Текст книги "«Дух Ямато» в прошлом и настоящем"

Автор книги: Владмир Алпатов

Соавторы: Вера Нанивская,Татьяна Сила-Новицкая,Игорь Латышев,Нина Чегодарь,Нелли Лещенко,Лидия Гришелева,Михаил Корнилов,Георгий Светлов,Александр Долин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Иную тенденцию – стремление к освоению новых, экзотических видов будо неяпонского происхождения – воплощает школа «Сёриндзи-кэмпо». Ее название – японская транскрипция китайского «Шаолинь сы цюань-фа» – указывает на прямую связь с древнейшим китайским искусством кулачного боя «внешнего направления», зародившимся в легендарном монастыре Шаолинь. Глава «Сёриндзи-кэмпо» Со Досин – еще одна одиозная фигура в мире современного каратэ. Биография его изобилует темными местами. До войны (в 30-е годы) Со Досин несколько лет был японским резидентом в Китае. Живя в Пекине, он, по его словам, изучал кэмпо (кулачный бой) классического направления Шаолинь цзы-цюань под руководством Вэнь Лаоши, верховного иерарха школы Эрлан. Последний якобы провозгласил любимого японского ученика своим преемником, что просто невероятно, если учитывать эзотерические традиции китайских воинских искусств и отношение китайцев К японской интервенции. Однако легенда собственной фабрикации помогла Со Досину после возвращения на родину создать школу шаолиньского кэмпо, провозгласив себя единственным носителем традиций «деградировавших» воинских искусств Китая. Унциальное открытие школы состоялось в 1948 г., и с тех пор число ее приверженцев возросло до 300 тыс. человек. В отличие от прочих школ будо «Сёриндзи-кэмпо» зарегистрирована как религиозная секта, ответвление дзэн-буддизма. Вероятно, число послушников нового ордена монахов-воителей было бы больше, если бы не трудности, связанные с самоограничением и воздержанием. Прекрасно оборудованное современное здание центра «Сёриндзи-кэмпо» находится в местечке Тадоцу.

В процессе обучения все последователи «Сёриндзи-кэмпо» обязаны следовать уставу «нового Шаолиня»: соблюдать умеренность в пище, не употреблять спиртного, обуздывать сексуальные инстинкты, проявлять скромность и почтительность к старшим, делить время между медитацией, чтением сутр и упорными многочасовыми тренировками. Большое внимание в школе уделяется ритуалу и магической символике. Форменной одеждой членов «братства» служат традиционная черная ряса с белым подрясником в виде куртки со штанами и декоративный кушак из длинной толстой белой веревки. Эмблемой школы является мандзи (свастика) – символ совершенной добродетели, присутствующий в учениях индуизма и буддизма. Тот факт, что свастика была скомпрометирована идеологами германского фашизма, очевидно, не смущает соиздателей «Сёриндзи-кэмпо». Забыв о своем прошлом, Со Досин, подобно многим современным патриархам будо, выступает с миролюбивыми лозунгами. По его словам, именно «Сёриндзи-кэмпо» призвана претворить в жизнь мечты человечества о «рае на земле», уничтожить социальную несправедливость «силой вселенской любви» и дать человеку опору в духовных исканиях. При всем том в основе «гуманистической» доктрины Со Досина лежит не новая идея самосовершенствования на пути самурайских добродетелей и утверждения национального превосходства японцев в области воинских искусств.

В последние годы по мере рассекречивания многих школ китайского кэмпо во всем мире возрос интерес к так называемым «внутренним школам» не буддийского, а даосского происхождения (Тайцзи-цюань, Син-и-цюань, Ба-гуа-чжан). Хотя японские мастера оказались более консервативными, чем их западные коллеги, и они не остались глухи к веяниям времени. Так, завоевала популярность японская разновидность школы Великого предела (Тайцзи-цюань), созданная мастером В. Мэйдзи. Китаец по происхождению, Е. Мэйдзи (Ян Минши) родился в 1924 г. и, окончив школу в Китае, отправился продолжать образование в Японию. Он окончил киотоский университет и в течение ряда лет преподавал «Тайкёку-кэн», собственную вариацию Великого предела, отличающуюся пластичностью грациозностью и эффективностью. Преодолевая сопротивление федераций каратэ, кэндо и других национальных воинских искусств, стали проникать в Японию и другие континен-тальрые виды будо, уже значительно потеснившие японцев щ миповой арене.

