Текст книги "Эхо мертвого города (СИ)"

Автор книги: Ворон Дмитрий Черный

Соавторы: Наталья Тудаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4

Утро после ночной драки в особняке брата Петроса началось для меня с чашки особенно крепкого чая и особенно настойчивой головной боли, которая пульсировала где-то за левым глазом и явно не собиралась уходить после первого же глотка. Вчерашнее расширение Сферы Тишины обошлось мне дороже, чем я рассчитывал. Эфирное истощение, вещь коварная, оно накатывает не сразу, а спустя несколько часов, когда организм осознает, что из него вытянули больше энергии, чем он готов был отдать. Я сидел за письменным столом, прижимая теплую чашку к виску, и размышлял о том, что возраст – даже двадцать четыре года – это все-таки не просто цифра, а совокупность всех драк, падений, недосыпов и эфирных перенапряжений, которые ты накопил за жизнь. С этой точки зрения мне было около шестидесяти.

За окном моросил мелкий, противный дождь, морось, превращавшая уличную пыль в скользкую грязь, а настроение прохожих – в унылую серость, под цвет неба. Я смотрел на мокрые крыши соседних домов и думал о том, что письма Августа Холланда, которые сейчас лежали в моем сейфе, – это не просто улика, а билет в один конец до самого опасного расследования в моей практике. Эфир-Град, столица Тартара, спящий город, который, по легендам, был уничтожен Великим Диссонансом двести лет назад, – все это звучало как сюжет для бульварного романа, а не как реальное дело. Но убитые Гармонизаторы были реальны, запрещенная частота была реальна, и Чистильщик, который едва не разорвал мне сердце вчерашней ночью, был более чем реален.

Я как раз долил вторую чашку, когда в дверь приемной постучали. Не вломились, как это обычно делала Серафина, а именно постучали – коротко, сдержанно, с той особой деликатностью, которая выдает человека, привыкшего соблюдать приличия. Я поправил очки, одернул жилет и принял позу, подобающую консультанту, а не ночному охотнику с эфирным истощением.

– Войдите.

Дверь открылась, и в приемную вошла женщина, которую я никогда раньше не видел, но мгновенно узнал по описаниям из газет, – Вирджиния Холланд, вдова промышленного магната Августа Холланда, владелица контрольного пакета акций «Холланд Индастриз» и, судя по траурному платью из тонкой черной шерсти, все еще скорбящая супруга. Ей было около сорока, но выглядела она старше – не лицом, которое сохранило следы былой красоты, а выражением глаз, тусклых и глубоко запавших, словно горе выпило из них весь свет, оставив только сухую, пепельную оболочку. Она держалась прямо, как человек, привыкший к вниманию и умеющий носить траур с достоинством, но ее пальцы, сжимавшие ридикюль, были белыми от напряжения.

– Господин Вэллс? – ее голос был тихим, но твердым, словно она репетировала эту фразу перед зеркалом.

– Он самый, – я поднялся из-за стола и жестом указал на кресло для посетителей. – Прошу, госпожа Холланд. Располагайтесь. Чаю?

– Если можно, – она опустилась в кресло с той осторожностью, с какой садятся люди, долгое время проведшие в больничных палатах, – медленно, словно боясь потревожить невидимую рану. – Без сахара.

Я налил ей чашку из заварника, который, к счастью, еще не остыл, и поставил на край стола. Вирджиния взяла чашку обеими руками, но пить не стала – просто держала, грея ладони, и смотрела в темную жидкость так, словно пыталась прочесть в ней ответы на вопросы, которые еще не задала. Я не торопил ее: за годы практики я усвоил, что клиенты, особенно скорбящие, должны заговорить сами, в своем темпе. Подталкивать их – все равно что пытаться ускорить созревание плода, сжимая его в кулаке. Результат будет грязным и несъедобным, а руки потом долго не отмоешь.

