человек – полусумасшедший отшельник, который тридцать лет прячется от Инквизиции и не доверяет никому, включая собственную тень. Хотя тени в Разломе, как мы уже убедились, действительно ведут себя подозрительно.

Я не стал уточнять, что информацию об этом человеке почерпнул из дневника Холланда. Август упоминал некоего Грегора Скита, бывшего Техник-Мага, который еще до Диссонанса работал на правительство Тартара. После катастрофы Скит бежал в Разлом и поселился на Нижнем базаре, где промышлял торговлей артефактами и изредка, за очень большие деньги, водил смельчаков к границам Эфир-Града. Холланд собирался нанять его для своей последней экспедиции, но не успел. Инквизиция добралась до него раньше.

Я проталкивался через толпу, высматривая среди торговцев и отшельников человека, похожего на Скита. Серафина держалась чуть позади, и я слышал, как она тихо переговаривается с каким-то старьевщиком, описывая приметы. Старьевщик – беззубый, с лицом, изъеденным эфирными ожогами, – покачал головой и махнул рукой куда-то вглубь базара.

– Скит? – переспросил он, сплюнув под ноги. – Скользкий тип, долги у него. Если найдете – передайте, что Виллем не забыл.

– Непременно, – сухо ответил я и двинулся дальше, лавируя между прилавками.

У поворота к жилым контейнерам дорогу преградил здоровяк с эхо-дубинкой на поясе и татуировкой перечеркнутого камертона на предплечье – бывший Чистильщик, судя по выправке.

– Ты кто такой? – пробасил он, глядя на меня сверху вниз.

– Консультант по вопросам безопасности, – ответил я, не сбавляя шага. – Ищу старого знакомого. Грегор Скит.

– Скит здесь не принимает, – здоровяк скрестил руки на груди. – У него свои дела.

– Это ненадолго.

Здоровяк шагнул вперед, но я уже сместился вбок, используя «мерцание» – ровно настолько, чтобы оказаться у него за спиной, не привлекая лишнего внимания. Он развернулся с неожиданной для его комплекции скоростью, но тут вмешалась Серафина:

– Мы заплатим вдвое больше, чем он должен, – произнесла она, и с ее пальцев сорвались несколько искр. – Пропусти, и никто не пострадает.

Здоровяк перевел взгляд с меня на нее, что-то прикинул в уме и отступил, буркнув под нос:

– Последний контейнер в ряду. Только, если что, я вас не видел.

Скита мы нашли в дальнем конце базара, где торговали самым ценным и опасным товаром – знаниями. Его жилище представляло собой старый, проржавевший контейнер для эфирных реагентов, переоборудованный под лавку древностей. Стены контейнера были увешаны полками, на которых громоздились десятки, если не сотни артефактов. Резонансные камертоны, обломки эхо-схем, заспиртованные в банках образцы «поющего мха» редких видов, кристаллы, пульсирующие в такт вибрациям Разлома, и даже чей-то мумифицированный палец с перстнем, украшенным тартарианской руной. За прилавком, сгорбившись на расшатанном стуле, сидел человек и что-то чистил – судя по запаху, старый эхо-глушитель, давно отслуживший свое.

Грегор Скит оказался именно таким, каким его описывал Холланд: тощий, жилистый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, которые делали его похожим на печеное яблоко, забытое в духовке на несколько лишних часов. Его волосы, когда-то, вероятно, темные, теперь были пегими, с проседью, и торчали в разные стороны, словно он только что поскандалил с эхо-разрядом. Одет он был в засаленный жилет поверх некогда дорогой рубашки, а на носу у него сидели очки с толстыми линзами, перемотанные медной проволокой – дужка сломалась, а новую он то ли не мог купить, то ли не хотел тратить деньги на то, что можно починить. Но глаза за этими очками были острыми, цепкими, и я сразу понял, что передо мной человек, который прожил в Разломе тридцать лет и не просто выжил, а преуспел – а это, учитывая местные условия, говорило о многом.

– Грегор Скит? – осведомился я, останавливаясь перед прилавком и опираясь обеими руками на набалдашник трости.

Старик поднял глаза от своей работы, оглядел меня с ног до головы, потом перевел взгляд на Серафину и неожиданно ухмыльнулся, продемонстрировав щербатую улыбку, в которой недоставало примерно трети зубов.