Средства массовой информации (журналы, радио, телевидение и кино) оказывают действенную поддержку энтузиастам воинских искусств. В Японии выходят специальные журналы по тчсем основным видам будо. Телевидение регулярно транслирует матчи дзюдо, кэндо, каратэ. Издательства заваливают книжный рынок дешевыми техническими пособиями отечественного и гонконгского производства. Ежедневный атрибут телевизионных грограмм, самурайская драма в изобилии снабжает зрителя батальными сценами и афиширует средневековые воинские добродетели. Кинокомпания «Тоэй», обзаведясь отличным штатом актеров для «фильмов действия», способных выполнять спортивные трюки и участвовать в батальных сценах без дублеров, наладила серийное производство боевиков. Помимо традиционных самурайских приключенческих тямбара особым успехом пользуются каратистские боевики с участием профессионалов, фильмы о подвигах средневековых лазутчиков ниндзя и, наконец, те же боевики, рекламирующие ту или иную школу будо и сделанные на заказ.

Так, увидел свет фильм «Сёриндзи-кэмпо», воспроизводящий романтизированную биографию Со Досина в классическом варианте как защитника добра и справедливости против грабителей, насильников и убийц. Фильм «Против быка с голыми руками» (известный в нашей стране под названием «Поединок») предлагал зрителю красочный миф, созданный по мотивам биографии Ояма. Для пущей убедительности сам сихан даже появляется в заставке картины и фигурирует под своим настоящим именем. Наряду с такого рода фильмами, претендующими на историзм, появляются десятки лент типа «Разящая насмерть девушка-дракон», «Роковой удар адского кулака», «Каратисты», «Большая война каратэ», «Реви, железный кулак!» и т. п. Относительному успеху этой штампованной продукции на внутреннем и внешнем рынке способствует участие нескольких драматических актеров, обладающих незаурядной спортивной подготовкой. Здесь в первую очередь следует назвать: среди женщин – Сихоми Эцуко и среди мужчин – Тиба Синъити, основного постановщика батальных сцен и трюков на студии «Тоэй».

Как самурайские боевики, так и каратистские «триллеры» состряпаны в подавляющем большинстве по старым рецептам, заимствованным еще в театре кабуки. Занимательная фабула непременно сопровождается мелодраматической интригой. Главные герои воплощают конфуцианский принцип «поощрение добра – наказание зла». В фильмах с современной тематикой отрицательными героями, как правило, выступают гангстеры, торговцы наркотиками и их высокопоставленные покровители, а также представители различных «заморских» школ воинских искусств, обреченные, естественно, на позорное поражение в борьбе с носителями морали бусидо и «истинного духа дзэн». Нередко в роли преступника можно встретить иностранца – американца или китайца из Гонконга. Между тем положительный герой всегда японец, на худой конец уроженец Окинавы, как, например, в детективе «Инспектор Киба» с участием все того же Тиба Синъити. Любопытно, что в подобных фильмах мастера традиционных будо вопреки всякой логике и здравому смыслу часто выступают на фоне современных городских кварталов в экзотическом одеянии, с мечами и алебардами, видимо олицетворяя по замыслу режиссеров связь времен и преемственность поколений.