– Мне рекомендовал вас инспектор Грейвз, – произнесла она наконец, поднимая на меня глаза, и я увидел в них не только горе, но и упрямство, которое показалось мне смутно знакомым. – Он сказал, что вы занимаетесь делами, которые полиция не может или не хочет расследовать официально. И еще он сказал, что вы умеете хранить молчание о том, что узнаете.

– Инспектор Грейвз слишком высокого мнения о моих способностях, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально-профессионально, без той доли самоиронии, которую я обычно приберегал для разговоров с Серафиной. – Но в целом он прав. Я действительно берусь за дела, которые не вписываются в стандартные процедуры. Что привело вас ко мне, госпожа Холланд?

Она отставила чашку и открыла ридикюль. Ее движения были точными, выверенными, как у человека, который привык работать с документами и знает цену каждой бумаге. Из ридикюля она извлекла небольшой сверток, завернутый в темный бархат, и положила его на стол между нами.

– Мой муж, Август Холланд, умер две недели назад, – сказала она ровным голосом, но я заметил, как дрогнула жилка на ее виске. – Официальная версия – сердечный приступ. Ему было пятьдесят два года, он никогда не жаловался на сердце, и наш семейный врач не находил у него никаких патологий. Но Инквизиция настояла на быстром погребении без вскрытия, и я не смогла этому помешать.

– Инквизиция вмешалась в смерть вашего мужа? – я приподнял бровь, и это не было игрой. – По какой причине?

– По той причине, что Август последние пятнадцать лет своей жизни посвятил поискам Эфир-Града, – Вирджиния развернула бархат, и я увидел то, что лежало внутри. – И, судя по его последнему письму, он его нашел.

На стол передо мной лег фрагмент металлической пластины размером с мою ладонь. Он был обожжен по краям, словно побывал в пожаре, но поверхность, покрытая сложным узором из пересекающихся линий, сохранилась. Металл был мне знаком – «поющий металл», тартарианский сплав, который не ржавел, не тускнел и обладал способностью хранить звуковые вибрации веками. Я видел такие артефакты в музеях и частных коллекциях, но этот экземпляр отличался от музейных одним важным свойством: он вибрировал.

Едва заметно, на грани тактильного восприятия, но вибрировал, и я почувствовал это даже сквозь деревянную столешницу. Частота была очень низкой, инфразвуковой, той самой, что вызывает у людей безотчетную тревогу и ощущение чьего-то присутствия за спиной. Именно такую частоту я слышал вчера в видении, когда касался обломков резонатора брата Петроса.

– Откуда это у вас? – спросил я, не прикасаясь к пластине – пока не прикасаясь, потому что «чтение по кости» после вчерашнего истощения могло уложить меня в постель до конца недели, а позволить себе такую роскошь я сейчас не мог.

– Август прислал ее за три дня до смерти, – Вирджиния смотрела на карту, и ее лицо было неподвижным, как маска. – Вместе с письмом. Он вложил все в конверт и отправил с курьером, который не знал содержимого. Курьер доставил пакет утром, а вечером того же дня Августа нашли мертвым в его кабинете. Дверь была заперта изнутри, окна закрыты, следов взлома нет. Инквизиция прибыла на место раньше полиции – представляете? Раньше полиции! – и сразу же объявила, что это естественная смерть. Они даже не позволили нашему врачу осмотреть тело, а когда я попыталась возражать, мне мягко, но настойчиво посоветовали не поднимать шума, если я хочу сохранить бизнес и репутацию.

Я слушал ее и чувствовал, как кусочки головоломки, которые я собирал последние дни, начинают складываться в более ясную картину. Август Холланд искал Эфир-Град, потратил на это пятнадцать лет и целое состояние, и в итоге нашел нечто, что напугало Инквизицию до такой степени, что они были готовы убивать. Брат Петрос, переписывался с Холландом и, вероятно, знал о находке и его убили той самой запрещенной частотой, которую, как выяснилось вчера, используют и Чистильщики. Еще двое Гармонизаторов, из того же прихода, убиты той же нотой, и их дела также замяты Инквизицией. Совпадений слишком много, чтобы они были случайными: кто-то внутри Синода зачищал всех, кто мог знать о находке Холланда.

