Текст книги "«Дух Ямато» в прошлом и настоящем"

Автор книги: Владмир Алпатов

Соавторы: Вера Нанивская,Татьяна Сила-Новицкая,Игорь Латышев,Нина Чегодарь,Нелли Лещенко,Лидия Гришелева,Михаил Корнилов,Георгий Светлов,Александр Долин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

…Среди японского народа нет ни одного человека, который бы не верил, что, если бы у них были наши императоры, они не дошли бы до такого крайнего положения… Наш народ благодаря божественным добродетелям императоров облагодетельствован такими национальными основами государственности, которые не имеют аналогий во всем мире… И если теперь весь мир мог бы жить под покровительством добродетелей нашего императора, то мог бы загореться свет надежды на гуманистическое будущее. Только таким путем мир может быть спасен от разрушения. Только так возможна жизнь в мире добра и красоты. Поистине велика миссия нашей нации» [23, с. 36].

Как бы продолжая эти рассуждения Уэсуги, газета «Тайсе нити-нити симбун» писала: «Наш народ и боги… стремятся лишь выполнить эту величайшую и благороднейшую задачу по объединению мира под эгидой императора Японии. Нашей главной целью является распространение господства и правления императора Японии на весь мир, поскольку он единствен-: ный правитель в мире, выполняющий духовную миссию, унаследованную от своих божественных предков» [21, 21.12.1920].

Согласно постулатам монархического культа тэнноизма, тлавной силой, призванной выполнить «хакко итиу», была японская императорская армия, или, по тэнноистской терминологии, «священное воинство», «посланное небом принести жизнь всему сущему». Японские воины – от высших офицеров и до простых солдат, – выполняя свой воинский долг, становились «едиными по духу с божественным императором» (цит. [по 38]) и приближались к сонму синтоистских «ками». Гармония провозглашалась свойством, присущим «священному воинскому духу» японцев, якобы существующему не для «убийства людей, а для дарования им жизни. Этот воинский дух стремится дать жизнь всему сущему, он не стремится к разрушению. Другими слова-: ми, это борьба, в основе которой лежит мир с обещанием нового роста и развития… Война в этом смысле ни в коем случае не предназначена для разрушения, подчинения и подавления других, она служит осуществлению великой гармонии (тайва), или мира (хэйва), помогая раскрыться животворящей силе „мусу-би“, следуя пути» [31, с. 94–95].

Несколько более современная трактовка особой миссии японцев содержалась в теориях так называемой «киотоской школы» философии во главе с видным философом Нисида Ки-таро (см. [6]). В своей «Философии мировой истории» Нисида выдвинул националистическую теорию государства и нации. Ее основные положения сводились к апологетике особой моральности «кокутай», освященного высокими принципами «императорского пути» («кодо»), и восхвалению японской нации как «энергичной, активной силы», призванной «оформить» азиатские нации, якобы представляющие собой лишь пассивный материал в деле строительства «нового мирового порядка». Автор придавал этим традиционным постулатам японского национализма вид современной науки путем сочетания идей новейших идеалистических течений стран Запада с традиционной восточной метафизикой.

Открыто расистские идеи об избранности «народа Ямато» питали также и теорию «Великой восточноазиатской сферы совместного процветания», выдвинутую в период второй мировой войны представителями наиболее реакционного крыла «киото-ской школы» Косака Масааки, Кояма Ивао и др. Япония, согласно этой теории, являла собой пример национальной общности, характеризующейся «гармоничными отношениями», так как опиралась на «не имеющую себе равных в мире государственность, где император и народ едины». Идею этой общности Япония должна была нести в страны Восточной Азии и создать вместе с ними единую межнациональную общность, покоящуюся на «национальном родстве» народов этих стран. Японской культуре, которой якобы присущи особая, чистая «моральная энергия» «японского духа» и идеалы «хаюко итиу», отводилась ведущая роль в строительстве культуры Восточной Азии, общность которой характеризовалась «восточным гуманизмом», дававшим возможность преодолеть кризис буржуазного общества.