Самурайской тематике отдают дань и серьезные художники японского кино. Не случайно прославленный Куросава Акира еще в 1943 г., в разгар войны, выпустил свой первый крупный художественный фильм «Сугата Санеиро» («Гений дзюдо») по роману Томита Цунэо, воспевающий дух бусидо, истинно самурайскую мораль и дзэнскую жизненную философию. Кстати, уже в 70-е годы был поставлен новый вариант того же фильма – «Повесть о дзюдо». Весной 1945 г. Куросава снял вторую серию «Сугата Санеиро», затем – боевик по пьесе кабуки «Наступающие тигру на хвост». Почти десять лет спустя, после таких шедевров, как «Пьяный ангел», «Жить», «Идиот», Куросава вновь вернулся к самурайской тематике в трехчасовой картине «Семь самураев». При всей демократичности ронинов, помогающих деревне в борьбе против разбойников, мы видим воплощение режиссерского идеала в образе пожилого благородного самурая Камбэя (Симура Такаси). Ностальгическая тяга к феодальной экзотике прорывается у Куросава и в экранизации «Макбета» («Паучий замок»), а затем в целом ряде фильмов типа «тямбара»: «Три негодяя в скрытой крепости», «Телохранитель», «Цубаки Сандзюро».

Апофеозом деятельности Куросава на ниве популяризации бусидо можно считать его талантливый фильм начала 80-х годов «Двойник», удостоенный Большого приза на фестивале в Каннах и с успехом прошедший по экранам мира, в том числе и в СССР (под названием «Тень воина»). Герой фильма, простолюдин, постепенно, проникаясь величием идей бусидо, как бы вживается в роль своего великого двойника, князя Такэда, и гибнет в бою, как подобает истинному самураю, после разгрома клана. Кстати сказать, Такэда Сингэн, фигурирующий в фильме, считается одним из ка ионизаторов кодекса бусидо, а его «житие» на протяжении нескольких веков было образцом для подражания как «сокровищница» самурайских добродетелей. Корни бусидо прослеживаются и в последней картине Куросава – «Смута» (1984).

Актер Мифунэ Тосиро, чей стремительный взлет был связан с успехом первых фильмов Куросава, стал ревностным пропагандистом жанра «тямбара». Снявшись в «Семи самураях», «Телохранителе», «Цубаки Сандзюро», «Паучьем замке», он впоследствии основал собственную студию «Мифунэ продакшн», которая специализируется почти исключительно на самурайской драме. Советским зрителям известен, в частности фильм «Знамена самураев» с Мифунэ в главной роли, также посвященный эпохе междоусобных войн и воспевающий непобедимую армию князя Такэда. Пресса не раз отмечала специ-фическую направленность фильмов Мифунэ, приносящего гуманистические принципы киноискусства в жертву коммерции. На книжном рынке самым ярким выражением духа бусидо стали произведения Мисима Юкио (подробнее см. [3]), сочетавшего литературный труд с реакционной общественной деятельностью. Его перу принадлежат новеллы, повести и романы («Отряд камикадзэ префектуры Кумамото», «Патриотизм», «Море изобилия»), которые ныне воспринимаются как программные всеми членами ультраправых организаций. Изображая солдат и офицеров периода второй мировой войны в облике самоотверженных самураев, Мисима славила силу и жестокость как основу государственности. В его сознании мир богов синто порождает ассоциации с культом физического совершенства и плотского вожделения.

Одержимый комплексами, Мисима занимался культуризмом, в приступе самовлюбленности позировал для фотографий на обложках собственных книг и разворотах журналов в одной набедренной повязке с самурайским мечом в руках. Наконец его экстремизм устремился в русло политической деятельности: он создал профашистское «Общество щита», осенью 1970 г. с помощью нескольких приспешников совершил попытку военного путча и после патетического обращения к солдатам с призывом уничтожить послевоенную демократию сделал себе харакири. Так, трагическим фарсом закончилась карьера Мисима, – Смерть его вызвала волну подражаний и разбудила в широких массах болезненный интерес к его идеям, изложенным в конце 60-х годов в книге «Молодым самураям», а также в ряде эссе («В защиту культуры», «Антикоммунистический манифест»; «Солнце и сталь»).

