Текст книги "Эхо мертвого города (СИ)"

Автор книги: Ворон Дмитрий Черный

Соавторы: Наталья Тудаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 3

Особняк, в котором нашли тело брата Петроса, располагался в северной части Квартала Колоколов, на улице Звонарей – узкой, изогнутой, словно вопросительный знак, артерии, застроенной особняками средней руки. Когда-то этот район населяли преуспевающие ремесленники, поставлявшие колокола и камертоны для храмов по всему городу; теперь же здесь селились Гармонизаторы низшего ранга и отставные чиновники Синода – публика, обладавшая амбициями, но стесненная в средствах. Брат Петрос, судя по адресу, принадлежал именно к этой категории: достаточно влиятельный, чтобы получить отдельный дом, но недостаточно важный, чтобы дом этот находился в престижном районе.

Мы с Серафиной встретились, как и договаривались, у западного входа в храм Святого Резонанса, откуда до нужного адреса было минут десять пешком. Вечер опустился на город быстро, как это бывает в конце осени. Только что небо было серым, и вот оно уже сделалось чернильно-синим, а фонари на улицах зажглись один за другим, разливая по брусчатке лужицы дрожащего янтарного света. Серафина, вопреки моей просьбе и здравому смыслу, явилась в той же кожаной куртке и красной блузе, но хотя бы шарф сменила на темно-серый, менее заметный в сумерках. Я отметил это как маленькую победу, не стоившую упоминания вслух.

– Особняк опечатан, – сообщил я, когда мы двинулись в путь. – Инквизиция наложила эхо-пломбу на все входы. Если мы ее сорвем, Вален узнает о нашем визите раньше, чем ты успеешь сказать «контролируемый поджог».

– И что ты предлагаешь? – Серафина покосилась на меня с выражением, которое я хорошо изучил за месяцы нашего знакомства: смесь любопытства и готовности оспорить любое мое предложение, каким бы разумным оно ни было.

– У меня есть обходной путь, – я достал из кармана плаща небольшой футляр и извлек из него тонкую пластинку из полированной меди. – Эхо-пломба реагирует на изменение резонанса двери. Но резонанс можно обмануть, если создать встречную вибрацию. Эта пластинка настроена на стандартную частоту инквизиторских пломб. Пока ты будешь держать ее у косяка, я отключу основную схему с тыльной стороны здания.

– Ты заранее изучил расположение пломб? – она взяла пластинку, повертела в пальцах.

– Вчера вечером, после твоего визита, – подтвердил я. – Прогулялся, посмотрел, набросал план. Предпочитаю знать, куда лезу, до того, как начну лезть. Старая привычка, знаешь ли.

– Старая привычка зануды, – фыркнула Серафина, но пластинку спрятала во внутренний карман куртки. – Ладно, веди.

Особняк брата Петроса оказался двухэтажным строением из серого камня, с узкими окнами и массивной дубовой дверью, на которой красовалась сургучная печать Инквизиции – алая эмблема в виде перечеркнутого камертона. Вокруг печати мерцала едва заметная голубоватая дымка: эхо-пломба, готовая послать сигнал тревоги при малейшем нарушении. Я обошел здание, и Серафина последовала за мной бесшумно – надо отдать ей должное, двигаться она умела, когда хотела. Черный ход, выходивший в крошечный садик, заросший сорняками, был защищен такой же пломбой, но здесь к косяку примыкала водосточная труба, по которой можно было забраться на второй этаж. Окно спальни, выходившее на задний двор, не было опечатано – эту оплошность я заметил еще вчера и теперь намеревался ею воспользоваться.

Я подтянулся на трубе, проверяя прочность креплений; старые хомуты ответили угрожающим скрипом, но выдержали. Через минуту я уже стоял на карнизе второго этажа и возился с оконной задвижкой, используя узкую стальную пластинку, которую всегда носил в рукаве. Замок поддался с тихим щелчком, и створка отошла, впуская в дом ночной воздух и порцию сухой пыли. Я проскользнул внутрь, через несколько секунд услышал, как Серафина приземлилась за моей спиной с грацией, какой не ожидаешь от женщины в высоких ботинках на скользком карнизе.

Внутри особняка было темно и тихо, если не считать шелеста наших шагов по ковровой дорожке. Воздух здесь был спертым, с примесью ладана и еще чего-то, чему я не сразу подобрал название – сладковатый запах, который остается после эфирного выброса. Я знал этот запах, он сопровождал насильственный разрыв резонансного контура, когда эфир выплескивается наружу и оседает на предметах невидимой пленкой. С каждым вдохом во рту появлялся легкий металлический привкус, словно от медной монеты, и это означало, что концентрация остаточной энергии здесь выше нормы.