Таким образом, идеологи тэнноизма, разрабатывая свою концепцию «избранного народа», обращались к японцам как к высшей расе. Был создан своеобразный миф, в котором расистские идеи были соединены с культом императора и с синтоистской религиозной системой. Идеологи тэнноизма, по-видимому, осознавали необходимость придания официальной идеологии формы социального мифа, так как массовое сознание японцев, особенно в первые десятилетия эпохи Мэйдзи, явно тяготело к мифологическим формам восприятия мира. В отличие от стран Запада в Японии в процессе модернизации не были изменены способы нравственного регулирования общественной жизни. В многослойной коммуникационной структуре японского общества после незавершенной буржуазной революции 1867–1868 гг. доминировал слой добуржуазного (традиционного) типа общественной коммуникации, поэтому и система религиозного восполнения действительности не могла не сохранить традиционный вид, приспособленный к новым условиям и задачам. Как отмечает японский историк Иэнага Сабуро, «рациональный образ мышления еще далеко не проник в жизнь большинства населения, в его среде скорее преобладали суеверия и ненаучный образ мышления» [2, с. 197].

На основе древней синтоистской мифологии была создана социальная мифология, активно использовавшая традиционные духовные ценности, разнообразную мифологическую символику как средство национальной интеграции, стабилизации общественных отношений и мобилизации эмоционально-нравственных регуляторов человеческих взаимоотношений в обществе. Мифы тэнноизма были призваны освятить не «потусторонние», а вполне конкретные, земные моменты общественной жизни: вопросы политической власти и общественного долга, военной экспансии, сохранения национальной самобытности и единства и т. д. Национальная ограниченность не преодолевалась, а культивировалась и обожествлялась наряду с сакрализацией существовав-шгх социальных порядков императорской системы. В идейном комплексе тэнноизма наблюдается переплетение мифического реального, что находит свое выражение в морально-политиче-ских принципах социальных отношений, выдвигаемых этой идеологией.

Авторы тэнноистских концепций сознательно мистифициро-вали действительность, возложив на эту идеологию охранительные функции по отношению к государству господствующей им. ператорской системы. Японское государство представало в ней как эманация высших сил, что обеспечивало ему статус леги-j тимности в глазах народных масс. Правящие круги управляли: не от своего имени, а от имени императора, олицетворявшего: государство, отождествлявшееся с нацией, и, таким образом, японские подданные подчинялись не обычным смертным, а не-} коей таинственной власти, окруженной мистическим ореолом} священности. Тэнноистская идеология была призвана внушить, что, несмотря на определенные различия, японцы, как «божест-i венная нация», образуют с начала мифического основания го-} сударства сообщество, объединенное общностью судьбы, пред-i начертанной богами синто. При этом эксплуатировалось рели-1 гиозное представление о том, что участь этого сооощества за-i висит от воли божеств, благословляющих поведение всей нации или оставляющих ее членов без своего покровительства. Условиями, определявшими следование «великим путем почитания богов» («каннагара»), были неизменность и вечность правления императора, служившего как бы медиатором между божественным и земным. Трактовка идеологами тэнноизма японской истории как результата «божественного промысла» освящала конфуцианские идеи преданности и покорности, означала сакрализацию объекта лояльности, когда в сознании японца отождествлялись понятия «император», «государство», «нация».

Другими словами, тэнноизм возводил учение об уникальном общественном устройстве Японии в степень синтоистской до-: гматики, возвышал его до уровня религиозной веры, что лишало возможности критического отношения к установкам тэнноиз-} ма и не допускало никаких изменений в «кокутай».

Подчеркивание общности интересов всех японцев в сочетании с противопоставлением их всем другим нациям и народам как низшим, лишенным божественного благословения делало: тэнноизм исключительно действенной идеологией, позволяющей добиться максимального сплочения японской нации на основе синтеза обновленной традиционной религиозной идеологии я современного буржуазного национализма.

В механизме внедрения в сознание простых японцев тэнноистских мифов самым важным и действенным официальная пропаганда считала специфическую культовую форму идеологического воздействия ритуал. Использовалась характерная для неразвитых религий «вплетенность» идеологии в ритуал» когда последний выступает главным носителем этой идеологий.

