Текст книги "Эхо мертвого города (СИ)"

Автор книги: Ворон Дмитрий Черный

Соавторы: Наталья Тудаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Эхо мертвого города

Глава 1

Дождь в Нижнем городе никогда не заканчивается, он просто меняет интенсивность, переходя от надоедливой мороси к отвесным струям, способным пробить войлочную шляпу за полчаса. Сегодняшняя ночь принадлежала к последней категории, и вода барабанила по карнизам с таким усердием, что я слышал этот стук даже сквозь толщу каменных стен заброшенного красильного цеха.

Я стоял у окна третьего этажа уже четвертый час, и спина начала напоминать о существовании мышц, о которых в приличном обществе упоминать не принято. Капли стекали по стеклу, искажая и без того убогий пейзаж: покосившиеся фонарные столбы, ржавые решетки водосточных канав, горы мусора, который местные обитатели ленились доносить до баков. Нижний город – это канализационная система Верхнего, и запах здесь соответствующий. Смесь гниющих водорослей, машинного масла и безысходности. Я провел тут достаточно времени, чтобы нос перестал возмущаться, но недостаточно, чтобы перестать замечать.

За моей спиной, в глубине цеха, темнели остовы старых чанов для окрашивания тканей, как забытые памятники эпохе, когда этот квартал еще что-то производил, кроме нищеты и отчаяния. Сейчас цех служил пристанищем для крыс и таких, как я.

Сегодняшняя цель стоила каждой минуты ожидания.

Виктор Моран. Бывший Техник-Маг третьего ранга, исключенный из Гильдии за «неэтичное использование резонансных схем». Именно так звучала формулировка, за которой скрывались эксперименты над живыми людьми. Официально Моран был мертв уже пять лет, но официальные документы в нашем городе имеют свойство врать с той же легкостью, с какой гармонизаторы обещают спасение души. На самом деле Моран обосновался в Нижнем городе и открыл подпольную лабораторию, где продолжал свои изыскания. Его специализацией стали Безмолвные дети, те, кто не мог пожаловаться, те, кого не стали бы искать с особым усердием.

Я потратил три недели, собирая доказательства. Три недели слежки, подкупа осведомителей, бессонных ночей за изучением схем его передвижений. За эти двадцать один день я узнал о Моране больше, чем его собственная мать, если у него когда-либо была мать, а не какая-нибудь инкубационная камера, выплюнувшая его в этот мир сразу с гаечным ключом в руке и отсутствием совести. Я знал, когда он просыпается, что ест на завтрак, к каким лавочникам заходит и в какое время суток его лаборатория наименее защищена. Сегодняшний вечер был идеален, по средам Моран лично проверял новые поступления товара, который доставляли в красильный цех под видом контрабандного эфирного масла.

Снизу донесся скрип несмазанных петель, та комбинация звуков, которую я выучил наизусть за время наблюдения. Черный ход открылся, впуская в цех порцию дождевой воды и три тени. Первая принадлежала Морану, я узнал его сутулую фигуру и характерный наклон головы. Двое других были его подручными, мордоворотами без особого воображения, но с внушительными эхо-дубинками на поясах. Стандартное оружие наемников Нижнего города, которое оглушает разрядом, оставляет после себя головную боль и легкое сотрясение мозга, если повезет.

Я отступил от окна и переместился к лестничному проему. Моя трость мягко коснулась каменного пола, не издав ни звука, благодаря наконечнику из пористой резины, который я специально изготовил для таких случаев. В другой руке я сжимал короткий цилиндр из матового металла – выдвижной эхо-глушитель, модифицированный под мой личный резонанс. Полезная игрушка, стоившая трехмесячного заработка и одного сломанного ребра в качестве бонуса от предыдущего нанимателя.

Голоса внизу стали громче. Моран инструктировал подручных, его высокий, скрипучий тенор эхом разносился по пустому цеху:

– Партия должна быть готова к отгрузке в четверг, и если хоть один из образцов испортится, я вычту стоимость из вашего жалованья.

Он называл их образцами. Живых детей, похищенных из приютов и с улиц Нижнего города, этот человек именовал лабораторными образцами, словно речь шла о пробирках с эфирной взвесью. Я почувствовал, как внутри закипает холод, смерзшийся в твердый шарик где-то под диафрагмой. Этот холод я научился использовать. Именно он обостряет внимание и убирает лишние эмоции, оставляя только чистую механику предстоящей работы.