– Чувствуешь? – спросила Серафина почти беззвучно, и я кивнул.

– Да. Он умер здесь, на втором этаже. След ведет в гостиную.

Мы двинулись по коридору. Стены особняка были увешаны гравюрами религиозного содержания – сцены из жития святых Гармонистов, канонизированных Синодом, и обязательный портрет Первого Архитектора в золоченой раме. Я скользнул по ним взглядом, не задерживаясь: все это я видел десятки раз в других домах и других обстоятельствах. Гармонизаторы низшего ранга обставляли свои жилища по единому шаблону, словно боялись, что малейшее отступление от канона будет расценено как ересь. Возможно, они были не так уж далеки от истины: Инквизиция Чистоты Звука славилась умением находить крамолу в самых невинных мелочах.

Гостиная, где нашли тело брата Петроса, встретила нас скоплением следов. На полу еще виднелись меловые контуры – результат работы полицейских экспертов до того, как Инквизиция отстранила Отдел убийств от дела. Контур показывал тело, лежащее на спине, с раскинутыми руками и запрокинутой головой; поза была неестественной, выгнутой, словно перед смертью жертва испытала сильнейший спазм. Я обошел контур и опустился на корточки рядом с темным пятном на ковре – кровь здесь смешалась с эфирным конденсатом, образуя маслянистую субстанцию, еще не до конца высохшую.

Заглянув в камин, я заметил инородный предмет у каминной решетки. Присмотревшись и покопавшись в золе, я обнаружил обломок горлового резонатора. Я склонился над находкой и аккуратно достал обломок, стараясь не испачкать перчатку. Резонатор представлял собой небольшое устройство из сплава меди и эфирного серебра, размером с миндальный орех; обычно такие имплантировали в гортань Гармонизаторам при посвящении в сан. Края разлома обломка резонатора светились тем же голубоватым светом, что и эхо-пломбы Инквизиции, только более тусклым, угасающим.

– Можно что-нибудь считать? – спросила Серафина, останавливаясь у меня за спиной.

– Попробую, – ответил я. – Но здесь сильный фоновый шум. Остаточная энергия все еще активна. Будет непросто отделить эхо жертвы от помех.

Я стянул перчатку с правой руки и поднес пальцы к обломку. «Чтение по кости» – так мой наставник Джиан Вэй называл эту способность, хотя никаких костей в резонаторе не было. Суть заключалась в другом: любой предмет, долго находившийся в контакте с человеком, впитывал его личную частоту, его эмоциональный след, его память. Для обычного человека эта запись была недоступна, но для Искаженного, способного чувствовать диссонансные вибрации, она звучала, словно далекое эхо, запертое в металле.

Я коснулся обломка, и мир вокруг меня изменился.

Это всегда происходило резко, без предупреждения и переходных стадий: секунду назад я стоял на коленях в пыльной гостиной, и вот я уже вижу чужое воспоминание, наложенное поверх реальности, словно двойная экспозиция на старой фотопластине. Гостиная брата Петроса расцветилась красками, утратила запустение, наполнилась светом эфирных ламп. Сам брат Петрос – невысокий, полноватый мужчина с залысинами – стоял у камина и нервно перебирал пальцами край рясы. Его губы шевелились, но слов я не слышал: эхо сохранило только вибрацию, не звук. Он был напуган, это чувствовалось по общему тону воспоминания – страх, густой и липкий, словно смола.

Потом в комнату вошел кто-то еще. Я попытался разглядеть лицо вошедшего, но эхо здесь обрывалось, смазывалось, словно кто-то намеренно стер детали или же страх жертвы был настолько силен, что вытеснил из памяти черты убийцы. Фигура, закутанная в темный плащ с капюшоном, двигалась плавно, почти скользила над полом. Лица я не видел, но слышал ноту – низкую, глубокую, проникающую в грудь и вызывающую то самое ощущение давления, о котором говорили свидетели. Семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, модулированная в убийственный резонанс. Брат Петрос схватился за горло, его рот открылся в беззвучном крике, а фигура в плаще подняла руку, и с кончиков ее пальцев сорвалась вторая нота – та самая, запрещенная частота, которую Инквизиция вымарала из всех канонов. Резонатор брата Петроса взорвался голубой вспышкой.

