Текст книги "Эхо мертвого города (СИ)"

Автор книги: Ворон Дмитрий Черный

Соавторы: Наталья Тудаль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

– Ты хочешь убить бессмертных? – Серафина горько усмехнулась. – Звучит как название дешевого романа.

– Я ненавижу дешевые романы, – ответил я, поправляя очки, которые съехали набок во время сеанса. – Поэтому мы не будем убивать их поодиночке. Мы отключим источник их силы, и тогда они станут обычными стариками, которые прожили на два столетия дольше положенного и которым давно пора на покой. А теперь давайте искать информацию о том, как это сделать. Скит, вы сказали, что читаете технический тартарианский. Ищите секцию «Энергетические системы» или что-то подобное. Серафина, проверь верхние ярусы, может быть, там есть административные записи. А я пока приведу себя в порядок и попробую еще раз воспользоваться проектором, только на этот раз более прицельно. Без погружения в историю массовых убийств, если получится.

– А если не получится? – спросила Серафина.

– Тогда я увижу что-то еще настолько же ужасное, – ответил я. – Но ужас, в отличие от смерти, – штука преодолимая.

Глава 18

Мы покинули Библиотеку, когда эхо-фонари на ее сводах начали менять цвет с дневного золотистого на вечерний янтарный – древний механизм, который, как и все в Эфир-Граде, продолжал работать, подчиняясь ритму, заданному два столетия назад. Скит предложил устроиться на ночлег в одном из прилегающих к площади зданий, бывшем административном корпусе Гильдии Техник-Магов, чьи кабинеты, выходившие окнами прямо на Сердце, все еще хранили остатки мебели и даже работающие эхо-светильники. Мы выбрали комнату на третьем этаже, достаточно просторную, чтобы разместиться втроем, и достаточно высокую, чтобы держать под наблюдением площадь и парящий над ней кристалл. Из окна открывался вид на Сердце, которое в ночном режиме светилось мягче, приглушеннее, но продолжало пульсировать все в том же ритме, семь нот, бесконечно сменяющих друг друга, как волны прибоя.

Скит, сославшись на усталость и боль в боку, завалился в углу на груду старых гобеленов, которые он стащил из соседнего кабинета, и через пять минут уже храпел – с тем же характерным присвистом, что и все предыдущие ночи. Мы с Серафиной остались у окна. Я сидел на перевернутом ящике из-под архивных пластин, Серафина стояла, прислонившись спиной к косяку, и смотрела на Сердце с тем выражением, которое я научился распознавать за последние недели. Выражение это не предвещало ничего хорошего.

– Мы должны уничтожить его, – произнесла она, не отрывая взгляда от кристалла. – Прямо сейчас. Пока Вален не подтянул подкрепление, пока Архитекторы не поняли, что мы здесь, пока у нас есть шанс добраться до Сердца и разнести его вдребезги. Каждый час промедления – это час, который Кворум использует для того, чтобы укрепить оборону.

– Мы не можем, – ответил я, и в моем голосе прозвучала та особая, усталая терпеливость, которая появляется, когда повторяешь одно и то же в десятый раз и знаешь, что придется повторить в одиннадцатый. – Я уже объяснял: Сердце – это не просто батарея. Это ядро всей акустической системы Разлома. Если его уничтожить физически – взрывом, обвалом, ударом, чем угодно, – произойдет цепная реакция. Камертоны, настроенные на частоту Сердца, войдут в резонанс и обрушат своды пещеры. Весь Разлом схлопнется, а вместе с ним – и Город на поверхности. Погибнут сотни тысяч Безмолвных, которые ни в чем не виноваты, которым мы, теоретически, пытаемся помочь. Это не победа, Серафина. Это массовое убийство, только с другого конца.

– Это не массовое убийство, – она резко повернулась ко мне, и в ее зеленых глазах вспыхнули искры – те самые, которые всегда предвещали неконтролируемый выброс. – Это жертва. Да, погибнут люди. Но погибнут и Архитекторы. И система, которую они построили, рухнет. А на ее месте можно будет построить что-то новое, свободное от эфирного рабства, от Инквизиции, от храмов-ретрансляторов, высасывающих энергию из каждого, кто в них молится. Ты сам говорил: «Даже падальщик может выгрызть гнилое мясо так, чтобы осталось место для чего-то живого». Вот оно, это место. Оно будет залито кровью, но оно будет чистым.