Я начал спускаться. Лестница здесь была старой, чугунной, с ажурными перилами, которые когда-то считались образцом промышленной эстетики, а теперь служили лишь напоминанием о том, как быстро красота превращается в рухлядь. Каждая ступенька была мной изучена заранее. Например, четвертая скрипит слева, седьмая вибрирует целиком, девятая и десятая самые тихие. Я ступал, перенося вес медленно, позволяя звуку дождя маскировать те крохи шума, которые все же возникали. Движение, доведенное до автоматизма: сначала трость нащупывает опору, затем вес тела переносится на носок, пятка опускается в последнюю очередь. Дыхание ровное, поверхностное, чтобы грудная клетка не создавала лишнего резонанса.

Когда до нижней площадки оставалось два пролета, Моран отпустил подручных. Те вышли через главные ворота, продолжая о чем-то переговариваться, их голоса растворились в шуме ливня через несколько секунд. Идеально. Двое на одного, вполне приемлемый расклад, но один на один всегда предпочтительнее, когда имеешь дело с эфирными технологиями. Меньше свидетелей, меньше переменных, меньше шансов получить эхо-дубинкой по затылку, пока занят основной целью.

Моран остался один. Он подошел к одному из старых чанов, нагнулся, откинул крышку, и цех озарился бледно-голубым свечением – в чане хранились резонансные кристаллы, настроенные на какую-то извращенную частоту. Я не мог разглядеть деталей, но мне и не требовалось. Все, что мне нужно было знать о Моране, я уже знал.

Я преодолел последний пролет и ступил на бетонный пол цеха. Трость перестала касаться пола, теперь я держал ее горизонтально, как боевой посох. Моран все еще стоял ко мне спиной, увлеченно изучая содержимое чана. Идеальное положение для одного точного удара, который отправил бы его в глубокий сон без лишних церемоний.

Я сделал два шага и замер.

Что-то изменилось. Воздух в цехе внезапно уплотнился, словно перед грозой, и по стенам пробежала едва заметная вибрация. Моран резко обернулся, и я увидел его лицо – бледное, с глубоко посаженными глазами, в которых плясали голубоватые отблески кристаллов. Он улыбнулся, и от этой улыбки у нормального человека волосы встали бы дыбом.

– А, гость, – произнес он своим скрипучим тенором, и каждое слово царапало барабанные перепонки, словно ногти по грифельной доске. – Я чувствовал твое присутствие последние десять минут. Думал, может, показалось. Но нет, у тебя очень характерный диссонансный фон. Очень характерный.

Я мысленно выругался. Оказывается, Моран не просто разглядывал кристаллы – он настраивал резонансный контур, способный улавливать аномалии эфирного поля. Моя Сфера Тишины, которую я обычно использую для маскировки, в этот момент была деактивирована – я не хотел тратить энергию до начала боя. Глупая самонадеянность. Впредь буду знать, что бывшие Техник-Маги, исключенные за неэтичные эксперименты, имеют привычку оставлять сюрпризы.

– Виктор Моран, – произнес я ровным тоном. – Вы обвиняетесь в похищении, незаконных экспериментах над несовершеннолетними, торговле запрещенными артефактами и уклонении от правосудия. Рекомендую сдаться добровольно.

Он рассмеялся – коротким, лающим смехом, больше похожим на кашель.

– Обвиняюсь? – он сделал шаг в сторону, и я заметил, что его правая рука исчезла в складках плаща. – Кем обвиняюсь? Городской стражей, которая не суется в Нижний город дальше второго квартала? Инквизицией, которая уже пять лет считает меня покойником? Или тобой, таинственный посетитель, который даже не представился?

– Я представляю потерпевшую сторону, – ответил я, делая еще один шаг. Теперь нас разделяло метров десять, и я видел каждую деталь его позы. Напряженные плечи указывали на готовность действовать, а положение ног – на то, что он когда-то проходил базовую боевую подготовку. Впрочем, годы подпольной жизни явно не пошли на пользу его физической форме: живот выпирал из-под плаща, а дыхание было тяжелым, с присвистом. Заядлый курильщик опиумных смесей, если верить досье. Это упрощало дело.