– Вы сказали, что Август написал вам письмо, – произнес я, с трудом отводя взгляд от карты. – Можно мне его увидеть?

Вирджиния снова полезла в ридикюль и достала сложенный лист бумаги. Она протянула его мне с той осторожностью, с какой передают хрупкую реликвию, и я принял его так же бережно, развернул и прочитал:

«Дорогая Вирджиния,

если ты читаешь это письмо, значит, я не вернулся. Значит, они добрались до меня раньше, чем я успел рассказать всем правду. Не вини себя – ты не могла ничего изменить. Я слишком глубоко залез, и назад дороги не было.

То, что я нашел в Разломе, не укладывается в голове. Я НАШЕЛ ЭТО. ОНО ЖИВОЕ. ОНИ НЕ ХОТЯТ, ЧТОБЫ Я ВЕРНУЛСЯ. Город не погиб – он спит, и его сон стоит того, чтобы за него убивать. Я не могу написать больше, потому что любое письмо может быть перехвачено, но ты получишь карту. Она укажет путь. Сохрани ее, и когда-нибудь кто-нибудь закончит то, что я начал.

Прости меня за все.

Твой Август».

Я перечитал письмо дважды, прежде чем сложить его и вернуть Вирджинии. Почерк был неровным, торопливым, буквы прыгали, а в конце строки съезжали вниз – признак того, что человек писал в состоянии крайнего нервного напряжения. «ОНО ЖИВОЕ» – эти слова были подчеркнуты трижды, и чернила здесь продавили бумагу почти насквозь. Август Холланд не сомневался в том, что нашел нечто чрезвычайно важное. И он знал, что за это его убьют.

И все же я не мог просто так поверить. Слишком многое в этом деле не сходилось: пятнадцать лет поисков и вдруг находка; три убитых Гармонизатора и ни одного ареста; Инквизиция, которая ведет себя как преступная организация, заметающая следы. И эта карта из «поющего металла», обожженная по краям, словно ее выхватили из огня в последний момент.

– Госпожа Холланд, – я откинулся в кресле и посмотрел на нее поверх очков, – прежде чем я решу, браться ли за это дело, я должен задать вам несколько вопросов, и прошу отнестись к ним с пониманием. Вы сказали, что ваш муж пятнадцать лет искал Эфир-Град. Почему? Что именно он надеялся там найти?

Вирджиния взяла чашку, сделала наконец глоток и заговорила, и ее голос постепенно обретал силу, словно воспоминания о муже придавали ей решимости:

– Август был не просто промышленником, господин Вэллс. Он был одержимым. Одержимым в хорошем смысле. Он верил, что Тартар был не мифом, а реальной цивилизацией, которая превосходила нашу по уровню развития. Его дед, основатель «Холланд Индастриз», начинал с переплавки тартарианских артефактов, которые находили в Разломах. Семейное состояние построено на этих находках, и Август с детства слышал рассказы о «поющем металле», о городах, которые якобы поглотила земля во время Великого Диссонанса, о технологиях, которые мы до сих пор не можем воспроизвести. Другие коллекционировали живопись или антиквариат – Август коллекционировал знания. Он собрал крупнейшую в городе частную библиотеку по истории Тартара, финансировал десятки экспедиций в Разлом, переписывался с исследователями по всей стране. И две недели назад он наконец нашел то, что искал. Или, вернее, – она помедлила, и в ее глазах мелькнул страх, – это нашло его.

– В каком смысле? – я прищурился и подался вперед, кладя ладони на стол.

– За месяц до смерти Август изменился. Он стал рассеянным, раздражительным, почти перестал спать. Говорил, что «слышит песню» – не ушами, а где-то внутри, словно сам воздух вибрирует. Я думала, что это переутомление, предлагала обратиться к врачу. А потом он исчез на четыре дня, и когда вернулся, привез эту карту. Он был в эйфории, говорил, что «разгадал последнюю загадку» и что скоро весь мир узнает правду. А через три дня он был мертв.