– Я говорил о том, чтобы выгрызать гнилое мясо, – возразил я, поднимаясь на ноги. – Не о том, чтобы сжечь все здание вместе с пациентами. Это разные вещи, и ты это знаешь.

– Я знаю только то, что ты боишься, – она шагнула ко мне, и теперь мы стояли лицом к лицу, разделенные всего полуметром, который казался пропастью. – Ты боишься сделать выбор. Боишься взять на себя ответственность за последствия. Ты всю жизнь прятался за маской – сначала за очками и костюмом, потом за кодексом своего наставника, потом за сарказмом: «О, я просто консультант, о, я просто наемник, о, я просто хромой интеллигент с тростью, не принимайте меня всерьез». Но реальность такова, Калеб, что иногда выбор – это не между хорошим и плохим. Иногда выбор – это между ужасным и еще более ужасным. И тот, кто не может выбрать ужасное, выбирает еще более ужасное по умолчанию, просто потому что бездействует.

– Я не бездействую, – мой голос стал холодным, и я сам почувствовал, как в нем прорезаются те самые ноты, которые обычно предшествуют активации Сферы Тишины. – Я ищу третий вариант. Перенастройка камертонов, сдвиг частоты, размыкание контура – это сработает. Это освободит души, не разрушив город. Да, это займет больше времени, чем взрывчатка под Сердцем. Да, это потребует от нас ювелирной работы и терпения вместо героического самопожертвования. Но я предпочитаю быть скучным стратегом, чем мертвым героем.

– Твой третий вариант – это фантазия! – она почти кричала теперь, и с кончиков ее пальцев срывались искры, оставляя на полу крошечные опалины, которые дымились еще несколько секунд. – У нас нет времени на ювелирную работу! Вален здесь, в городе, с отрядом Чистильщиков! Архитекторы, скорее всего, уже знают, что Ворота открыты! Пока ты будешь рассчитывать частоты и чертить схемы, сюда прибудет вся Инквизиция, и тогда мы умрем – не как герои и не как стратеги, а как дураки, которые забрались слишком глубоко и не смогли решиться на последний шаг!

Скит проснулся от крика, а не от шума, и приподнялся на своем ложе из гобеленов. Его лицо, помятое после сна, выражало смесь раздражения и тревоги.

– Эй, голубки, – прохрипел он, протирая глаза. – Может, не надо? Сейчас полночь, мы все устали, и крики разносятся по всему зданию, а я не уверен, что Чистильщики спят так же крепко, как я. Давайте отложим спор до утра, а?

– Заткнись, Скит, – хором ответили мы, не оборачиваясь, и это было единственное, в чем мы с Серафиной согласились за последние полчаса.

Она снова повернулась ко мне, и теперь в ее лице не было ни гнева, ни раздражения, только глубокая, горькая печаль, которая была хуже любой ярости.

– Знаешь, что самое смешное? – произнесла она тихо. – Я думала, что мы с тобой – одно целое. Два Искаженных, два изгоя, два человека, которые понимают друг друга без слов. Я думала, что ты единственный, кто способен увидеть мир так же, как я. Без иллюзий, без розовых очков, без этого твоего треклятого «третьего варианта», который всегда оказывается просто отговоркой. А теперь я понимаю, что ты не видишь мир таким, какой он есть. Ты видишь его таким, каким хочешь видеть. И ты готов пожертвовать единственным шансом на победу ради того, чтобы сохранить иллюзию, что можно победить, не замарав рук.

– Я замарал руки больше, чем ты можешь представить, – ответил я, и мой голос прозвучал глуше, чем мне хотелось бы. – Я убивал. Я предавал. Я лгал. Я делал все это не ради иллюзий, а потому что знал, что за каждым моим действием стоят последствия, и, если я не учту их, расплачиваться будут другие. Ты называешь это трусостью, Серафина? Хорошо, называй. Но моя «трусость» спасла больше жизней, чем твоя «решимость». И если бы ты хоть раз остановилась и подумала, прежде чем поджигать очередной склад, ты бы это поняла.