Я отдернул руку от обломков и выдохнул сквозь стиснутые зубы. Сердце колотилось о ребра с частотой, близкой к той, что я только что слышал в видении, и это было неприятным совпадением, которое я предпочел не анализировать. Капелька пота скатилась по виску за ухо, и я смахнул ее тыльной стороной ладони, возвращая перчатку на место. Серафина смотрела на меня с напряженным вниманием, но вопросов не задавала – ждала, пока я сам заговорю, и это было проявлением такта, которого я от нее не ожидал.

– Убийца был один, – сказал я, поднимаясь на ноги и отряхивая пыль с колен. – В плаще с капюшоном, лица не видно. Двигается профессионально, знает, как модулировать частоту. Жертва была напугана до смерти еще до того, как умерла физически. И, что самое интересное, – я посмотрел на Серафину поверх очков, – убийца использовал не одну запрещенную частоту, а две. Первая – тот самый семьдесят два герца, который давит на сердце. Вторая – частота, которой нет ни в одном из известных мне каталогов. Она разрывает резонаторы.

– Две частоты, – повторила Серафина задумчиво. – Значит, убийца – не просто одиночка-самоучка. Это кто-то, кто имеет доступ к закрытым архивам, возможно, к тартарианским источникам. Или кто-то, кого обучили.

– Или и то, и другое, – я кивнул. – Давай осмотрим комнату, пока у нас есть время. Ищи что-нибудь необычное, что-то, что не вписывается в образ типичного Гармонизатора низшего ранга. Тайники, скрытые ящики, двойное дно.

Мы разделились. Я взял на себя камин и прилегающую стену, Серафина – книжные полки и письменный стол. Минуты текли в тишине, нарушаемой только шорохом наших рук и приглушенными ругательствами Серафины, когда ей попадались запертые ящики. Я методично простукивал каменную кладку рукоятью трости, прислушиваясь к отзвукам: глухой стук означал сплошную стену, звонкий – пустоту. За полчаса я нашел три пустоты и ни одного тайника, и уже начал подумывать, что брат Петрос был не таким уж хорошим информатором, когда Серафина тихо позвала меня из противоположного угла комнаты.

– Здесь, – сказала она, указывая на участок пола под ковром, который мы первоначально не тронули, чтобы не затирать следы. – Слышишь?

Я подошел и прислушался. Из-под пола доносился тихий, прерывистый звон – словно где-то в глубине дрожала металлическая струна. Звук был очень слабым, на грани слышимости, но он был. Я опустился на корточки, отогнул край ковра и обнаружил, что одна из половиц не закреплена. Под половицей оказалась небольшая ниша, выложенная свинцовыми пластинами – классическая защита от эфирного сканирования, которую использовали контрабандисты и шпионы. В нише стоял металлический ящичек размером с книгу среднего формата.

– Свинец, – прокомментировала Серафина. – Наш информатор знал, что делает. Обычный гармонизаторский досмотр такую защиту не пробивает. Ящичек, судя по характерному звону, из «поющего металла» – тартарианская работа.

Я осторожно извлек ящичек из ниши. Замка на нем не было, но крышка держалась на эфирной защелке, настроенной на личную частоту владельца. Поскольку владелец был мертв, а я не имел ни времени, ни желания подбирать частоту вслепую, я просто активировал Сферу Тишины на минимальном радиусе. Защелка, лишенная эфирного питания, щелкнула и открылась.

– Ты когда-нибудь задумывался, что твоя способность – это воплощение мечты любого взломщика? – поинтересовалась Серафина.

– Каждую ночь, – ответил я, перебирая содержимое ящичка. – Особенно перед сном, когда мучает бессонница.

Внутри лежали документы: несколько плотных листов бумаги, исписанных убористым почерком. Я пробежал их глазами, и мое сердце, только что успокоившееся после «чтения по кости», снова начало набирать обороты. Это были не просто заметки – это была переписка. Брат Петрос обменивался сообщениями с кем-то, кого он называл «А.Х.», и содержание этих писем заставило меня забыть о том, что мы находимся на нелегальном обыске в доме, опечатанном Инквизицией.

– Смотри, – я протянул листки Серафине. – «А.Х.» – это Август Холланд, промышленник, который погиб две недели назад. Официальная версия – сердечный приступ. Но здесь Петрос пишет, что Холланд нашел что-то в Разломе, какой-то объект, который «поет». И, судя по последнему письму, Холланд собирался передать Петросу координаты этого объекта.