Я помолчал, обдумывая ее слова. «Слышал песню» – это могло быть симптомом эфирного отравления, которое случается, когда человек долго находится в зоне активного резонанса. Или это могло быть проявлением скрытой чувствительности к эфиру – того, что Синод называет «диссонансом» и что превращает обычного человека в Искаженного. В любом случае, Август Холланд явно столкнулся с чем-то, что изменило его восприятие реальности.

– Госпожа Холланд, – произнес я наконец, – я возьмусь за это дело. Но вы должны понимать: то, что ваш муж нашел в Разломе, может быть опасно не только для меня, но и для вас. Люди, которые убили вашего мужа и трех Гармонизаторов из храма Святого Резонанса, не остановятся ни перед чем, чтобы сохранить свою тайну. Вам лучше на время покинуть город, уехать к родственникам или за границу. И никому, – я поднял палец, акцентируя каждое слово, – никому не говорите, что были у меня. И я вынужден поднять стоимость услуг вдвое. Если вас устраивает, готов преступить уже сегодня.

Она кивнула, и на ее лице отразилось облегчение, смешанное с тревогой. Вирджиния Холланд явно была готова к такому ответу – возможно, она ждала его с того самого момента, как переступила порог моего офиса.

– Я понимаю, – сказала она. – У меня есть сестра в Южном Пределе, я уеду сегодня же. Но, господин Вэллс... – она замялась, и я увидел, как ее пальцы снова сжались в замок на коленях. – Если вы найдете тех, кто убил Августа, я хочу знать. Я имею право знать.

– Вы будете первой, кому я сообщу, – пообещал я, и это обещание не было пустым звуком.

После ее ухода я еще долго сидел за столом, глядя на карту. «Поющий металл» тихо вибрировал, излучая инфразвук, и чай в чашке подрагивал в такт этой вибрации, покрываясь мелкой, едва заметной рябью. Я осторожно, кончиками пальцев коснулся поверхности – и отдернул руку через секунду. Эхо было слишком сильным, слишком насыщенным, и «чтение по кости» в таком состоянии могло оказаться фатальным. Но даже этого короткого прикосновения хватило, чтобы почувствовать направление: карта указывала куда-то вниз, в Разлом, в самое сердце подземного лабиринта, который тянулся под городом на многие мили.

Надо будет позвонить Серафине. И инспектору Грейвзу. И, вероятно, заказать дополнительную партию резонансных глушителей у знакомого контрабандиста с Нижнего базара, который брал втридорога, но хотя бы не сдавал клиентов Инквизиции – качество, которое в наши дни дороже любых денег.

Но перед этим я должен был сделать еще кое-что: зайти в архив и поднять все старые дела, связанные с именем Холланда. Если Август был прав, и Эфир-Град – это не легенда, а реальный город, тогда следующие несколько дней обещали стать самыми интересными в моей практике. Или последними – что, учитывая вчерашнюю встречу с Чистильщиками, было примерно одинаково вероятно.

Глава 5

Особняк Холландов располагался в Верхнем городе, на широкой, обсаженной столетними дубами улице, которую местные называли Проспектом Старых Семей. Здесь каждый камень дышал респектабельностью, а фасады особняков, отделанные песчаником и мрамором, смотрели на прохожих с тем снисходительным безразличием, которое свойственно постройкам, пережившим не одно поколение владельцев. Дом номер восемь, принадлежавший покойному Августу, выделялся среди соседей разве что барельефом над парадной дверью – стилизованное изображение камертона, вписанное в шестерню, фамильный знак промышленной династии. Теперь этот камертон молчал, окна были темны, а на воротах висела траурная лента.