Она отшатнулась, как от пощечины. Искры с ее пальцев погасли разом, и лицо превратилось в маску – ту самую, безжизненную, застывшую, которую я видел в туннелях Разлома и на площади перед Воротами. Маску, за которой она прятала свою боль.

– Хорошо, – произнесла она ледяным тоном. – Ты оставайся здесь и считай свои частоты. А я пойду и сделаю то, что должна была сделать с самого начала. Я найду способ уничтожить Сердце. И если для этого мне придется действовать в одиночку, что ж, я привыкла.

– Серафина, не глупи, – я шагнул к ней, но она выставила вперед руку, и с ладони сорвался язык пламени – не боевой, а предупредительный, но достаточно горячий, чтобы я остановился. – Ты даже не знаешь, где искать. Ты не знаешь систему камертонов, не знаешь, как обойти защиту Валена, не знаешь, как управлять эхо-проекторами...

– А ты знаешь? – она горько усмехнулась. – Ты знаешь достаточно, чтобы тянуть время. Но время – это то, чего у нас нет. Прощай, Калеб. Если я не вернусь – ты был прав. Если вернусь – значит, правой оказалась я, и тогда ты будешь должен мне самый большой завтрак в истории Города.

Она развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь. Ее шаги простучали по лестнице, потом стихли где-то внизу, и наступила тишина – та самая, которая в Разломе всегда предвещает бурю. Я стоял у окна, глядя на Сердце, и чувствовал, как внутри меня обрывается невидимая нить, которая связывала нас все это время. Скит подошел сзади, и я слышал его дыхание – неровное, с присвистом, но молчать он не стал.

– И что теперь?

– Теперь я буду делать свою работу, – я сел обратно на ящик и достал из кармана обгоревший фрагмент карты Холланда, который начал едва заметно вибрировать, словно тоже чувствовал нарастающее напряжение. – У меня есть схема камертонов, есть доступ к эхо-проектору и есть несколько часов до того, как Серафина найдет взрывчатку. Думаю, я успею.

Я разложил фрагмент карты на подоконнике и начал наносить на него пометки карандашом, который всегда носил с собой – привычка, выработанная за годы работы с документами. Резонансная схема Эфир-Града была гениальной в своей сложности, но любая сложная система имеет слабые места – точки, в которых частота сбивается, гармония нарушается, контур размыкается. Если найти такую точку и воздействовать на нее с правильной силой и на правильной частоте, Сердце не взорвется – оно просто перестанет питать Архитекторов. Души освободятся. А город останется цел.

Где-то в глубине здания раздался далекий гул – низкий, вибрирующий, похожий на тот, что предшествовал появлению Певца. Скит встревоженно поднял голову, но я покачал головой, это была не атака. Это Сердце меняло ритм, и это означало, что Серафина была у Сердца. И времени у меня оставалось меньше, чем я рассчитывал. Я склонился над картой и начал расчеты – быстро, лихорадочно, как не делал со времен обучения у Джиан Вэя.

Глава 19

Она ушла три с половиной часа назад. Я считал минуты, хотя старался не смотреть на часы.

После ее ухода в комнате повисла та самая тишина, которая хуже любого крика – глухая, обвиняющая, полная невысказанных слов, которые мы оба пожалеем, если не успеем произнести их вовремя. Скит не лез с расспросами, только вздыхал в своем углу и изредка бросал на меня взгляды, полные той старческой мудрости, которая предпочитает молчать, потому что знает: в такие моменты любое слово лишнее.

Я склонился над картой, пытаясь вернуться к расчетам, но цифры плыли перед глазами. Резонансные контуры, частоты сдвига, точки размыкания, все это было важно, все это могло спасти тысячи жизней, но где-то на периферии сознания пульсировала другая цифра – три с половиной часа.

– Она злая и упрямая, но не дура, – пробормотал Скит, словно читая мои мысли. – Без тебя ей не справиться, и она это знает. Придет.

– Вы не понимаете, Скит, – ответил я, не поднимая головы. Карандаш в пальцах дрожал, оставляя на карте неровные, дерганые линии. – Дело не в том, справится она или нет. Дело в том, что она права. Систему нельзя победить, не замарав рук. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Но я также знаю, что есть разница между грязными руками и кровавой бойней. А она… она сейчас там, и она будет искать взрывчатку. Потому что она уверена, что другого выхода нет.