Религиозным ритуалам синто, особенно новым, специально с этой целью разработанным, был придан ярко выраженный политический характер, что превращало их в важный фактор общественной жизни всей японской нации, служивший для политической мобилизации масс в тех социокультурных рамках, которые были выгодны господствующим классам, и определявший обширный круг обязанностей подданных японской империи.

Ритуалы строго регламентировали жизнь японских подданных, эффективно поддерживали национальную сплоченность, сообщали ореол священности и таинственности социальным отношениям в условиях господства императорской системы. «Ритуальная практика узаконивала структурные основы социального организма», делала пережитки традиционного образа жизни реальной силой. Основополагающие установки идеологической системы тэнноизма как бы закреплялись ритуалами на чувственном и подсознательном уровнях. Как новые, рассчитанные на общенациональные масштабы, так и трансформированные традиционные синтоистские ритуалы были сведены в строгую унифицированную общегосударственную систему, призванную сохранять и взвинчивать чувства «единства расы Ямато и императора», принадлежности всех японцев к единой нации, покровительствуемой и ведомой волей синтоистских «ками». Еще в 1875 г. правительство Мэйдзи издало свод молитв и религиозных церемоний, которые отныне должны были использоваться в ритуалах и празднествах государственного синто [35, с. 76]. Всякое нарушение чисто религиозных обязанностей приравнивалось к нарушению общественного долга и соответственно каралось не только как религиозный проступок – оскорбление священной особы императора, но и как предательство родины. Большая часть религиозных служб были совершенно новыми, хотя преподносились как якобы издревле существовавшие и лишь заново восстановленные. Так, из 13 религиозных церемоний, богослужение на которых совершалось лично императором, 11 были впервые введены в период Мэйдзи [12, с. 40].

Идеологическая роль ритуальной практики государственного синтоизма отчетливо видна в тех празднествах, которые проводились японским правительством в эпоху Мэйдзи и последующие годы. В первую очередь это относится к празднику «ки-гэнсэцу» (проводимый ежегодно 11 февраля день основания империи «первым» императором Дзимму). Церемония, проводившаяся в день «кигэнсэцу» во всех синтоистских храмах, обычно начиналась с молитвы перед портретами императора и императрицы, в которой выражалась благодарность императору Дзимму за его «великие деяния», восхвалялись императорская фамилия и ее справедливое правление. Кончалось празднование пением имперского гимна «кимигаё» и гимна «кигэнсэцу». В гот же день члены императорской фамилии и представители цворцовых кругов совершали паломничество в храм Касивара в г. Нара. к гробнице «первого японского императора». Храм;;ио «кигэнсэцу» украшался флагами и лентами, к который прикреплялись зеркало, меч и связка яшмовых бус, считавшиеся в стране символами «божественной императорской власти [26, с. 53]), а также к «гэнсисай» (справлялся 3 января в память о сошествии на землю правнука богини солнца Аматэрасу, с середины периода Мэйдзи ритуал «гэнсисай» превратился в крупномасштабную церемонию, длившуюся около пяти часов) и «корэй» (семь церемоний поминовения духов предков импера. тора, отправлявшихся в разное время года и собиравших огромное число верующих). Подробно об этих празднествах см.: [12. с. 40–41, 123–134].

Особого упоминания с точки зрения утверждения массового культа императора и подогревания милитаристского психоза в стране заслуживает церемония «обожествления павших героев» в храме Ясукуни.

Храм Ясукуни был основан в 1869 г. в память о «героях, отдавших жизнь за реставрацию трона» с 1853 г. В дальнейшем в этом храме почитались как «ками» японские военнослужащие, погибшие в ходе войн, которые вела Япония. Все они изображались героями, павшими за «великое дело императорского пути». Посвящение духов в сан «ками» обставлялось как пышная религиозная церемония (проводилась 17 октября), богослужение на которой отправлял лично император, отмечавший величие их воинского подвига и склонявший свою «августейшую» голову в знак глубокой благодарности.