Мы с Серафиной подошли к особняку, когда городские часы на башне Гильдии только начали отбивать полночь. Ночь стояла безлунная, и облака затянули звезды плотным одеялом, что было нам на руку. Чем меньше света, тем меньше свидетелей. Серафина куталась в темный плащ, под которым угадывался знакомый силуэт кожаной куртки – она все-таки сменила красную блузу на серую водолазку, и это было таким значительным компромиссом с ее стороны, что я даже задумался, не начинается ли у нее простуда. Я поинтересовался ее самочувствием, на что она ответила короткой фразой, которую не принято произносить в приличном обществе, и я с удовлетворением отметил, что простуда ей не грозит – слишком горячая кровь.

– Подземное хранилище, – произнесла Серафина, когда мы обогнули особняк и оказались у неприметной двери, ведущей в цокольный этаж. – Ты уверен, что вход именно здесь? Потому что это больше похоже на вход в виноградный погреб, а не в секретный архив.

– Именно поэтому он здесь, – ответил я, доставая связку отмычек. – Вирджиния Холланд сказала, что муж построил хранилище тайно, без архитекторов и официальных разрешений. Он не доверял городским властям, и, как выяснилось, правильно делал. Дверь выглядит как вход в погреб, но за ней – стальная переборка с эфирным замком. Обычный слесарь ее не вскроет, а Инквизиция, если бы проводила обыск, искала бы что-то менее очевидное.

Замок поддался через три минуты – сложная модель с двойным резонансным контуром, но я тренировался на таких во время службы у частных детективов и знал, что главное в работе с эфирной механикой, не сила, а терпение. Один неверный импульс и замок заблокируется навсегда, а заодно подаст сигнал тревоги. К счастью, сегодня мои руки были тверды, а Сфера Тишины, которую я развернул на минимальный радиус, глушила внешние помехи, позволяя работать с точностью часового мастера.

За стальной переборкой обнаружилась винтовая лестница, уходящая вниз на добрых два этажа. Стены здесь были облицованы свинцовыми пластинами – та же защита от эфирного сканирования, что и в тайнике брата Петроса, но в гораздо большем масштабе. Холланд потратил целое состояние на то, чтобы его архив оставался невидимым для посторонних глаз, и это говорило о масштабе его одержимости. Я зажег эхо-фонарь – портативную лампу, работавшую на остаточном эфирном поле, – и мы начали спуск.

Воздух в хранилище был холодным и сухим, как в музейном запаснике. Когда мы достигли нижней площадки и я нашел выключатель, активирующий потолочные светильники, перед нами открылось пространство, которое иначе как грандиозным я бы не назвал. Архив Холланда занимал помещение размером с бальный зал: ряды металлических стеллажей тянулись от пола до потолка, и на каждом покоились сотни папок, коробок, тугих рулонов с чертежами и переплетенных в кожу томов. В центре зала стоял массивный стол из мореного дуба, заваленный бумагами, а над ним нависала карта Разлома – огромная, от руки начерченная схема подземных тоннелей, занимавшая целую стену. Красными чернилами на ней были отмечены десятки точек, и от каждой тянулась ниточка пометок, выполненных мелким, убористым почерком.

– Великий Диссонанс, – прошептала Серафина, оглядывая помещение. – Да тут исследований больше, чем в Академии. Если хотя бы половина из этого подлинные тартарианские источники...

– Если хотя бы половина из этого подлинная, – перебил я, подходя к столу, – то Август Холланд был не просто одержимым. Он был самым информированным человеком в городе. И это объясняет, почему его убили.

Я начал методичный осмотр бумаг. Серафина, не дожидаясь моих указаний, двинулась вдоль стеллажей, просматривая корешки папок. Мы работали в тишине уже около получаса, когда я наткнулся на то, что искал. Толстый том в кожаном переплете, без названия, только тисненый знак камертона на обложке. Я открыл его и сразу понял, что это личный дневник Августа Холланда.

Первая запись была датирована пятнадцатилетней давностью. Почерк был ровным, уверенным, буквы стояли прямо, а строки ложились параллельно краю страницы, как солдаты на параде:

«Сегодня приобрел первый фрагмент тартарианской карты. Продавец, старый контрабандист с Нижнего базара, клянется, что фрагмент извлечен из Разлома на глубине двухсот метров. Металл теплый на ощупь и издает звук, если провести по нему ногтем. Я начинаю верить, что дед был прав: Тартар – не миф, а забытая реальность, похороненная под тоннами земли и лжи».