Серафина вчиталась в текст, и ее глаза сузились: такое выражение появлялось у нее всякий раз, когда она нападала на след, достойный внимания, и от предвкушения охоты у нее начинали подрагивать кончики пальцев, исторгая крошечные, едва заметные искорки свободного эфира.

– Здесь сказано: «Сердце Эфир-Града все еще бьется», – процитировала она. – Эфир-Град – это же легенда, миф, сказка для подпольных собраний. Столица Тартара, которая якобы скрыта в Разломе. Неужели Холланд действительно ее нашел?

– Если нашел, это многое объясняет, – я сложил письма и убрал их во внутренний карман плаща. – Его смерть, убийства Гармонизаторов, использование запрещенных частот. Кто-то очень не хочет, чтобы информация о находке Холланда распространилась. Инквизиция, или кто-то внутри нее, зачищает всех, кто мог что-то знать.

В этот момент входная дверь особняка содрогнулась от удара, и по всему дому разнеслась низкая, вибрирующая нота – эхо-пломба сработала, посылая сигнал тревоги. Мы с Серафиной переглянулись, и в этом взгляде не было ни паники, ни удивления – только холодное, деловое осознание того, что спокойная часть вечера закончилась.

– Задний выход? – предложила Серафина, уже направляясь к окну.

– Не успеем, – я выглянул в коридор и увидел, как по лестнице поднимаются три тени в серых плащах с эмблемами перечеркнутого камертона. Чистильщики. – Они уже внутри. Готовься к драке.

Первый Чистильщик ворвался в гостиную через парадный вход, и его гортанный голос прорезал воздух, оставляя за собой видимый след – звуковую волну, уплотненную до состояния тарана. Я узнал эту технику: «Голос Камня», запрещенный к применению в жилых помещениях, но разрешенный Инквизиции без каких-либо ограничений. Если бы я не развернул Сферу Тишины в ту же секунду, эта волна превратила бы наши внутренности в месиво за одно мгновение. Звук ударился о невидимую границу и рассыпался безвредной рябью.

– Искаженный! – выкрикнул Чистильщик, и в его голосе слышалось нечто среднее между страхом и молитвенным экстазом. – Во имя Святого Резонанса, ты будешь очищен!

– Встань в очередь, – пробормотал я и двинулся вперед, перехватывая трость обеими руками.

Первый Чистильщик попытался спеть «Слово Оков» – стандартную технику, парализующую противника через наложение резонанса на костную ткань, – но моя Сфера Тишины надежно глушила любые эфирные колебания в радиусе трех метров. Чистильщик осознал это слишком поздно: мой удар тростью пришелся ему в солнечное сплетение, и он сложился пополам, хватая ртом воздух. Контрольный удар в висок отправил его в бессознательное состояние.

Тем временем Серафина не теряла времени даром. Второй Чистильщик, попытавшийся зайти с фланга через смежную комнату, наткнулся на ослепительную вспышку – она щелкнула пальцами, и воздух перед лицом монаха взорвался россыпью искр, на мгновение лишив его зрения. Десятой доли секунды растерянности хватило, чтобы Серафина оказалась рядом и нанесла короткий, точный удар локтем в основание черепа. Чистильщик рухнул лицом в ковер, пополнив коллекцию тел в гостиной.

Третий противник оказался умнее. Он не стал приближаться, оставшись в дверном проеме, и запел – но не боевую технику, а что-то иное, более сложное. Я почувствовал, как воздух вокруг начинает вибрировать на частоте, близкой к той, что я слышал в видении. Семьдесят два герца. Давление в груди нарастало, сердце сбивалось с ритма, перед глазами поплыли темные пятна. Чистильщик использовал запрещенную частоту – ту самую, которой убили брата Петроса, – и это означало, что Инквизиция не просто знала о ее существовании, но и умела ее применять.

– Калеб! – голос Серафины донесся словно сквозь толщу воды. – Глуши его!

Я расширил Сферу Тишины, вкладывая в нее дополнительный резерв. Это всегда дорого обходилось: локальное подавление эфира в большом радиусе вытягивало силы, как затяжной бой на измор, но выбора не было. Сфера раздулась до четырех метров, накрыв собой и дверной проем, и третьего Чистильщика. Его песня оборвалась на полуноте, и давление в моей груди исчезло так же внезапно, как появилось.