– Потерпевшую сторону? – Моран снова усмехнулся. – И кто же это? Осиротевшие родители? Брось, парень. Эти дети – отбросы, которых никто никогда не хватится. Я оказываю им услугу: даю их жизням смысл. Мои исследования спасут тысячи, понимаешь? Тысячи!

Я слушал этот бред с каменным лицом. Подобные речи я слышал десятки раз, и все они звучали одинаково. Великие цели, оправдывающие любые средства. Высокое предназначение, требующее жертв. Чушь, которой убийцы и садисты прикрывают свою тягу к власти над беззащитными. Самое смешное – они действительно верят в эти оправдания. Человеческий разум пластичен, как сырая глина, и способен слепить из любой мерзости подобие добродетели, если хорошенько постараться.

– Ваше право на последнее слово я зафиксировал, – произнес я. – Теперь перейдем к практической части.

Моран выбросил правую руку из складок плаща быстрее, чем я ожидал от человека его комплекции. В ладони он сжимал устройство, напоминающее гибрид духового ружья и камертона – короткий ствол из полированной меди, расширяющийся к дулу, и резонансную вилку, уже начинающую светиться по контуру. Звуковая пушка, армейский образец, судя по маркировке на рукояти. Украдена со склада или куплена у нечистого на руку интенданта – неважно. Важно то, что эта штука способна оглушить взвод солдат или разорвать барабанные перепонки одному конкретному человеку, если направить луч достаточно точно.

Воздух завибрировал, и я увидел, как от дула расходится едва заметная волна – предвестник основного импульса, который должен был превратить мои внутренности в дрожащий студень. Обычный человек на моем месте уже корчился бы на полу, зажимая уши и пытаясь удержать содержимое желудка.

Но я не был обычным человеком.

Сфера Тишины раскрылась вокруг меня с тихим хлопком, который мог уловить только тренированный слух Искаженного. Радиус три метра, минимальный расход энергии, достаточный для локального подавления. Звуковая волна ударилась о невидимую границу и рассеялась, превратившись в безобидную рябь, словно круги на воде от брошенного камня. Внутри сферы наступила абсолютная тишина – та тишина, которую я ненавидел в детстве и к которой привык во взрослой жизни. Здесь не было слышно ни дождя за окнами, ни скрипа половиц, ни собственного дыхания, ни бешеного стука сердца Морана, который наверняка зашкаливал за сто двадцать ударов в минуту.

Лицо Морана вытянулось. Он нажал на спусковой крючок еще дважды, и каждый раз звуковой импульс разбивался о мою защиту, не причиняя вреда. Я медленно двинулся вперед, сокращая дистанцию, и с каждым моим шагом его паника нарастала. Он отступил, наткнулся спиной на чан с кристаллами, попытался нашарить что-то на поясе, опрокинул какой-то ящик, и цех наполнился звоном бьющегося стекла и шипением просыпавшихся эфирных реагентов. В нормальной ситуации я бы опасался ловушек, но сейчас Сфера Тишины делала бесполезными любые эфирные устройства в радиусе своего действия. Все, что работало на резонансе, превращалось в мертвый металл.

Когда между нами осталось меньше двух метров, Моран перестал изображать стрелка и попытался ударить меня стволом пушки, как дубиной. Отчаянный, предсказуемый жест, который я видел за долю секунды до того, как он начал движение. Плечо дернулось вверх, вес тела сместился на левую ногу, правая рука описала широкую дугу. Медленно, как во сне, – спасибо многолетним тренировкам школы Ти-Шен, которые научили меня читать язык тела раньше, чем противник осознает собственное намерение.

Я ушел с линии атаки, развернувшись на носке правой ноги, и трость описала короткую, хлесткую дугу. Наконечник из армированной резины встретился с височной областью Морана ровно в той точке, которую отмечали анатомические схемы как зону гарантированного нокаута при правильном расчете силы. Расчет был верным – спасибо наставнику Джиан Вэю, который заставлял меня зубрить анатомию наравне с медитативными практиками и боевыми формами. Моран всхлипнул, закатил глаза и сполз по стенке чана на пол, оставив на медной обшивке влажный след.

Я постоял над ним несколько секунд, контролируя пульс и дыхание. Сердце билось ровно, дыхание не сбилось, руки не дрожали. Хорошая работа. Чистая.