Знаменательно, что в своей апологии монархо-фашизма Ми-сима апеллировал непосредственно к «забытому» духу бусидо й призывал современников вернуться к истокам самурайской мо-[4]

[Закрыть] рали, чтобы преодолеть «растленное влияние западной цивилизации». Не случайно и сам писатель (бывший одновременно актером и режиссером-постановщиком фильмов по своим произведениям) брал уроки кэндо и каратэ, чтобы проникнуться воинственным духом предков.

В 60—70-е годы на прилавках книжных магазинов, в киосках и на книжных развалах запестрели обложки откровенно милитаристских романов-поделок: «Стальные крылья самураев» Судзуки Эйдзи, «Хризантема и дракон» Сагара Сюнсукэ, «Самурай – командир танкового подразделения» Симагата ХосакУ-Милитаристской идеологией бусидо насыщены произведения Ито Кэйити и Кумэсао Тадао. Духом бусидо веет и от приключенческих исторических романов Ямамото Сюгоро («Тихие мирные дни», «Повесть о процветании» и др.), и от занимательных боевиков Ямада Футаро, повествующих о средневековых суперменах – ниндзя.

Итак, в недрах современного японского общества продолжают бродить старые дрожжи «японизма». В стране, создающей компьютеры, строящей самые большие в мире суда, производящей лучшую в мире радиоаппаратуру, действуют школы самурайских воинских искусств, не слишком отличающиеся по методике преподавания, иерархической организации и ритуалу от своих прототипов трехсотлетней давности. Количество занимающихся в этих школах исчисляется миллионами. Если сто лет назад обывателю навязывался образ «благородного самурая» с дедовским мечом, верного своему божественному повелителю – микадо и слагающего утонченные танка под сенью сакуры, то сейчас «экспортный вариант» идеального японца – энергичный, динамичный, исполнительный, инициативный молодой человек, освоивший сложную техническую профессию, имеющий разряд по одному из видов будо. Он заботится о развитии тела и духа„почитает родителей, уважает начальство, бесконечно предан интересам фирмы и тем самым обеспечивает экономический и культурный прогресс нации. Проникновение японских монополий на европейские и американские рынки осуществляется параллельно с активным экспортом будо, которые должны, по мысли правящих кругов страны, подготовить западного обывателя к положительному восприятию материальной и духовной культуры Японии в целом. Традиции будо рекламируются в литературе и кино, привлекая внимание любителей и болельщиков на всем земном шаре, успешно конкурируя со своими корейскими и китайскими аналогами. Не случайно образовавшийся в 1970 г. Всемирный союз организаций каратэ имеет филиалы в 70 странах. Школа Со Досина «Сёриндзи-кэмпо» учредила 150 отделений в Японии и за ее пределами, школа «Кёкусин-кай» – более 300.

В чем же причина столь бурного успеха? Вероятно, не только в том, что идеология бусидо, однажды осужденная, но не изжитая, может служить прочной опорой существующего правопорядка, но и в том, что будо формируют адекватный для буржуазного общества тип личности. Это тип эгоцентричного, социально индифферентного индивидуума, твердо знающего свое место в системе общественных отношений и обращающего все силы на достижение личных целей, не противоречащих целям буржуазного общества. Именно таким правящие круги Японии и представляют «желательный образ человека».

1. Гришелева Л. Д, Чегодарь Н. И. Культура послевоенной Японии. М., 1981.

2. Гришелева Л. Д. Использование традиционной культуры для обеспечения идеологического господства правящих кругов в современной Японии. Правящие круги Японии. Механизм господства. М., 1984.

3. Долин А, А. Заветы Мисима Юкио. – Идеологическая борьба и современные литературы зарубежного Востока. М., 1977.

4. Чегодарь Н. И. Два аспекта культурной политики правящих кругов в современной Японии. – Правящие круги Японии. Механизм господства. М., 1984.

5. Будо хокан (Справочник по воинским искусствам). Токио, 1930.

6. Даюдо кодза (Лекции по дзюдо). Т. 1–5. Токио, 1955–1956.

7. Кано Дзигоро. Дзюдо кёхан (Пособие по дзюдо). Токио, 1931.

8. Кисвара Садао. Бусидо си дзю ко (Десять лекций по истории бусидо). Токио, 1934.