В основу этого ритуала, имевшего большое значение для культивирования мифологической символики тэнноизма, были положены распространенные в японском обществе верования в то, что те, кто погиб за свою страну, живут как «ками» – охранители живых и всей нации и их души продолжают участвовать в жизни видимого мира и всегда возвращаются на родину, где бы их ни застала смерть. Существовало также поверье, что после обряда «обожествления» «ками» погибших воинов становились охранителями живых солдат на полях «священных» войн, ведшихся Японией (подробно об обожествлении павших воинов и значении храма Ясукуни см. [16; 27]).

Все ритуалы государственного синто отправлялись в соответствии с их рангом в системе официально введенной иерархии. Естественно, венчали эту иерархию ритуалы, проводившиеся в храмах, непосредственно связанных с культом императора, Исэ, Мэйдзи, Касивара. Самым главным считался храм Исэ [38], посвященный богине Аматэрасу и сохранявший как святыню одну из трех регалий императорской власти – зеркало. Ритуал передачи этих регалий при восшествии на престол нового императора был главной церемонией государственного синто (подробно о церемониях, проводившихся в связи со вступлением на престол императора, см. [7, с. 123–124]).

Священникам (каниуси) в храмах государственного синто было запрещено вести пропаганду каких-либо религиозных догматов, их главной функцией было отправление ритуалов, призванных внушать пастве чувство благоговения и священного трепета перед величием власти. Но в основе этих церемоний лежали догматы тэнноизма, а они пропагандировались монопольно и централизованно самим государством.

Разгром японского милитаризма в 1945 г., последовавшие за ним демократические преобразования общества существенно подорвали основы тэнноизма.

В первые послевоенные годы в результате небывалого подъема демократического движения американские оккупационные власти проводили курс на искоренение малейших проявлений милитаризма и тэнноизма, на развенчание мифов о божественном происхождении императора и Японии. Это было закреплено в Потсдамской декларации 1945 г., в директиве оккупационных властей от 15 декабря 1945 г. об отделении синтоистской религии от государства, в отречении императора от божественного происхождения в его новогоднем обращении к народу в 1946 г., в демократической реформе образования, отменившей «моральное воспитание» в духе тэнноизма в школах, наконец, в новой демократической Конституции 1947 г., согласно которой суверенитет принадлежит народу. Власть императора согласно конституции стала носить лишь номинальный’ характер, ей был придан статус «символа единства государства и народа» (подробно о послевоенном статусе императора см. [4; 5, с. 176–189]). Отныне государственный строй Японии обозначался в японской литературе как «сетё тэнносэй» («символическая императорская система»).

Эти и другие реформы общественных структур Японии, хотя и знаменовали собой качественно новый этап в развитии страны, были не до конца последовательными. Так, директива об отделении синто от государства оставляла императора верховным священнослужителем синто, давая тем самым ему право совершать в сопровождении государственных чиновников паломничества в синтоистские храмы в качестве частного лица. Отречение императора от божественного происхождения начиналось с длинной цитаты из «Клятвы» императора Мэйдзи 1869 г., которая, по словам императора Хирохито, должна была послужить впредь «основой национальной политики» (текст выступления императора, называющегося в японской литературе «декларацией человека» (нингэн сэнгэн), см. [25, с. 179–180]).

Непоследовательность и противоречивость в демократизации послевоенной Японии проявились и в попытке сочетать принципы конституционной монархии с принципом народного суверенитета, что до сих пор служит предметом дискуссии среди японских правоведов о характере государственного строя страны. Окончательному искоренению основ националистической идеологии мешало также и то, что, как писал американский журналист М. Гейн, «осуществление демократизации было поручено недемократическому правительству» [1, с. 134].

Уже к весне 1946 г. в позиции американских оккупационных властей наметился поворот к сворачиванию многих напранлг-ний демократической перестройки Японии. В апреле 1946 г. в штаб генерала Макартура поступило секретное распоряжение из Вашингтона, в котором указывалось на опасность укрепления позиции левых сил в случае установления в Японии республики и давались инструкции по сохранению императорского строя. Генералу Макартуру приказывалось «тайно содействовать популяризации личности императора не как существа божественного происхождения, а как человека» (см. [1, с. 304–305]).