Я пролистал несколько страниц вперед. Дневник велся нерегулярно, но каждая запись была подробной. Холланд фиксировал каждую находку, каждую экспедицию, каждый контакт. Где-то посередине тома записи стали более нервными, буквы запрыгали, и кое-где чернила расплывались от капель – то ли пота, то ли слез, то ли пролитого кофе, что в три часа ночи после очередной бессонной гипотезы было бы неудивительно.

«Я слышу ее. Сначала думал, что это шум в ушах, последствие долгой работы с эхо-приборами. Но теперь я уверен: это не шум, это песня. Она звучит на частоте, которую не берет ни один инструмент, и она становится громче, когда я смотрю на карту Разлома. Эфир-Град не мертв – он поет. Он ждет».

Серафина подошла и встала у меня за плечом, читая вместе со мной. Ее дыхание участилось – верный признак того, что она нашла информацию, связанную с ее интересами, и теперь обрабатывает ее с той скоростью, на какую способен только тренированный искаженный разум.

– Он слышал песню города, – прошептала она. – Как и брат Петрос. Как и свидетели на местах убийств.

– Да, – я перевернул страницу и замер.

Мы дошли до записи, которая была сделана всего за неделю до смерти Холланда, и именно она заставила кровь быстрее побежать по моим жилам. Почерк здесь был почти нечитаемым, буквы наползали друг на друга, строчки заваливались вправо – классический графологический признак крайнего возбуждения, граничащего с манией:

«Я нашел его. Не сам город – до него еще далеко, – но способ увидеть его. Эхо-проектор, настроенный на частоту Сердца, показал мне картинку. Эфир-Град ЦЕЛ. Он не разрушен, понимаете? Все эти двести лет он простоял нетронутым, законсервированный в момент катастрофы. Улицы, башни, купола – все на месте. И он живой. В том смысле, в каком живым можно назвать спящего человека, подключенного к аппарату, который питает кого-то другого. Я понял, что город – это батарея. Сердце Эфир-Града – гигантский резонатор, преобразующий души жителей в эфирную энергию. Эта энергия куда-то уходит, и я догадываюсь куда. Кворум. Тайный Кворум Архитекторов, который, по легенде, погиб вместе с городом. Они не погибли. Они питаются Эфир-Градом уже двести лет. И они НЕ ХОТЯТ, ЧТОБЫ ОН ВЕРНУЛСЯ».

Последняя фраза была подчеркнута трижды – так же, как в письме Вирджинии. Те самые слова, которые Август написал жене перед смертью, а до этого – вывел в дневнике. Он знал, что за ним придут; он знал, что его убьют, но все равно продолжал расследование, и в этом было что-то глубоко человеческое и одновременно пугающее, словно он уже не мог остановиться, даже если бы захотел.

– Кворум, – произнесла Серафина, и ее голос дрогнул, что бывало с ней крайне редко. – Я подозревала, что Архитекторы не исчезли после Диссонанса, но доказательств не было. А здесь – прямое указание. Калеб, если этот дневник станет достоянием общественности...

– Никто не поверит, – я покачал головой. – Одна запись сумасшедшего промышленника – не доказательство. Нам нужно больше. Нужно найти сам эхо-проектор и посмотреть на город своими глазами. И, судя по дневнику, проектор где-то здесь, в архиве.

Я продолжил листать дневник. Последние записи были самыми тревожными:

«Проектор работает. Я видел Город. Но там есть кое-что еще – страж. Я называю его Певцом, потому что он поет на той самой частоте, которую я слышу последние месяцы. Семьдесят два герца, частота сердца, но модулированная таким образом, что способна останавливать это сердце в одно мгновение. Певец охраняет подходы к Сердцу. Без защиты пройти невозможно, но я разработал теорию: если использовать диссонансную частоту в противофазе, можно нейтрализовать Певца. Проблема в том, что для этого нужен Искаженный – только их организм способен выдержать такую нагрузку. Я пытался найти добровольца, но Инквизиция выслеживает их быстрее, чем я успеваю установить контакт…».