Звуковая пушка валялась рядом с телом, все еще излучая слабое голубоватое свечение, резонансный контур медленно угасал, теряя заряд. Я нагнулся, поднял оружие, осмотрел маркировку. Армейская модель «Кантилена-4», серийный номер стерт, но характерная гравировка на рукояти указывала на принадлежность к партии, выпущенной три года назад. Это уже вторая такая пушка, которую я вижу в Нижнем городе за последний месяц, и подобная частота наводила на мысли о систематической утечке оружия с военных складов. Мысль, которую стоило обдумать позже, но не сейчас.

Я достал из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо мешок из плотной ткани и пару нейлоновых стяжек. Через три минуты Моран был упакован, как подарочный набор к празднику Единения, руки скованы за спиной, рот заклеен, тело укутано в мешок. К мешку я прикрепил стандартный бланк, который всегда носил с собой, – краткое описание преступлений задержанного, перечень улик и адрес, куда следует доставить тело. Сверху, под клапан, сунул копии собранных доказательств. Чиновникам из Управления правопорядка останется только проверить факты и оформить арест. Они это сделают – не из чувства долга, а потому что я отправляю им уже готовое дело, которое можно записать в отчетность и отрапортовать наверх о раскрытии. Все в выигрыше, кроме Морана.

Я оставил тело у черного хода, откуда его заберут мои знакомые из службы анонимной доставки. Эти ребята не задают вопросов – они просто выполняют заказ и получают оплату через подставные счета. Через два часа Моран будет лежать на пороге участка, а к утру его фотография украсит первую полосу «Городского вестника» с заголовком «Опасный преступник задержан благодаря бдительности граждан». Стандартная формулировка, за которой никогда не упоминают имен тех, кто на самом деле выполнил работу.

Теперь предстояла самая важная часть ночи.

Я двинулся вглубь цеха, туда, где, согласно собранной информации, располагалась подпольная лаборатория Морана. Тяжелая стальная дверь была заперта на эхо-замок, который я вскрыл за полминуты – стандартная модель, никаких сюрпризов. За дверью обнаружилась лестница, ведущая в подвал, и чем глубже я спускался, тем сильнее становился запах эфирных реагентов, смешанный с чем-то еще – затхлым, кислым, неприятным. Так пахнут места, где долгое время держат живых существ в плохих условиях.

Лаборатория представляла собой длинное помещение, разделенное на отсеки металлическими перегородками. В первом отсеке стояли столы, заваленные инструментами, колбами и резонансными схемами – рабочий кабинет Морана. Во втором, за стеклянной перегородкой, располагались клетки.

И в этих клетках были дети.

Их было пятеро. Самому старшему на вид лет двенадцать, самому младшему – не больше семи. Все они были Безмолвными – ни один не издал ни звука при моем появлении, только смотрели расширенными от ужаса глазами. Они сидели на грязных матрасах, прижавшись друг к другу, и их лица были бледными, изможденными, с теми характерными тенями под глазами, которые появляются от долгого недоедания и постоянного страха. На запястьях у двоих я заметил следы от инъекций – Моран уже начал свои эксперименты над этой партией. Я подавил волну ярости, которая поднялась откуда-то из глубины, и заставил себя говорить спокойно:

– Меня зовут Калеб. Я здесь, чтобы вытащить вас. Вы ранены? Кто-нибудь может идти?

Дети молчали. Потом самая старшая – девочка с грязными светлыми волосами и неестественно спокойным для ее положения взглядом – едва заметно кивнула и показала глазами куда-то мне за спину. Я обернулся.

В дверях лаборатории стояли двое охранников – те самые подручные Морана, которые, как я думал, покинули цех. Видимо, они услышали шум драки или заметили, что хозяин слишком долго не возвращается, и решили проверить. Один из них – коренастый, с бычьей шеей и эхо-дубинкой на изготовку, – оценивающе посмотрел на меня и произнес с ленцой:

– А это еще кто? Моран, ты тут развлекаешься? – он осекся, увидев, что за моей спиной никого нет. – Где босс?

– Ваш босс временно недоступен, – ответил я, разворачиваясь к ним лицом и перехватывая трость. – Но вы можете передать ему сообщение, когда он очнется в полицейском участке. Если, конечно, к тому времени сами будете в состоянии разговаривать.