– А он есть? – спросил Скит тихо.

Я не ответил. Потому что правда заключалась в том, что мой «третий вариант» – перенастройка камертонов, сдвиг частоты, размыкание контура – все еще оставался теорией. Бумажной схемой. Красивой идеей, которая могла рассыпаться при первом же столкновении с реальностью. А у Серафины была железобетонная уверенность в том, что динамит решает любые проблемы, если его взять побольше.

Потом я почувствовал это.

Сначала появилась тонкая, почти неуловимая вибрация, прошедшая сквозь пол, сквозь стены, сквозь мою Сферу Тишины, которую я неосознанно держал развернутой вокруг комнаты. Я поднял голову. Скит, дремавший в углу, подскочил как ужаленный, и его лицо вмиг утратило сонную расслабленность. Я узнал это выражение, я видел его в тартарианском убежище, когда Певец впервые заговорил с нами.

– Он поет, – прошептал Скит. – Я узнаю эту песню. Слышал ее двадцать лет назад, когда он убивал Маркуса. И слышал каждую ночь с тех пор. Это он.

– Серафина, – произнес я, и это было не предположением.

Холодный страх сжал внутренности. Она пошла к Сердцу. Одна. С полным зарядом дисков и уверенностью в том, что динамит решит все проблемы. И Певец нашел ее – или она наткнулась на него, когда он патрулировал площадь.

– Проклятье, Серафина, – прошептал я, вставая так резко, что ящик, на котором сидел, опрокинулся. – Ты не могла подождать еще полчаса? Еще полчаса и у меня была бы готова схема!

– Она не умеет ждать, – сказал Скит, поднимаясь. Его голос был ровным, хотя руки дрожали. – Никогда не умела. Слишком много крови за спиной. Слишком много тех, кого она не успела спасти. Она думает, что если промедлит еще минуту – будет поздно. И иногда она права.

Я схватил трость, нашарил на поясе эхо-глушитель. Заряд был полным – я проверил его перед тем, как провалиться в тревожный сон, и не забыл пополнить. В голове стучала одна мысль: я должен успеть. Должен добраться до площади раньше, чем Певец закончит свою песню. Должен найти способ остановить его – не убить, потому что убить Певца невозможно обычным оружием, а именно остановить. Сбить с ритма. Заставить замолчать. Хотя бы на минуту.

– Ты уверен? – спросил я, глядя на Скита. Рана в боку все еще давала о себе знать – старик заметно хромал, припадая на левую ногу. – Ты двадцать лет боялся его. Можешь не ходить.

– Именно поэтому я должен, – ответил Скит, и в его глазах загорелась та самая решимость, которую я видел в Ущелье Эха. – Двадцать лет я прятался. Хватит. К тому же, – он криво усмехнулся, – если ты пойдешь один, то точно что-нибудь напортачишь без моего ценного руководства.

Мы бежали через пустые улицы Эфир-Града.

Песня Певца становилась громче с каждым шагом. Она не оглушала – она проникала внутрь, в самую глубину, туда, где прячутся самые старые страхи. Я стиснул зубы и усилил Сферу Тишины, отсекая этот шепот. Скит рядом дышал тяжело, хрипло, но не отставал.

Площадь открылась перед нами внезапно, и я увидел то, чего боялся больше всего.

Серафина лежала на мостовой. Она была без сознания, ее одежда была опалена по краям, а на лице застыло выражение, в котором я прочитал все: ярость, отчаяние, бессилие и – что хуже всего – унизительное знание того, что она была неправа. Вокруг нее, на расстоянии вытянутой руки, темнели пятна от ее же искр – следы атаки, которая не достигла цели.

А над ней стоял он.

Певец, коллаж из металла, плоти и эфирных кристаллов, переливающихся в такт его бесконечной песне. Голубой огонь в пустых глазницах горел ровно, но в этом огне я увидел не ярость. Я увидел усталость. Ту самую, бесконечную усталость, которую он предлагал нам оставить в убежище, и еще что-то, похожее на… облегчение? Словно он ждал нас.