9. Китай сарэру нингэндзо (Желательный образ человека). Токио, 1967.

10. Кэнъя Мунэо. Тайрэнка будо (Воинские искусства и закалка). Токио, 1941.

11. Навада Тадао. Кэндо-но рирон то дзиссай (Теория и пратика фехтования на мечах). Токио, 1940.

12. Нарамото Тацуя. Бусидо кэйфу (Истоки бусидо). Токио, 1974.

13. Ояма Масутацу. Каратэ о хадзимэру моно-но тамэ ни (Начинающим заниматься каратэ). Токио, 1971.

14. Со Досин. Мицудэн сёриндзи-кэмпо (Секреты шаолиньского кэмло). Токио, 1972.

15. Фунакоси Гитин. Сёто Ева (Ночные беседы Сёто). – Каратэдо. 1967, № 1–8.

16. Brown D. Н. The People of Japan. N. Y., 1966.

17. Buck P. S. The People of Japan. N. Y., 1966.

18. Egami Sh. The Way of Karate: beyond Technique. N. Y., 1970.

19. Funakoshi G. Karate-do Kyohan. Tokyo – New York – San-Francisco, 1973.

20. Habersetzer R. Le nouveau guide Marabout de karate. P., 1980.

21. Hall R. K. Shushin: The Ethics of a Defeated Nation. N. Y., 1949.

22. Kano J. Judo. Tokyo, 1936.

23. Kodokan Judo. Tokyo, 1970.

24. Koichi T. What is Aikido? Tokyo, 1972.

25. Mattson G. E. The Way of Karate. Tokyo, 1963.

26. Nakayama M. Dynamic Karate. Tokyo, 1963.

27. Nambu Y. Le karate Sankukai. Montreal, 1977.

28. Oyama M. This is Karate. Tokyo, 1965.

29. Urban P. The Karate Dojo. Tokyo, 1967.

30. So Doshin. Queest ce que le Sorinji kempo. Ashieres, 1973.

Н. И. Чегодарь
НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИЕ ТЕНДЕНЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ ЯПОНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

История человеческого общества свидетельствует о неразрывной связи сфер культуры и идеологии. В культурной жизни Японии в предвоенные и военные годы важную роль играл идеологический комплекс «японизма», основанный на представлении об исключительности японской нации как нации потомков богов, руководимой в лице императора прямым потомком верховного божества синтоистского пантеона – богини солнца Аматэрасу. Эта националистическая теория служила идейным обоснованием претензий правящих кругов империалистической Японии на господство над народами Азии.

После поражения японского милитаризма во второй мировой войне в обстановке развернувшегося в стране демократического движения пропаганда подобных ультранационалистических взглядов стала невозможной. Однако с течением времени, по мере того как горький опыт войны стал все дальше уходить в прошлое, в культуре наметилась тенденция «возврата к японским ценностям». И в первую очередь это нашло выражение в литературе.

Стремясь затушевать наиболее одиозные стороны, «японизма», такие, как тэнноистский этатизм и воинствующий милитаризм, послевоенные идеологи этого мировоззренческого комплекса стали представлять его как «духовно-исторический» и «психологический» феномен. Специфика нынешнего этапа возрождения националистических настроений в том, как считает литературовед и социолог Нисикава Нагао, что место прежних, Дискредитировавших себя ценностей и символов единства нации заняли новые символы, подчеркивающие уникальность исторического пути, культуры, общества и даже природы Японии и постулирующие превосходство всего «японского» [11, с. 81].

Появилась общирная литература, исследующая неповторимые особенности японского характера и противопоставляющая «западному рационализму» «японский дух», позволяющий постигать истину «непосредственно, интуитивным» путем. Возникла тенденция романтизации японской художественной традиции, стремление абсолютизировать, рассматривать внеистори-чески ее специфику.