– Смотря кто спрашивает, – ответил он скрипучим голосом, напоминавшим звук несмазанной тележной оси. – Если Инквизиция – то я не Грегор Скит, а скромный торговец древностями по имени... э-э-э... Маркус. Маркус Дверная-Ручка. Если клиенты – то добро пожаловать в лучшее заведение на Нижнем базаре. Второго такого все равно нет, так что определение «лучшее», не пустая похвальба, а констатация факта.

– Мы клиенты, – ответил я, доставая из внутреннего кармана фрагмент карты Холланда и кладя его на прилавок. – Нам нужен проводник. Август Холланд рекомендовал вас.

При упоминании имени Холланда лицо Скита на мгновение застыло с тем особым выражением, какое бывает у людей, услышавших имя покойника, с которым они были знакомы лично и чью смерть они предпочли бы не обсуждать. Потом он снова ухмыльнулся – но на этот раз ухмылка была менее уверенной, словно он прикидывал, сколько проблем принесут ему эти двое незнакомцев.

– Август, значит, – протянул он, откладывая глушитель. – Хороший был человек. Сумасшедший, как все одержимые, но хороший. Я слышал, его убили. Сердечный приступ, да? Очень удобный сердечный приступ. Прямо эпидемия какая-то.

– Именно поэтому мы здесь, – я слегка наклонился вперед и понизил голос. – Мы хотим закончить то, что он начал. И нам нужен человек, который знает путь.

Скит снял очки, протер их рукавом, снова водрузил на нос и уставился на меня с выражением, которое балансировало между любопытством и откровенным недоверием.

– Парень, – сказал он, – я прожил в Разломе тридцать лет, и за это время ко мне приходило, наверное, человек двадцать. Искатели приключений, одержимые ученые, сумасшедшие сектанты, пара шпионов Синода – кстати, их я сдал Искажениям, за что ни капли не извиняюсь, и все они хотели одного – попасть в Эфир-Град. Знаешь, сколько из них вернулось? Ноль. Ноль, парень. И я не то чтобы горю желанием пополнить эту статистику собственным именем.

– Однако вы ходили туда, – заметила Серафина. – Холланд писал, что вы были в окрестностях Эфир-Града и вернулись живым.

Скит перевел взгляд на нее, и его глаза на мгновение задержались на ее лице чуть дольше, чем того требовала простая вежливость, он явно заметил характерный искристый отлив в ее зрачках, выдававший Искаженную, и теперь по-новому оценивал ситуацию, просчитывая, сколько проблем могут создать два диссонансных клиента.

– Один раз, – признал он неохотно. – Двадцать лет назад. И я не то чтобы горжусь этой экспедицией, потому что из всей группы назад вернулся только я, и то не совсем целым. Хотите знать, почему? – он подался вперед и понизил голос до шепота. – Потому что там обитает Певец. Вы знаете, кто такой Певец? Нет? А я знаю. Я его слышал. И поверьте мне, нет таких денег, за которые я согласился бы услышать его снова.

– Певец – это страж Сердца Эфир-Града, – произнес я. – Архитектор-Отступник, чье тело состоит из металла и плоти, а голос убивает на расстоянии. Мы читали дневник Холланда. Мы знаем о частоте семьдесят два герца и о том, что ее можно нейтрализовать диссонансным полем. И, – я сделал паузу, позволяя Скиту осознать услышанное, – мы, возможно, единственные люди в этом городе, которые могут это сделать.

Я развернул Сферу Тишины, узко, прицельно, только вокруг прилавка, чтобы продемонстрировать Скиту свои возможности. Звуки базара исчезли, сменившись абсолютной, звенящей пустотой, и старик вздрогнул, потому что такой тишины он не слышал за все тридцать лет своего пребывания в Разломе. Даже здесь, вдали от храмовых ретрансляторов, всегда что-то звучало, гул подземных вод, вибрации «поющего мха», отдаленное эхо чьих-то шагов. Абсолютная тишина была противоестественна, и Скит, как человек, привыкший доверять своей акустической интуиции, мгновенно это оценил.

– Искаженный, – прошептал он, глядя на меня с новым выражением. – Диссонансник высшего порядка, с контролируемым полем подавления. Я думал, таких больше не осталось. Последнего, кого я встречал, Инквизиция сожгла на костре лет пятнадцать назад, и он не умел и половины того, что ты сейчас показал.

– Мой наставник умел, – ответил я, сворачивая Сферу. – И меня научил.

Скит помолчал, переваривая информацию. Потом его губы растянулись в медленной, хитрой улыбке, и я понял, что сейчас начнется торг – тот самый торг, ради которого старый пройдоха и затеял весь этот разговор, притворяясь, что его нужно уговаривать.