Его рука-клинок была занесена над грудью Серафины, но не опускалась. Он медлил.

– Отойди от нее, – сказал я, выходя из тени арки.

Голос мой прозвучал тихо – но в тишине площади, нарушаемой только его песней, каждое слово прозвучало как удар. Певец медленно повернулся. Его многоголосый хор издал короткий, резкий звук, в котором смешались удивление, узнавание и что-то, похожее на надежду.

– ТЫ ПРИШЕЛ.

Не вопрос. Констатация.

– Я ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ПРИДЕШЬ. ДИССОНАНС ТВОЕЙ ПОДРУГИ – ЭТО КРИК, А ТВОЙ – ЭТО ТИШИНА. КРИК ПРИВЛЕКАЕТ ВНИМАНИЕ, НО ТИШИНА ОСТАНАВЛИВАЕТ. ОНА ПЫТАЛАСЬ УНИЧТОЖИТЬ СЕРДЦЕ. ОНА ПРИШЛА ОДНА. ОНА ПРОИГРАЛА.

– Я вижу, – ответил я, не сбавляя шага. Сфера Тишины пульсировала вокруг меня, расширяясь с каждым вздохом. – И сейчас ты убьешь ее. Потому что ты Страж. Потому что так запрограммирован. Потому что у тебя нет выбора.

Певец замер. В его глазах пустых, светящихся, что-то дрогнуло.

– ТЫ ПРАВ, – произнес он, и в его многоголосом хоре впервые прозвучала нотка, которую я не слышал раньше. Горечь. – У МЕНЯ НЕТ ВЫБОРА. Я СОЗДАН ЗАЩИЩАТЬ СЕРДЦЕ. ДАЖЕ ЕСЛИ Я ХОЧУ ИНАЧЕ. ДАЖЕ ЕСЛИ Я ЗНАЮ, ЧТО ОНИ ЗАСЛУЖИЛИ СВОБОДУ. МОЯ ПЕСНЯ НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ.

– А если я дам тебе выбор? – спросил я, останавливаясь в десяти шагах от него. Серафина была между нами – без сознания, уязвимая, но живая. Я чувствовал ее дыхание. Слабое, но ровное. – Если я заставлю тебя замолчать? Не убью, а просто отключу. На минуту. На десять секунд. Достаточно, чтобы забрать ее.

– ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, О ЧЕМ ПРОСИШЬ, – ответил Певец. Его голос стал тише. И в этой тишине, в этом внезапном, почти человеческомпочти, я услышал не угрозу. Я услышал мольбу. – МОЛЧАНИЕ ДЛЯ МЕНЯ – ЭТО СМЕРТЬ. НАСТОЯЩАЯ. ТА, ПОСЛЕ КОТОРОЙ НЕ ПРОСЫПАЮТСЯ. ТЫ ГОТОВ УБИТЬ МЕНЯ, ЧТОБЫ СПАСТИ ЕЕ?

Я посмотрел на Серафину. На ее бледное лицо. На опаленные края одежды. На руки – руки, которые всего несколько часов назад тянулись к пламени, а теперь лежали неподвижно, пальцы чуть подрагивали в такт пульсации Сердца.

– Да, – сказал я. – Готов.

Певец медленно опустил руку-клинок. Он смотрел на меня – и я видел, что внутри этого чудовища, внутри этого коллажа из металла и плоти, внутри этого двухсотлетнего стража все еще теплится что-то человеческое. Что-то, что хочет смерти. Что-то, что боится ее. Что-то, что устало ждать.

– ТОГДА ДЕЙСТВУЙ, – произнес он. – НО ЗНАЙ: КОГДА Я ЗАМОЛЧУ, ПРИДУТ ДРУГИЕ. ХРАМЫ-РЕТРАНСЛЯТОРЫ УЖЕ ЧУВСТВУЮТ ДИССОНАНС. ИНКВИЗИЦИЯ БУДЕТ ЗДЕСЬ РАНЬШЕ, ЧЕМ ТЫ УСПЕЕШЬ ВЗДОХНУТЬ. ТЫ СПАСЕШЬ ЕЕ, НО ПОГУБИШЬ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ.

– Это моя забота, – ответил я.