Отдельные националистические идеи стали также скрыты ядром целого конгломерата литературных явлений. В последнее время их можно, в частности, обнаружить в некоторых литературоведческих работах. В 1978 г. один из старейших литераторов Японии, Кобаяси Хидэо, опубликовал фундаментальный труд «Мотоори Норинага». Объект исследования, Мотоори Норинага (1730–1801), был основоположником нового направления в японской филологической науке позднего средневековья и создателем определенной идеологической системы, известной под названием «кокугаку» или «вагаку», т. е. «национальной» или «японской науки». Мотоори Норинага принадлежат многочисленные работы по истории литературы раннего средневековья, а также комментарии к таким шедеврам японской классической литературы, как «Син Кокинсю» и «Гэндзи-моногатари». Трудом всей его жизни является «Кодзикидэн» – комментарий к первой японской хронике – «Кодзики» («Запись о делах древности», 712), в которой наряду с историческими данными были собраны мифы и легенды о создании японского государства и воцарении правящей династии.

Основываясь на некритически воспринятых текстах «Кодэи-ки», Мотоори Норинага и его последователи противопоставили японскую историю и культуру культуре иноземной, на том этапе главным образом китайской. Они создали учение о Японии как о стоящей в центре вселенной стране богов и об императорах как о назначенных самими богами божественных правителях этой страны. Это учение отражало настроения кругов, находившихся в оппозиции к реакционному режиму токугавского сёгуната, официальной идеологией которого было заимствованное из Китая конфуцианство. Сыграв определенную прогрессивную роль во время борьбы за свержение сёгуната в период революции Мэйдзи (1868 г.), оно вместе с тем легло в основу идеологий японского национализма [5, с. 84–86].

Исследование X. Кобаяси, посвященное сложному и неоднозначному творческому наследию основоположника кокугаку, начинается и заканчивается изложением завещания Мотоори Норинага, содержащего его размышления о смысле человеческой жизни. Соглашаясь с Мотоори, X. Кобаяси призывает к интуитивному, иррациональному постижению мира как методу познания, имманентно присущему японской нации. Высокую оценку получает также у X. Кобаяси и метод прочтения древних текстов, выдвигаемый Мотоори, который считал, что их восприятие требует внутреннего зрения, интуитивного вчувство-вания и не может быть раскрыто путем логических рассуждений или анализа фактического материала. Призывая отказаться от «ложного мудрствования», X. Кобаяси тем самым отрицает необходимость научного подхода к изучению истории японского государства, вслед за Мотоори рассматривает «Кодзики» как совершенное выражение «духа Ямато».

Встреченная восторженно частью критиков, книга X. Кобая-си вызвала в то же время ряд возражений со стороны прогрессивных ученых, которые указывали, что данное Мотоори толкование «Кодзики», получившее такую высокую оценку в работе X. Кобаяси, является далеко не бесспорным в свете последних, достижений филологической и исторической науки, что неправильно объявлять истинными только неизменные принципы традиционных мышления и образа жизни, что нельзя с такой категоричностью отрицать значение китайской традиции в истории японской культуры и т. д. [8, с. 61–62].

С нашей точки зрения, наиболее существенный недостаток исследования X. Кобаяси – безоговорочное принятие учения, Мотоори о якобы присущей японцам особой системе мышления, и уникальных особенностях «духа Ямато», отсутствие критической оценки этого аспекта его учения, легшего в основу идеологии «японизма».

В таком подходе X. Кобаяси нетрудно заметить подспудное стремление перекинуть мостик к настоящему и дискредитировать, а если возможно, то и аннулировать как заимствованные, чуждые исконному «духу Ямато» принципы демократического социального устройства, возобладавшие в первые послевоенные годы.

Стремление подчеркнуть национальную исключительность, уникальность японской культуры можно обнаружить и в вышедшей в 1984 г. книге Кониси Дзюнъити «История японской литературы. Древнейший и древний периоды». Говоря во введении о задачах, которые он ставил перед собой в этой работе, автор подчеркивает, что при изложении фактического материала он в основном опирался на исследования своих предшественников и потому видит свою основную заслугу в обосновании гипотезы об особом характере японской литературы [10, с. 30].