Бычья Шея не стал тратить время на разговоры. Он бросился вперед, занося дубинку для удара, и его напарник – тощий, с бегающими глазами, – последовал за ним, выхватывая из-за пояса короткий эхо-нож. Двое на одного в замкнутом пространстве, где за моей спиной – клетки с детьми, которых нужно защитить. Плохая позиция. Нужно было срочно ее менять.

Я активировал Сферу Тишины на минимальном радиусе – ровно столько, чтобы заглушить эхо-дубинку, которая в руках Бычьей Шеи должна была разразиться оглушительным разрядом при ударе. Дубинка встретилась с моей тростью, и разряд ушел в «поющий металл» набалдашника, не причинив мне вреда. Бычья Шея удивленно хрюкнул, и этого мгновения хватило, чтобы я нанес ему короткий, резкий удар носком ботинка под коленную чашечку. Он взвыл, согнулся, и контрольный удар тростью в основание черепа отправил его в глубокий нокаут. Тело рухнуло на пол, загородив проход.

Тощий оказался проворнее. Он метнул эхо-нож – узкое лезвие, вибрирующее на частоте, способной резать сталь, – и мне пришлось уклоняться, пригибаясь и уходя вбок. Нож вонзился в металлическую перегородку за моей спиной, оставив в ней рваную, дымящуюся рану. Я выбросил руку вперед, разворачивая «клинок воли» – полупрозрачное лезвие из чистой звуковой энергии сорвалось с моих пальцев и рассекло воздух в сантиметре от лица тощего, заставив его отшатнуться и врезаться спиной в стол с инструментами. Колбы и резонансные схемы посыпались на пол, разбиваясь с оглушительным звоном.

Тощий попытался достать из-за пояса запасной нож, но я уже сократил дистанцию. Мой удар тростью пришелся ему в солнечное сплетение, выбивая воздух из легких, а следующий – в висок, отправляя в нокаут. Второй охранник рухнул рядом с первым, и в лаборатории наступила тишина, нарушаемая только звоном оседающего стекла и моим тяжелым дыханием.

Я обернулся к детям. Они все так же сидели в клетке, но теперь в их глазах, помимо страха, появилось что-то еще – робкая, недоверчивая надежда, которую они боялись показать, потому что слишком часто обманывались.

– Все кончено, – сказал я, подходя к клетке и вскрывая замок эхо-глушителем. – Вы в безопасности. Сейчас мы поднимемся наверх, и я вызову людей, которые отвезут вас в надежное место. Там вас накормят, согреют и позаботятся о вас.

Старшая девочка первой выбралась из клетки. Она была худая, как птенец, выпавший из гнезда, но держалась прямо и смотрела на меня с той особой серьезностью, которая появляется у детей, слишком рано узнавших, что мир бывает жестоким.

– Вы из полиции? – спросила она тихо.

– Нет, – ответил я. – Я просто человек, который не любит, когда обижают детей.

– Спасибо, – сказала она и вдруг, неожиданно для меня, шагнула вперед и обняла меня за талию. Остальные дети потянулись следом, и через минуту я стоял посреди лаборатории, окруженный пятью перепуганными, но живыми детьми, и чувствовал, как холод внутри меня медленно отступает, уступая место чему-то другому – может быть, надежде.

Я вывел их через черный ход в переулок, где нас уже ждала крытая повозка, управляемая молчаливым возницей в темном плаще. Это был один из моих постоянных контактов – человек, который не задавал вопросов и не просил лишних денег. Он просто делал свою работу: забирал спасенных, отвозил в убежище «Шепота Искр» и исчезал до следующего вызова.

Дождь усилился, когда я вышел из цеха. Вода потоками стекала по водосточным трубам, собиралась в лужи на разбитом асфальте, отражала тусклый свет редких фонарей. Улицы Нижнего города были пустынны – местные обитатели знали, что в такую погоду лучше сидеть по домам, если, конечно, у них был дом. Те, у кого дома не было, прятались под мостами и в заброшенных подвалах, куда не доставала городская стража.

Я шел не торопясь, позволяя дождю смыть с куртки пыль красильного цеха. Трость мерно постукивала по мокрой брусчатке, и этот ритмичный звук действовал успокаивающе – простой, предсказуемый, лишенный двусмысленности. Моя Сфера Тишины схлопнулась сама собой, как только я отдалился от цеха на достаточное расстояние, и мир снова наполнился звуками: шум дождя, отдаленный лай собак, скрип вывески над закрытой лавкой старьевщика.