Я шагнул вперед, сокращая расстояние. Сфера Тишины сомкнулась вокруг Певца, и я почувствовал, как его песня – многовековая, бесконечная песня стража – начала глохнуть. Он не сопротивлялся. Он просто стоял и смотрел на меня светящимися глазами, и в этом взгляде было столько боли, что у меня защемило в груди.

– Прости, – сказал я.

И сжал сферу.

Певец замер. Его многоголосый хор издал последний, сдавленный звук – не крик, не стон, а что-то среднее между вздохом и молитвой, – а потом он рухнул на колени. Металлические пластины его тела потемнели, кристаллы потускнели, голубой огонь в глазницах погас. Он не умер, я не убивал его. Но он замолчал. Надолго ли, я не знал.

Я бросился к Серафине, подхватил ее на руки. Она была легче, чем я ожидал или это усталость сделала меня слабее. Ее голова безвольно откинулась назад, губы шевелились, словно она пыталась что-то сказать во сне.

– Серафина, – позвал я, перехватывая ее поудобнее. – Ты жива, дура ты эдакая. Ты жива. А теперь мы убираемся отсюда, пока он не очнулся.

Скит, до этого стоявший в тени арки с глушителем наготове, вышел вперед.

– Я прикрою, – сказал он. – Ты неси ее. Только быстро.

Я зашагал к выходу с площади. Сзади слышалось тяжелое дыхание Скита и его приглушенные проклятия он ковылял, стреляя наугад по теням, в которых ему чудились Чистильщики. На самом деле площадь была пуста. Вален и его отряд ушли или затаились слишком глубоко, чтобы высовываться, пока Певец разбирался с непрошеными гостями.

Мы выбрались в техническую галерею, ту самую, откуда пришли, и только тогда я позволил себе остановиться и перевести дыхание. Серафина зашевелилась в моих руках, застонала, потом открыла глаза. Мутные, невидящие. Потом в них появилась узнавание.

– Калеб? – прошептала она. – Ты… ты пришел.

– Ты как маленький ребенок, – сказал я, и голос мой прозвучал хрипло – то ли от усталости, то ли от того, что я боялся сорваться на крик. – Уходишь, когда на тебя не смотрят. Делаешь глупости. Влипаешь в истории. А потом приходится тебя вытаскивать, как котенка из канализации.

– Динамит не сработал, – пробормотала она, все еще не совсем приходя в себя. – Кокон… кокон жрет любую энергию. Я ударила по нему всем, что было, а он только ярче засветился. И тут пришел этот… этот…

– Я знаю, – сказал я. – Молчи. Отдыхай. Поговорим потом.

– Я была неправа, – выдохнула она, и в ее глазах блеснули слезы. – Ты был прав. Третий вариант… он нужен. Потому что динамит не работает, а я чуть не сдохла по глупости.

– Я знаю, – повторил я.

– Перестань говорить «я знаю»! – она попыталась ударить меня кулаком в грудь, но рука безвольно упала. – Я… я хочу сказать, что… что ты меня спас. И что я…

– Потом, – сказал я, и мой голос стал мягче. – Все потом. Сейчас – выбираемся отсюда и возвращаемся в убежище. У меня есть схема. И кажется, я понял, как перенастроить камертоны, чтобы разомкнуть контур.

– Правда? – Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах, сквозь усталость и боль, пробивался тот самый огонь, который я так боялся погасить. Не крик. Не пламя. А что-то более хрупкое. Более важное.

– Правда, – солгал я. Потому что схема была готова только наполовину, а вторую половину я понятия не имел, как доделывать. Но ей сейчас не нужно было знать правду. Ей нужно было верить, что мы не зря прошли через весь этот ад.

Скит, ковылявший сзади, хмыкнул и покачал головой.

– Голубки, – проворчал он. – Я тут умираю от усталости, рана кровоточит, а они воркуют. Пошли уже, пока этот металлический солист не очухался и не устроил нам бис.

Я пошел вперед, держа Серафину на руках, и тишина технической галереи сомкнулась за нашими спинами. Но даже в этой тишине я все еще слышал песню Певца – приглушенную, далекую, но неумолимую. Он очнется. И когда он очнется, он придет за нами снова. Потому что он Страж. Потому что у него нет выбора.

В отличие от нас.