Известный американский японовед Д. Кин в своей рецензии на книгу Дз. Кониси совершенно справедливо называет эту «гипотезу» опасной. Ему постоянно приходится сталкиваться, пишет Д. Кин, с «культурным шарлатанством в форме утверждений об „уникальности“ японской культуры или в форме теорий о том, что отношение „японского духа“ к природе характеризуется понятием „гармония“, в то время как на Западе отношение к природе определяется понятием „эксплуатация“» [13]. Чтобы увидеть всю беспочвенность подобных теорий, замечает ученый, достаточно сравнить естественный рельеф местности в сельской Англии с холмами Японии, изрезанными террасами рисовых полей. И тем не менее далеко не новое утверждение о гармонии с природой Дз. Кониси выдвигает как одну из характерных черт японской литературы, присущих только ей. В качестве Других исключительных особенностей Дз. Кониси указывает на особую «лапидарность» японской литературы, на «отсутствие в ней противопоставления человека и природы», «тенденцию к гармонии между индивидом и группой», «взаимозависимость автора и аудитории», «эмоциональность и недосказанность». Следует согласиться с высказанным Д. Кином сомнением, что история литературы, написанная на основе подобных принципов, вполне вероятно, оставит неосвещенными те явления, которые не будут укладываться в эту заранее заданную схему, т. е. исказит подлинную картину исторического развития японской литературы.

Не выдерживает также критики и тезис Дз. Кониси о такой якобы не имеющей параллелей в европейской литературе особенности литературного процесса в Японии, вытекающей из присущего японцам стремления принадлежать к какой-нибудь общности, как наличие большого числа различных литературных объединений и группировок. Желание автора поставить японскую литературу в особое положение и в этом случае оказывается несостоятельным, поскольку история европейской литературы XX в. в значительной степени является историей различных художественных течений, начиная с символизма, дадаизма, сюрреализма и кончая многочисленными современными модернистскими школами и направлениями. Представляется чрезвычайно верным замечание Д. Кина о том, что в японском литературоведении существует тенденция сводить особенности европейской литературы к особенностям литературы XIX–XX вв. Если бы, пишет Д. Кин, Дз. Кониси попробовал сравнить поэзию хайкай с английской поэзией елизаветинской эпохи, он нашел бы значительно больше совпадений, чем различий. Во всяком случае, эти две поэтические системы не настолько несходны между собой, чтобы существующую между ними разницу возводить в принцип [13]. Действительно, японские исследователи, стремящиеся доказать уникальность своей национальной литературы, как правило, забывают о необходимости исторического подхода к оценке тех или иных явлений культуры, сравнивая подчас совершенно несопоставимые стадии развития культурного процесса.

Показывая несостоятельность исходных посылок, положенных в основу работы Дз. Кониси, Д. Кин полагает, что ошибки автора объясняются его недостаточным знакомством с европейской литературой и стремлением к теоретизированию, в котором нет неообходимости при написании истории литературы [13].

Однако ошибки Дз. Кониси, возможно, объясняются значительно более глубокими причинами. Во всяком случае, нельзя пройти мимо того факта, что независимо от намерений автора высказанные им взгляды повторяют многие положения зарождающегося ныне нового «японизма», для которого характерно, в частности, противопоставление «духовной, утонченной» культуры Японии «рационализму» и «бездуховности» Запада.

«В концепции принципиального отличия Запада и Востока, – пишет советский исследователь Б. С. Ерасов, – буржуазное сознание надеется найти выход из дилеммы между капиталом, явно обнаруживающим свою противоречивость и неуниверсальность, и коммунизмом, противостоящим самим основам буржуазного общественного устройства» [2, с. 146]. Иными словами, предпринимается попытка создать внеисторическую – типологию культур, восточной и западной, как двух диаметрально противоположных мировоззренческих систем, уходящих корнями чуть ли не в расовые особенности различных наций. Тем самым искусственно конструируется непримиримое противоречие между восточным и западным «способами мышления» и мироощущением, а следовательно, вольно или невольно ставится под сомнение возможность полного взаимопонимания между различными народами мира. Идеологи неояпонизма, считая причиной пороков, присущих современному японскому обществу, заимствованную европейскую культуру, забывают при этом, что самобытность современной японской культуры есть продукт ее взаимодействия как с культурой континентальной Азии, так и с западной культурой.