Я закрыл дневник, переваривая прочитанное. Значит, Холланд знал о Певце. Знал о запрещенной частоте. Знал, что для прохода нужен Искаженный. И его убили до того, как он нашел такого добровольца. Серафина и я – мы были теми, кого он искал, и это осознание пришло к нам обоим одновременно, потому что Серафина вдруг посмотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать при всем желании: смесь азарта, страха и какого-то странного, горького торжества.

– Он искал нас, – сказала она тихо. – Искаженных, способных работать с диссонансными частотами. Мы ключ.

– Мы мишень, – поправил я. – Те, кто убил Холланда и брата Петроса, будут охотиться за нами с удвоенной силой, как только поймут, что мы приближаемся к разгадке. И, судя по тому, что я слышу, – я поднял палец, призывая к молчанию, – они уже здесь.

Сверху, с уровня цокольного этажа, донесся характерный гул: эхо-пломба на входной двери сработала, и теперь по лестнице спускались тяжелые, обутые в кованые сапоги шаги. Мгновение спустя к шагам присоединился гул голосов, и я узнал эту манеру пения – низкий, гортанный распев, вибрирующий на частоте, вызывающей тошноту. Чистильщики. И, судя по слаженности их голосов, не менее четырех человек. Против нас двоих, один из которых еще не до конца оправился от вчерашнего эфирного истощения.

– Сколько у тебя зарядов? – спросила Серафина, сбрасывая плащ и вынимая из-за пояса два метательных диска с резонансными гранями. Я не спрашивал, откуда они у нее; у Серафины всегда находилось оружие в самых неожиданных местах, и задавать вопросы было так же бессмысленно, как пытаться переспорить эхо.

– Хватит, – я взял трость наизготовку и быстро оценил помещение с тактической точки зрения, – но в замкнутом пространстве их преимущество. Четыре голоса, работающих в унисон, способны обрушить свод нам на головы. Нужно рассредоточить их, заставить петь поодиночке.

– Предлагаю встречную атаку, – Серафина шагнула к лестнице, и на ее ладонях уже плясали голубоватые искры – верный признак того, что она готовит «искру», свою фирменную ослепляющую вспышку, которая выжигала сетчатку на добрых полминуты. – Я ослеплю передовых, ты глушишь задних. И постарайся на этот раз не сломать трость – она тебе еще пригодится для имиджа интеллигента.

– За трость не волнуйся, – ответил я, разворачивая Сферу Тишины на полную ширину, до четырех метров в диаметре. – Волнуйся за свой метательный диск, который в прошлый раз угодил в водосточную трубу.

– Это был рикошет!

– Это был промах.

Первый Чистильщик появился на лестнице, и его губы уже складывались в «Слово Оков», стандартную парализующую песню, способную обездвижить взрослого мужчину на четверть часа. Серафина метнула диск раньше, чем он закончил первый такт: резонансная грань вспыхнула в полете, и в замкнутом пространстве лестницы грянула ослепительная, выжигающая зрение вспышка. Чистильщик вскрикнул, схватился за лицо и отшатнулся, врезавшись в своего напарника, который как раз спускался следом. Образовалась заминка – те несколько секунд сумятицы, которые были нам нужны.

Я метнулся вперед, сокращая дистанцию, и встретил третьего Чистильщика, который успел спрыгнуть с лестницы и теперь разворачивал боевую стойку. Он был крупнее предыдущих, с массивным эхо-кастетом на правой руке, и его голос звучал ниже – бас, способный разрушать каменную кладку. Он запел «Слово Камня», но моя Сфера Тишины уже накрыла его, и песня оборвалась на середине, превратившись в беспомощный хрип. Бас, лишенный эфирной подпитки, стал просто громким звуком – неприятным, но не смертельным. Я ударил тростью в колено, и когда Чистильщик согнулся, добавил набалдашником в висок, отправляя его в глубокий нокаут.