Чистильщик, осознав, что лишился главного оружия и остался без прикрытия, выхватил из складок плаща эхо-дубинку – стандартное оружие ближнего боя, способное оглушить взрослого мужчину одним касанием. Но он был медленнее меня, и техника «Ти-Шен», которую я практиковал годами, не оставила ему шансов: я ушел с линии атаки, подбил его опорную ногу тростью и встретил падающее тело точным ударом набалдашника в основание черепа. Третий Чистильщик присоединился к коллегам на полу гостиной. Трое противников были выведены из строя меньше чем за минуту – хорошая работа, чистая, без лишнего шума, если не считать грохота падающих тел и звона разбитой вазы, которую задел первый Чистильщик при падении.

– Ты как? – спросила Серафина, подходя ближе и оглядывая меня с тем особым выражением, которое я научился распознавать как профессиональную оценку: она прикидывала, насколько серьезно я выложился и сколько у меня осталось резерва.

– Нормально, – я поправил очки, которые съехали набок во время драки. – Но нам нужно уходить. Сигнал тревоги уже ушел в Инквизицию. Через десять минут здесь будет весь гарнизон.

– Ты прав, – она бросила взгляд на поверженных Чистильщиков и усмехнулась. – Трое за один вечер – это перебор даже для твоей коллекции. Что будем делать с телами?

– Оставим здесь, – я подобрал трость и направился к черному ходу. – Пусть Инквизиция сама разбирается. В конце концов, они вошли в опечатанный особняк без ордера – формально мы защищались. Если у них хватит наглости подать жалобу, я с удовольствием послушаю, как они объяснят использование запрещенной частоты.

Мы спустились по лестнице для прислуги, вышли через черный ход в садик и, перемахнув через ограду, оказались в соседнем переулке. Ночной воздух, прохладный и влажный, обжег легкие после спертой атмосферы особняка. Мы быстро зашагали прочь от улицы Звонарей, и шаги гулко отдавались в пустом переулке, смешиваясь с отдаленным звоном колоколов, отсчитывающих полночь. Серафина молчала почти целый квартал, а потом, когда мы свернули на набережную, негромко рассмеялась.

– Знаешь, Вэллс, – произнесла она, поправляя сбившийся шарф, – а ты не так уж плох в драке для человека, который притворяется хромым интеллигентом.

– Спасибо за комплимент, – отозвался я, не сбавляя шага и продолжая всматриваться в темные фасады домов. – Ты тоже неплохо дерешься для женщины, чьи методы обычно сводятся к поджогам и созданию хаоса.

– Это был комплимент? – она покосилась на меня с подозрением.

– Почти, – я позволил себе легкую улыбку. – Но не зазнавайся. У нас теперь есть координаты, которые приведут нас в Разлом, а значит – самое интересное впереди. Если Холланд действительно нашел Эфир-Град, мы должны узнать, что именно он там обнаружил и почему за это убивают людей.

– И заодно выяснить, как эта информация связана с запрещенной частотой, – добавила Серафина. – Чистильщик, который ее использовал, знал о ней. Инквизиция не просто скрывает существование этой ноты – они ей владеют.

– Вот именно, – я остановился на углу и посмотрел в сторону храма Святого Резонанса, чей шпиль возвышался над крышами, подсвеченный голубоватым сиянием эфирных фонарей. – И это значит, что мы имеем дело не просто с убийцей-одиночкой. Мы имеем дело с системой, которая готова убивать, чтобы сохранить свои секреты. А системы, как ты знаешь, просто так не сдаются.

– К счастью, – Серафина тронула меня за локоть, – у нас есть преимущество.

– Какое?

– Мы с тобой, – она улыбнулась, и в ее зеленых глазах отразились огни набережной. – Два Искаженных, которые не боятся нарушать правила. Система может быть сколь угодно могущественной, но она не может предусмотреть все.

Я ничего не ответил, но про себя отметил, что в словах Серафины была доля истины. Система действительно не могла предусмотреть всего, особенно того, что двое Искаженных с разными методами, но общей целью осмелятся бросить ей вызов. И, возможно, именно это делало нас опасными. Опасными настолько, что Инквизиция уже начала охоту.

Впрочем, это была проблема завтрашнего дня. Сегодня у меня в кармане лежали письма Августа Холланда, а в голове звучала запрещенная нота – та самая, что убила троих Гармонизаторов и едва не убила меня. Я должен был понять, откуда она взялась и почему ее так боятся, и ответы на эти вопросы лежали где-то в глубине Разлома, в легендарном мертвом городе, который, если верить письмам, вовсе не был мертвым.

Ночь еще не закончилась, а значит, и моя работа тоже.