До моего убежища, маленькой квартиры на границе Верхнего и Нижнего города, было около сорока минут пешком. Можно было бы взять наемный экипаж, но я предпочитал ходить пешком после завершения дела – это помогало переключиться, сбросить остатки напряжения, вернуть мысли в ровное, спокойное русло. К тому же ночные прогулки под дождем имеют свою, довольно специфическую прелесть, которую способен оценить только человек, не боящийся промокнуть до нитки.

Квартира встретила меня теплом и запахом высушенных трав, которые я развешивал по стенам не столько для аромата, сколько для маскировки характерного металлического запаха эфирных приборов. Жилье было скромным, но функциональным: три комнаты, включая крошечную ванную, кухонный уголок и кабинет, по совместительству служивший гостиной. Мебель я подбирал лично – ничего лишнего, ничего броского, все строго по делу. Единственной роскошью был книжный шкаф из мореного дуба, доставшийся от предыдущего жильца и забитый томами по истории Тартара, акустической физике и уголовному праву.

Я снял куртку, повесил ее сушиться на спинку стула, трость поставил в специальную стойку у двери. Оставшись в тонком свитере, прошел в ванную, где плеснул в лицо холодной водой, смывая остатки уличной грязи. Зеркало отразило знакомое лицо: темные волосы, мокрые и прилипшие ко лбу, серые глаза с легким прищуром, который появился после сотен часов чтения при тусклом свете, острые скулы, упрямый подбородок. Лицо человека, которому двадцать четыре, а выглядит он на тридцать. Профессиональная деформация или просто особенность образа жизни – трудно сказать.

Я провел ладонью по щеке, ощутив легкую щетину. Побриться или оставить? Пожалуй, побриться: утренняя встреча с клиентом требовала презентабельного вида. Люди из Верхнего города плохо реагируют на небритых консультантов – им кажется, что небрежность во внешности означает небрежность в работе. Заблуждение, конечно, но я не спорил с предрассудками клиентов. Спорить с ними, все равно, что убеждать дождь идти снизу вверх.

Костюм уже ждал меня на вешалке: темно-серый, из тонкой шерсти, сшитый на заказ у портного, который брал втрое дороже обычного, но и работал так, что его изделия сидели как вторая кожа. Я одевался медленно, методично, каждое движение – часть ритуала перевоплощения. Сначала рубашка, ослепительно белая, с запонками из матового серебра. Затем брюки с идеально отглаженными стрелками. Жилет, пиджак, платок в нагрудный карман. Очки в тонкой роговой оправе – стекла простые, без диоптрий, но с легким затемнением, которое скрадывало выражение глаз и добавляло лицу отстраненного, интеллектуального выражения. Последним штрихом стала трость, которую я извлек из стойки и осмотрел критическим взглядом. На свету «Громовержец» выглядел как дорогой, но совершенно обычный джентльменский аксессуар: черное дерево, серебряный набалдашник в виде головы грифона, лаковое покрытие. Никто не догадался бы, что внутри древка скрыт виброрезонатор, способный обрушить стену, а набалдашник служит фокусирующей линзой для эфирного импульса. Никто, кроме меня и мастера, который эту трость создал. Мастер мертв уже три года, так что секрет остается между мной и грифоном. Грифон, надо отдать ему должное, хранит его безукоризненно.

Я встал перед зеркалом и окинул себя взглядом. Из отражения смотрел совершенно другой человек. Кожаная куртка и волосы, растрепанные дождем, сменились безупречным силуэтом и гладкой прической, которую я зафиксировал каплей воска. Взгляд из-под стекол очков стал рассеянным, чуть близоруким – подобное выражение включалось автоматически, как только оправа касалась переносицы. В этом облике я не выглядел опасным. Я выглядел как человек, который провел молодость за книгами, а зрелость за составлением скучных отчетов. Как человек, которого можно не опасаться.

Иллюзия, за которой прячется реальность.

Я усмехнулся своему отражению, поправил очки и взял со стола папку с документами для утренней встречи. Солнце еще даже не думало всходить, а мой рабочий день уже начался.