Тем временем четвертый Чистильщик, самый опасный из группы, судя по нашивкам на рукаве, – сержант, командир отряда, – не стал тратить время на песни, а выхватил из-за пояса короткий жезл, увенчанный резонансным кристаллом. Я узнал эту модель: «Вопль-7», армейский образец, стреляющий сфокусированными звуковыми импульсами. На близком расстоянии он пробивал даже Сферу Тишины, если она была недостаточно плотной. Сержант выстрелил, и я почувствовал, как моя защита дрогнула, пропуская часть энергии – плечо обожгло болью, словно по нему ударили раскаленным прутом.

Серафина не дала ему выстрелить второй раз. Ее диск, брошенный сбоку, вонзился в жезл, и резонансный кристалл взорвался с оглушительным визгом, разлетаясь осколками. Сержант отшатнулся, но у него оставалась эхо-дубинка на поясе, которой он и попытался воспользоваться, разворачиваясь к Серафине. Она была слишком близко.

Дубинка опустилась ей на левое предплечье – тот самый скользящий удар, который она почти блокировала, но не до конца. Серафина вскрикнула, отпрыгнула, и я увидел, как ее рука безвольно повисла вдоль тела. Ярость, которую я обычно держал под контролем, угрожающе поднялась откуда-то из глубины, но я задавил ее усилием воли, потому что ярость в бою – плохой советчик, особенно когда противник вооружен и опытен.

Сержант уже замахивался для второго удара, который должен был прийтись Серафине в голову. Я разорвал дистанцию одним прыжком, который Джиан Вэй назвал бы «позорным отсутствием грации, но впечатляющей скоростью», и встретил дубинку рукоятью трости. Дерево, усиленное металлическим сердечником, выдержало удар. Я использовал инерцию противника, чтобы развернуть его вокруг оси, и нанес серию коротких, точных ударов: горло, солнечное сплетение, основание черепа. Три удара, три точки, изученные мной на анатомических схемах еще в те годы, когда другие дети играли в мяч, а я – в «найди болевую точку» с наставником, который никогда не поддавался. Сержант рухнул лицом в пол, даже не успев осознать, что проиграл.

Тишина наступила так же внезапно, как начался бой. Четыре тела лежали на лестнице и у ее подножия, и только тяжелое дыхание – мое и Серафины – нарушало тишину архива.

Я опустился на колено рядом с ней. Она сидела, привалившись спиной к стеллажу, и баюкала раненую руку. Лицо ее было бледным, но в зеленых глазах горел все тот же упрямый огонь, который я видел там с первой нашей встречи.

– Покажи, – потребовал я.

Она поморщилась, но позволила мне осмотреть предплечье. Эхо-дубинка оставила характерный ожог – кожа покраснела и начала опухать, но кость, кажется, была цела. Растяжение, возможно, трещина, но не перелом, и это было главной хорошей новостью за последние полчаса. Я стянул шарф с ее шеи, не спрашивая разрешения, и начал делать импровизированную повязку.

– Ты знаешь, что это мой любимый шарф, – произнесла она слабым голосом, в котором, однако, уже прорезались знакомые нотки сарказма, и я понял, что самое страшное позади.

– Куплю тебе новый, – пообещал я, затягивая узел. – В подарок к совместному проникновению, которое не закончилось поджогом.

– Технически, – она попыталась усмехнуться, но вышло кривовато, и в уголке ее губ запеклась кровь из прокушенной при падении губы, – поджог все-таки был. Мой диск прожег ковер на лестнице. Ты просто не заметил.

– Я замечу это позже, когда буду выставлять счет Инквизиции за испорченное настроение.

Я помог ей подняться. Стоять она могла, но идти быстро – нет. А Чистильщики, которых мы вырубили, были только первой волной: сигнал тревоги уже ушел, и через пятнадцать-двадцать минут сюда прибудет подкрепление, возможно, во главе с самим Инквизитором Валеном. Оставался один выход.