Касаясь тенденции противопоставления японской культуры другим культурам мира, японский писатель и критик, генеральный секретарь Японской ассоциации по связям с писателями Азии и Африки Курихара Юкио замечает, что в Японии «есть приверженцы идеи „японской чистоты“ – идеи безусловно реакционной и просто неправильной. Любая национальная культура– это синтез, комплекс разных культурных элементов» [4, с. 3].

Что касается художественного творчества, то одним из первых подобные веяния в духовной жизни страны почувствовал и отразил в своем романе «Семнадцатилетний» («Сэбунтин», 1961) Оэ Кэндзабуро. Герой романа, юноша, остро ощущающий свое одиночество в семье и обществе, мечтает найти дружескую руку, на которую он мог бы опереться. Эту руку ему протягивают люди крайне правых взглядов, и он обретает свой идеал в образе «бессмертного в тысячелетиях, божественного и неприкосновенного» императора. Служение этому символу; единства нации приводит героя к вступлению на путь правого терроризма.

Нельзя не заметить появление в современной японской литературе и другой чрезвычайно показательной тенденции, выражающейся в определенной трансформации темы войны. После второй мировой войны тема расчета с прошлым приняла в Японии форму антивоенного романа. В таких созданных в первое послевоенное десятилетие произведениях, как «Зона пустоты» Нома Хироси, «Огни на равнине» Оока Сёхэй, «Тростник: под ветром» Исикава Тацудзо, «Условия человеческого существования.» Гомикава Дзюмпэй, «Памятник» Хотта Есиэ, дух милитаризма, пронизывавший всю жизнь довоенной Японии, подвергся суровому осуждению. Эта литература напоминала народу о принесенных им бессмысленных жертвах во имя осуществления планов создания «Великой империи Ямато» и предостерегала против повторения ошибок прошлого. Разоблачая освященный именем императора полицейский режим, позволивший военщине развязать войну, она вместе с тем призывала ясех граждан осознать и– свою долю ответственности за трагические события недавнего прошлого. Антимилитаристскую литературу первых послевоенных лет характеризовала острота социального видения и принципиальная критика политики и устоев японского тоталитарного милитаристского государства.

Но с течением времени наряду с этой литературой все больше стало появляться произведений научно-популярной, мемуарной и художественной литературы, в которых наметилось стремление пересмотреть итоги войны в традиционном плане… Конечно, прямое повторение прежних догм воинствующего «японязма» в новой обстановке было невозможно: урок истории – был все еще слишком свеж в памяти, народа. Пример Мисима Юкио, писателя, открыто призывавшего в своем творчестве к общественной деятельности к возрождению милитаризма и тэнноизма, этого двуединого символа веры японских националистов, и. в подтверждение своих взглядов совершившего харакири, пока что остается единичным [1, с. 62–63]. Но было бы неправильно считать, что идейное наследство Мисима исчезло из культурной жизни страны. Более того, произведения Мисима продолжают переиздаваться и изучаться. Можно даже за-метить определенные шаги, предпринимаемые с целью героизации образа Мисима как «последнего самурая Японии». В 1985 г. на Каннском фестивале был отмечен одним из призов японо-американский фильм, посвященный Мисима. Четыре части этого фильма (Красота. Искусство. Действие. Перо и меч), отражающие, по мнению его создателей, этапы жизненного и творческого пути писателя, начинаются и заканчиваются повторением картины последнего дня жизни Мисима, когда он после неудачной попытки поднять путч в «силах самообороны» сделал себе харакири. В роли Мисима выступал Огата Кэи, один из самых популярных киноартистов Японии. Мисима представлен как человек, «одержимый идеями красоты и действия„неудержимого действия» [17, с. 6].