Это способствовало тому, что сразу же после принятия Конституции 1947 г. правящие круги страны развернули массовую идеологическую кампанию «по сохранению кокутай» и стали произвольно трактовать ряд положений новой конституции, касающихся японского государственного строя. Так, премьер-министр Иосида заявил на заседании парламента, что новое положение об «императоре – символе единства народа» якобы совпадает с давно утвердившимся представлением японского народа о том, что император символизирует собой японскую государственность, и не противоречит традиционным воззрениям на монархическое правление в стране как «на возникшую естественным путем» форму японского государства (цит. по [25, с. 67]). В научных кругах развернулась дискуссия по поводу «кокутай», основными оппонентами в которой выступили проф. Сасаки Соити, указывавший на изменения в характере «кокутай» [20, 1946, № 11], и возражавший ему профессор Вацудзи Тэцуро [19, 1947, № 3]. Т. Вацудзи, как и другие поборники сохранения «кокутай», уклоняясь от четкого определения этого понятия и пользуясь его многозначностью, доказывал, что новое определение значения императора вполне укладывается в русло довоенных традиций. Он писал, что император символизирует не политическое, а культурное единство японского народа, который составляет «культурное сообщество в языке, истории, обычаях и других проявлениях культурной жизни» (цит. по [25, с. 67–68]). Именно этот тезис Т. Вацудзи был подхвачен и развит последующими идеологами послевоенного тэнноизма. Таким образом, после отмены абсолютистской императорской системы начались поиск и разработка нового оформления, модификации в соответствии с изменившейся обстановкой тэнноизма. Термин «кокутай» со временем исчез из употребления в официальных доктринах, однако это не значало отказа от навязывания послевоенному обществу содержащихся в концентрированном виде в этом понятии националистических установок.

Началась контролируемая правительством деятельность по восстановлению престижа, императора, по приспособлению к новым условиям. Марк Гейн, бывший свидетелем одной из первых встреч императора Хирохито с простыми японцами (26 марта 1946 г.), записал в своем дневнике: «Это был памятный день, ибо я своими глазами наблюдал политическую реставрацию в действии. Смысл существования императора как божества был сведен на нет в день капитуляции. Теперь группа старых, проницательных людей, окружавших императора, создавала новый миф – миф о демократическом монархе, заботящемся о благе своего народа» [1, с. 178].

Можно выделить три этапа в процессе возрождения тэнноизма после вступления в силу Конституции 1947 г.

Временные рамки первого этапа включают примерно конец 40-х – первую половину 60-х годов. Это был период наиболее низкого падения престижа императора. В целом с точки зрения возрождения тэнноизма это двадцатилетие можно охарактеризовать как период поиска новых средств, форм и методов использования «символической» императорской системы и их апробирования в официальной политике идейно-психологического воздействия на массы. Изыскивались пути к налаживанию и укреплению модифицированных по сравнению с довоенным периодом связей между императором и его бывшими подданными, ставшими формально «суверенными» гражданами. Исподволь создавались условия для возрождения культа императора, но не в качестве божественного верховного правителя, окруженного мистическим ореолом, неприкосновенного, отдаленного от простых японцев системой табу, обеспечивавшей «поклонение на-почтительном расстоянии», как это было до 1945 г., а как «скромного, близкого к народу» конституционного монарха. Именно с целью создания среди населения образа «народного» императора в 40—50-е годы организуется целая серия поездок императора в сопровождении членов его семьи по стране, включая самые отдаленные ее уголки. С 1 января 1948 г. вновь вводится практика общения с народом, когда на Новый год и в свой день рождения император и его семья приветствуют всех являющихся с поздравлениями в императорский дворец в Токио [25, с. 74].

Средства массовой информации стали широко освещать также возобновленные в 50-е годы традиционные дворцовые поэтические состязания, обставляемые с особым церемониалом торжественные приемы в императорском дворце знаменитых деятелей культуры и искусства, наиболее именитых из которых император собственноручно награждает специально утвержденными для этого случая почетными орденами. В этот период официальное идеологическое оформление культа императора не принимает форму развернутой концепции, а ограничивается лишь популяризацией «нового» образа императора, непричастного к политике, стоящего над всеми классами и слоями японского общества.

Под прикрытием пропаганды такой «аполитичности» император начинает с 50-х годов постепенно осуществлять многи функции, выходящие за рамки его обязанностей чисто процедурного порядка, предусмотренных конституцией. Так, произносимое им «приветственное слово» («о-котоба»), которым от коывается церемония начала заседания парламента, все болеё наполняется реальными политическими оценками [25, с. 74]. в 1955 г. при Либерально-демократической партии (был создан ко-митет по пересмотру конституции; одной из его основных задач стало рассмотрение вопроса о наделении императора некоторыми прерогативами высшей политической власти.

Но главным направлением возрождения тэнноизма было движение за восстановление синто в качестве государственной ре-лиги и.

Поскольку синто всегда делало упор не на догматику, а на ритуальную сторону, то сохранение после поражения в войне многих обрядов синто, которые ранее служили распространению в массах культа императора, милитаристских, шовини-1 стических настроений, рассматривалось синтоистскими служителями как главная гарантия возможности начала деятельности по возрождению политической роли синтоизма.

В документе, подготовленном Синтоистским комитетом публикаций для состоявшегося в 1958 г. IX Международного конгресса по истории религий, отречение императора от божественного происхождения расценивалось как факт, влекущий за собой новации лишь внешнего свойства, не затрагивающий духовных основ синто, так как оно не вызвало больших изменений в мистических обрядах синто императорского дворца и храмового синто. «Одной из достопримечательных особенностей синто как религии, – отмечалось в указанном документе, – являлось то, что эти формы синтоистской веры не связаны догматами и священными предписаниями, а воспроизводятся посредством традиционного ритуала, поэтому и раны, нанесенные этой переменой (публичным заявлением императора о том, что он простой смертный. – Т. С.-Н.), не являются глубокими до тех пор, пока нет больших изменений в отправлении религиозных ритуалов» (цит. по [36, с. 40]).

В этой связи, поскольку император продолжал отправлять те же обряды, что и до отделения ритуалов императорского двора от государства, хотя юридически это и считалось его частным делом, большинством простых японцев император не переставал восприниматься как первосвященник национальной религии Японии. Поэтому и после его отречения от божественного происхождения оставались основания для культивирования почитания императора как фигуры, олицетворявшей традиционную духовную культуру, что позволило конституционному монарху Японии сохранить в трансформированном виде свое центральное место в системе националистической символики.

С 1951 г. император стал участвовать в празднике физкультуры, а с апреля 1952 г. – во всеяпонском празднике посадки риса, являющемся одним из основных синтоистских обрядов. Кульминацией этого первого этапа возрождения тэнноизма была пропагандистская кампания, развернутая в связи с церемонией совершеннолетия наследного принца Акихито в 1952 г., когда синтоистскому обряду был, по существу, придан официальный статус. Поднятию престижа императорского дома должна была послужить и шумная идеологическая кампания, поднятая в 1958 г. пропагандистскими службами Управления императорского двора по указанию правительства в связи со свадьбой принца Акихито. Синтоистский ритуал «касико докоро омаэ-но ги», во время которого «ками» императорской фамилии оповещались о женитьбе наследного принца, был подан как дело государственной важности [33, с. 131], что явно нарушало конституцию.

Усиление идеологических и политических инициатив правительства в области возрождения тэнноизма в начале 60-х годов было в определенной степени вызвано борьбой народных масс против «договора безопасности» 1960 г., показавшей высокий уровень накала классовых антагонизмов в стране. В этих условиях был принят план удвоения национального дохода, и наряду с задачей достижения высоких темпов роста правящие круги поставили перед собой цель добиться единства народных масс на националистической основе. В условиях высоких темпов экономического развития 60-х годов в Японии получила широкое распространение разработанная американскими политологами «теория модернизации», рассматривавшая особенности капиталистического развития Японии как модель для модернизации развивающихся стран. «Теория модернизации» содержала положительную оценку императорской системы и национализма как факторов, ускоривших развитие страны, что было использовано поборниками возрождения идеологии тэнноизма, которые сразу же взяли на вооружение, как отмечает прогрессивный японский исследователь тэнноизма Хидзиката Кадзуо, националистический аспект этой теории, заключающийся в активном восхвалении «великой экономической Японии», в подчеркивании «достоинств великого народа» и «отваги нации» [25, с. 79].

С начала 60-х годов было вновь введено табу на критику императора и «символической императорской системы», отныне любое сообщение, статья или книга, касавшиеся в той или иной мере личной жизни императора и членов императорской семьи или их общественной деятельности, подвергались строгой цензуре Управления императорского двора, канонизировавшего образ императора. В японской литературе это явление носит название «табу на хризантему» («кику-но табу»).

В 1963 г., 15 августа (в годовщину капитуляции Японии), в храме Ясукуни при поддержке правительства в национальном масштабе были проведены поминальные службы по погибшим в войне («митама-мацури»), на которых присутствовали император и императрица. С тех пор этот ритуал довоенного тэнноит ма отправляется ежегодно как государственная церемония Тогда же члены правого крыла ЛДП, правые организации, ме.’ стные отделения Ли» и ветеранов войны (Гою рэммэй), Ассо-циация семей погибших на войне, Ассоциация синтоистских свя-тплпщ (Дзиндзя хонте), общественно-религиозные организации Сэнтё-но иэ и Кокутюкай начали агитацию за восстановление государственного статуса храмов Исэ и Ясукуни.

Началом второго этапа возрождения тэнноизма можно считать середину 60-х годов, и длился он до конца 70-х годов. Для этого этапа характерна прежде всего политика консерваторов, направленная на ритуализацию общественной жизни, и узаконение тех ее проявлений, которые могли служить культивированию поклонения императору. В 1967 г., несмотря на серьезное противодействие прогрессивных сил (прежде всего КПЯ, СПЯ и профсоюзов, прогрессивных деятелей искусства и науки), правящей ЛДП удалось восстановить законодательным путем ряд праздников, имеющих в своей основе ритуалы государственного синто и связанных с культом японской государственности. Был восстановлен, под новым названием – «кэнкоку кинэмби» («годовщина основания государства») – довоенный праздник «кигэнсэцу». С 1978 г. правительство начало открыто поощрять организацию церемоний празднования этого дня в столице и на местах, при этом средствами массовой информации всячески подчеркивались «идеалы духа основания империи» [33, с. 158]. В приветственных речах консервативных политиков и парламентариев по этому поводу вновь зазвучали ссылки на «Кодзи-ки» и «Нихон сёки» об основании японского государства мифическим императором Дзимму.

Празднованию «кэнкоку кинэмби» все больше придавался характер государственного ритуала, что свидетельствовало о намерении правительства постепенно приучить общественное мнение к официальным торжествам, подобным тем, которые проводились в день «кигэнсэцу» до 1945 г.

Одновременно с «днем основания государства» были введены еще два «новых» государственных праздника: 15 сентября– «кэйро-но хи» («день почитания старших»), 10 октября– «тайику-но хи» («день физкультуры»), в проведении которого принимает участие император. Из остальных девяти праздников большинство так или иначе имеют отношение к синтоистским ритуалам и связаны с обрядами императорского дома. Так, 1 января около 70 млн. японцев совершают «хацумодэ» (первый визит в синтоистский храм), в основе отмечаемого 15 января праздника «сэйдзин-но хи» («дня совершеннолетия») лежит синтоистский обряд, 29 апреля – день рождения императора (до 1945 г. – «тэнтёсэцу», один из главных обрядов государственного синто), 3 ноября – день культуры (до 1945 г.-“ день рождения императора Мэйдзи), 23 ноября – «кинро кан-ся-но хи» («день благодарения труду», – до 1945 г. в этот день справлялся один из важнейших синтоистских «мацури» – «ни инамэса-й», во время которого император преподносил «ками» первые плоды нового урожая), 22–23 марта и 22–23 сентября– дни весеннего (сюмбун-но хи) и осеннего (сюбун-но хи) равноденствия, когда согласно традиции японцы поминают своих предков, а также совершают пышные ритуалы поминовения предков императора. Из этого перечня видно, насколько значительное место в японском календаре занимают праздники, связанные с синтоистскими обрядами.